Эпитафии

Милый мой друг. О тебе я не плачу: ты в жизни немало

Радостей знал, хоть имел также и долю скорбей.

Филет Косский

Археанасса-гетера зарыта здесь, колофонянка.

Даже в морщинах у ней сладкий ютился Эрот.

Вы же, любовники, первый срывавшие цвет ее жизни.

Можно представить, какой вы пережили огонь!

Асклепиад

Что, моряки, меня близко к воде вы хороните? Дальше

Надо землей засыпать тех, кто на море погиб.

Жутко мне шуму внимать роковой мне волны. Но спасибо

Вам, пожалевшим меня, шлю я, Никет, и за то.

Посидипп

Архианакт, ребенок трех лет, у колодца играя,

В воду упал, привлечен к ней отраженьем своим.

Мать извлекла из воды его мокрое тельце и долго

Глаз не сводила с него, признаков жизни ища.

Неоскверненными нимфы остались воды; на коленях

Лежа у матери, спит сном непробудным дитя.

Посидипп

Громко засмейся, прохожий, но также и доброе слово

Молви, смеясь, обо мне. Я сиракузец, Ринфон,465

Муз соловей я не крупный, а все ж из трагических шуток

Плющ я особый себе понасрывал для венка.

Носсида

Если ты к песнями славной плывешь Митилене, о путник,

Чая зажечься огнем сладостной Музы Сафо,

Молви, что Музам приятна была и рожденная в Локрах,

Имя которой, узнай, было Носсида. Иди.

Носсида

В этой могиле Феон,466 сладкозвучный флейтист, обитает.

Радостью мимов он был и украшеньем фимел.

Умер, ослепнув под старость, он, Скирпалов сын. Еще в детстве

Славя рожденье его, Скирпал прозванье ему

Дал Евпалама467 и этим прозваньем на дар от природы —

Ловкость ручную его, — предугадав, указал.

Песенки Главки, шутливой внушенные Музой, играл он,

Милого пьяницу он, Баттала, пел за вином, Котала,

Панкала славил… Почтите же словом привета

Память флейтиста-певца, молвите: «Здравствуй, Феон!»

Гедил

Мертвому петуху

Больше не будешь уж ты, как прежде, махая крылами,

С ложа меня поднимать, встав на заре ото сна;

Ибо подкравшийся хищник убил тебя, спавшего, ночью,

В горло внезапно тебе острый свой коготь вонзив.

Анита

Памятник этот поставил Дамид своему боевому,

Павшему в битве коню. В грудь его ранил Арей;

Темной струей потекла его кровь по могучему телу

И оросила собой землю на месте борьбы.

Анита

Маном-рабом при жизни он был; а теперь, после смерти,

Дарию стал самому равен могуществом он.

Анита

Плачу о девушке я Алкибии. Плененные ею,

Многие свататься к ней в дом приходили к отцу.

Скромность ее и красу разгласила молва, но надежды

Всех их отвергнуты прочь гибельной были Судьбой.

Анита

Не допустив над собою468 насилия грубых галатов,

Кончили мы, о Милет, родина милая, жизнь,

Мы, три гражданки твои, три девицы, которых заставил

Эту судьбу разделить кельтов жестокий Арей.

Так нечестивых объятий избегнули мы, и в Аиде

Всё — и защиту себе, и жениха обрели.

Анита

Счастливо путь соверши! Но если мятежные ветры

В пристань Аида тебя, мне по следам, низведут,

Моря сердитых валов не вини. Зачем, дерзновенный,

Снялся ты с якоря здесь, гроба презревши урок!

Леонид Тарентский

Древний годами Ферид, живший тем, что ему добывали

Верши его, рыболов, рыб достававший из нор

И неводами ловивший, а плававший лучше, чем утка,

Не был, однако, пловцом многовесельных судов,

И не Арктур погубил469 его вовсе, не буря морская

Жизни лишила в конце многих десятков годов,

Но в шалаше тростниковом своем он угас, как светильник,

Что, догорев до конца, гаснет со временем сам.

Камень же этот надгробный поставлен ему не женою

И не детьми, а кружком братьев его по труду.

Леонид Тарентский

Прах Марониды здесь, любившей выпивать

Старухи прах зарыт. И на гробу ее

Лежит знакомый всем бокал аттический;

Тоскует и в земле старуха; ей не жаль

Ни мужа, ни детей, в нужде оставленных,

А грустно оттого, что винный кубок пуст.

Леонид Тарентский

Бедный Антикл! И несчастная я, что единственный сын мой

В самых цветущих летах мною был предан огню.

Ты восемнадцатилетним погиб, о дитя мое! Мне же

В горькой тоске суждено сирую старость влачить.

В темные недра Аида уйти бы мне лучше, — не рада

Я ни заре, ни лучам яркого солнца. Увы,

Бедный мой, бедный Антикл! Исцелил бы ты мне мое горе,

Если бы вместе с собой взял от живых и меня.

Леонид Тарентский

Кто тут зарыт на пути? Чьи злосчастные голые кости

Возле дороги лежат в полуоткрытом гробу?

Оси проезжих телег и колеса, стуча то и дело,

В лоск истирают, долбят камень могильный и гроб.

Бедный! Тебе и бока уж протерли колеса повозок,

А над тобою никто, сжалясь, слезы не прольет.

Леонид Тарентский

Похоронен и в земле я и в море — такой необычный

Жребий был Фарсию, мне, сыну Хармида, сужден.

В глубь Ионийского моря пришлось мне однажды спуститься,

Чтобы оттуда достать якорь, застрявший на дне.

Освободил я его и уже выплывал на поверхность,

Даже протягивать стал спутникам руки свои,

Как был настигнут внезапно огромною хищною рыбой,

И оторвала она тело до пояса мне.

Наполовину лишь труп мой холодный подобран пловцами.

А половина его хищницей взята морской.

Здесь на прибрежье зарыты останки мои, о прохожий!

В землю ж родную — увы! — я не вернусь никогда.

Леонид Тарентский

Вы, пастухи, одиноко на этой пустынной вершине

Вместе пасущие коз и тонкорунных овец,

В честь Персефоны подземной уважьте меня, Клитагора

Скромный во имя Земли дружеский дар принеся.

Пусть надо мной раздается блеянье овец, среди стада

Пусть на свирели своей тихо играет пастух;

Первых весенних цветов пусть нарвет на лугу поселянин,

Чтобы могилу мою свежим украсить венком.

Пусть наконец кто-нибудь из пасущих поднимет рукою

Полное вымя овцы и оросит молоком

Насыпь могильную мне. Не чужда благодарность и мертвым;

Также добром за добро вам воздают и они.

Леонид Тарентский

Часто и вечером поздним, и утром ткачиха Платфида

Сон отгоняла от глаз, бодро с нуждою борясь.

С веретеном, своим другом, в руке иль за прялкою сидя,

Песни певала она, хоть и седа уж была.

Или за ткацким станком вплоть до самой зари суетилась,

Делу Афины служа, с помощью нежных Харит;

Иль на колене худом исхудалой рукою, бедняга,

Нитку сучила в уток. Восемь десятков годов

Прожила ткавшая так хорошо и искусно Платфида,

Прежде чем в путь отошла по Ахеронтским волнам.

Леонид Тареитский

«Как виноград на тычину, на этот свой посох дорожный

Я опираюсь. В Аид Смерть призывает меня.

Зова послушайся, Горг! Что за счастие лишних три года

Или четыре еще солнечным греться теплом?»

Так говорил, не тщеславясь, старик — и сложил с себя бремя

Долгих годов, и ушел в пройденный многими путь.

Леонид Тарентский

От Италийской земли и родного Тарента далеко

Здесь я лежу, и судьба горше мне эта, чем смерть.

Жизнь безотрадна скитальцам. Но Музы меня возлюбили

И за печали мои дали мне сладостный дар.

И не заглохнет уже Леонидово имя, но всюду,

Милостью Муз, обо мне распространится молва.

Леонид Тарентский

Щит свой поднявши на помощь Амбракии,470 сын Феопомпа,

Аристагор предпочел бегству постыдному смерть.

Не удивляйся тому: ведь дорийскому мужу не гибель

Жизни его молодой — гибель отчизны страшна.

Дамагет

В бурных волнах я погиб, но ты плыви без боязни!

Море, меня поглотив, в пристань других принесло.

Феодорид

Без похорон и без слез, о прохожий, на этом кургане

Мы, фессалийцы, лежим — три мириады борцов, —

Пав от меча этолийцев или латинян, которых

Тит за собою привел из Италийской земли.

Тяжко Эмафии горе; а дух дерзновенный Филиппа

В бегство пустился меж тем, лани проворной быстрей.471

Алкей Мессенcкий

Здесь почивает Лаида,472 которая в пурпуре, в злате,

В дружбе с Эротом жила, нежной Киприды пышней;

В морем объятом Коринфе сияла она, затмевая

Светлой Пирены родник, Пафия между людьми.

Знатных искателей рой, многочисленней, чем у Елены,

Ласк домогался ее, жадно стремился купить

Миг наслажденья продажной любовью. Душистым шафраном

Здесь на могиле ее пахнет еще и теперь;

И до сих пор от костей, впитавших в себя благовонья,

И от блестящих волос тонкий идет аромат…

В скорби по ней растерзала прекрасный свой лик Афродита,

Слезы Эрот проливал, громко стеная о ней.

Если бы не были ласки ее покупными, Элладе

Столько же бед принесла б, как и Елена, она.

Антпатр Сидонский

Слезы сквозь землю в Аид я роняю, о Гелиодора!

Слезы, останки любви, в дар приношу я тебе.

Горькой тоской рождены, на твою они льются могилу

В память желаний былых, нежности нашей былой.

Тяжко скорбит Мелеагр о тебе, и по смерти любимой

Стоны напрасные шлет он к Ахеронту, скорбя…

Где ты, цветок мой желанный? Увы мне, похищен Аидом!

С прахом могилы сырой смешан твой пышный расцвет…

О, не отвергни, земля, всеродящая мать, моей, просьбы:

Тихо в объятья свои Гелиодору прими!

Мелеагр

Горе! Не сладостный брак, но Аид, Клеариста, суровый

Девственный пояс тебе хладной рукой развязал.

Поздней порой у невесты, пред дверью растворчатой, флейты

Сладко звучали; от них брачный покой весь гремел.

Утром весь дом огласился рыданьями, и Гименея

Песни веселый напев в стон обратился глухой.

Факелы те же невесте у храмины брачной светили

И озаряли ей путь в мрачное царство теней.

Мелеагр

Тир, окруженный водою, кормильцем мне был, а Гадара,473

Аттика Сирии, — край, где появился на свет

Я, Мелеагр, порожденный Евкратом; Хариты Мениппа474

Были на поприще Муз первые спутницы мне.

Если сириец я, что же? Одна ведь у всех нас отчизна —

Мир, и Хаосом одним смертные мы рождены.

А написал это я на дощечке, уж будучи старым,

Близким к могиле своей: старость Аиду сосед.

Если ж меня, старика болтуна, ты приветствуешь, боги

Да ниспошлют и тебе старость болтливую, друг!

Мелеагр

Путник, спокойно иди. Средь душ благочестно умерших,

Сном неизбежным для всех старый здесь спит Мелеагр.

Он, сын Евкратов, который со сладостно-слезным Эротом

Муз и веселых Харит соединял с юных лет,

Вскормлен божественным Тиром и почвой священной Гадары,

Край же, меропам родной, Кос его старость призрел.

Если сириец ты, молви «садам»; коль рожден финикийцем,

Произнеси «аудонис»; «хайре» скажи, если грек.

Мелеагр

Роза уже расцвела, а за нею и белый горошек.

Есть и капуста, Сосил, — сняли впервые ее.

Рыбка сверкает и сыр молодой и посыпанный солью;

Рядом кудрявый латук в листьях роскошных своих.

Что ж мы идти не спешим на берег обрывистый моря,

И, как бывало, Сосил, вдаль не глядим с высоты?

Бакхий и с ним Антиген лишь вчера предавались веселью;

Ныне выносим мы их, чтобы в земле схоронить.

Филодем

Пьянице Аркадиону насыпали холмик могильный

Здесь у дороги — она к городу прямо ведет, —

Двое его сыновей, Доркон и Хармил. А умерший

Кубком огромным вино пил, не мешая с водой.

Полемон