История как вычленение интриги

Будь то рассказ, картина или смешанная форма, книга по истории – это обособленный текст, элемент, произвольно вычлененный в безграничном целом бесконечного континуума истории. Любой исторический труд можно определить как некое обособление. История, как мы говорили выше, исходит из вопроса. Недостаточно показать социальную, научную и личностную укоренённость вопросов и понять, что для того, чтобы вопрос стал историческим, ему обязательно должно сопутствовать хотя бы приблизительное представление о тех документах, которые позволят на него ответить, и о тех действиях, которые следует предпринять, чтобы суметь это сделать. Надо ещё провести различие между теми вопросами, которые ведут к конструированию фактов, и теми, которые вводят в повествование некую интригу².

Ведь далеко не одно и то же – выяснять, имел ли место саботаж на заводах во время Странной войны, или спрашивать, почему распалась Франция в 1940 г. Первый вопрос – сугубо операциональный: я знаю, в каком архиве я найду ответ, и проблема, таким образом, здесь чисто фактологическая. Второй же – гораздо более претенциозный и не является операциональным как таковой. Прежде чем его рассматривать, его нужно подвергнуть сложной обработке, позволяющей выделить в нём вопросы первого типа, т. е. определить последовательные этапы анализа, и неизбежно возникающие подчиненные вопросы (вполне уместен здесь был бы и вопрос о саботаже), а также определить период (до какой даты в прошлом мы собираемся дойти?) и территорию (что будем делать с колониями?). Вся эта работа по конструированию исторического объекта, находящаяся в центре споров, которые ведут в начале исследования научный руководитель с диссертантом, является, несомненно, определяющей. Труд по истории создается, прежде всего, путем вычленения его объекта. Действительно, объектом истории может быть все: материальные предметы, общественные группы, институты, символы, техники, сельскохозяйственное или промышленное производство, формы обмена, территории, виды искусства и т. д. И я перечисляю все это не просто для красного словца: даже самый обыкновенный каталог книжного магазина или доска объявлении с графиком предстоящих защит – всё это перечни, от которых сюрреализмом веет сильнее, чем от стихов Превера. Пожалуйста: вот питание, вот болезни, экономический рост, контрацепция, проституция, праздники, семья во всех своих ипостасях; вот фольклор, общительность, обучение грамоте, дехристианизация – естественно, каждый раз с уточнением места и времени. А вот здешнее крестьянство и тамошняя буржуазия, имущественные состояния и города, рабочие и стачки, колокола и рыбная ловля. Вот, наконец, наука и техника, книги, газеты и журналы, тысячи разных форм искусства. Могу поклясться чем угодно, что нет такого сюжета, который не мог бы стать объектом истории.

Тем не менее, историк не может заниматься историей всего сразу: он должен выбирать. Его выбор является отчасти произвольным, ибо все происходит в континууме истории, где нет ни абсолютного начала, ни абсолютного конца. Но выбор этот неизбежен, ведь иначе история просто растворяется.

Именно это обособление и эта организация исторического текста вокруг того или иного вопроса, который его структурирует, и описываются, в первом приближении, понятием интриги, которое мы заимствовали у П. Вейна и X. Уайта, хотя у них это понятие имеет несколько иной смысл. Оставим на минутку вопрос о его применимости к картинам и воспользуемся им для того, чтобы показать, как общее видение будущей книги выступает и принципом конструирования, и принципом объяснения истории¹.

ИСТОРИЧЕСКАЯ ИНТРИГА

ИНТРИГА КАК КОНФИГУРАЦИЯ

Для историка определить интригу значит, прежде всего, очертить контуры своей темы. Он никогда не находит последнюю в готовом виде: ему приходится ее конструировать, формировать с помощью некоего первоначального и основополагающего акта, который можно обозначить как построение интриги (emplotment – в американской литературе).

Создание интриги начинается с вычленения объекта, с определения его начала и конца. Выбор хронологических границ – это не отмежевание возделываемого поля, а определение тех изменений, которые мы намерены объяснять, и, следовательно, того вопроса, на который собираемся отвечать. От вычленения интриги зависит смысл истории. Рассказ о войне 1914 г., который начинается в 1871 г. и кончается в 1933 г., не может считаться историей той же самой войны, что и рассказ, начинающийся 1914-м г. и заканчивающийся мирными договорами 1919 г. Точно так же при изучении истории браков во Франции с начала века до 1960-х гг. мы должны ставить вопрос о переходе от брака по выбору родственников (но было ли так всегда и везде? и как вообще это делалось?) к браку по любви. А если бы мы дошли в изучении этого вопроса до 1990-х гг., то тогда наша история стала бы историей кризиса этого института. Иными словами, хронологическое вычленение является также выбором в пользу той или иной интерпретации. Когда Ф. Фюре решает поместить историю Французской революции в рамки целого века, и даже с лишним, с 1770-го по 1880 г., то уже тем самым он предлагает другое видение этого события¹.

Создание интриги касается также персонажей и сцен. Интрига и есть выбор актеров и эпизодов. В любой истории имплицитно заключены список персонажей и перемена декораций. Если говорить все о той же войне 1914 г., то очевидно, что интрига не может быть одинаковой, если мы рассматриваем тыл, женщин, стариков, детей или же если мы ограничиваемся одними солдатами. Точно так же генеральская интрига не тождественна солдатской. И история будет иметь несколько разный смысл в зависимости от того, что мы решим обследовать: госпитали и кладбища или же только траншеи и министерства.

Построение интриги позволяет также судить о том уровне, на котором располагается историк: он может видеть свою интригу с более или менее близкого расстояния. Ему приходится выбирать, так сказать, фокусное расстояние и разрешающую способность своих линз. Действительно, любая история всегда может быть рассказана с большим или меньшим количеством деталей. Её всегда можно пересказать по-другому; к ней всегда можно добавить какие-то уточнения, подобно тому, как можно расширить или сократить сцену в спектакле и ввести дополнительных актеров. В этом смысле «нарративный дискурс [...] по сути своей неполон, поскольку любое повествовательное предложение допускает возможность пересмотра его последующим историком». Или, если воспользоваться географической метафорой П. Вейна, мало сказать, что историк никогда не составляет полной карты всего событийного среза, довольствуясь картой своих собственных маршрутов, к этому нужно добавить также, что, он выбирает и её масштаб.

Конструирование интриги есть основополагающий акт, с помощью которого историк вычленяет особый объект в бесконечной событийной канве истории. Но в этом выборе заключено гораздо большее: он участвует в создании фактов как таковых¹.

Изолированный факт не существует. Именно в процессе изучения он изолируется и одновременно конструируется в качестве отдельного факта, рассматриваемого под особым углом зрения. Событие – не место, где можно побывать; оно представляет собой пересечение нескольких вероятных маршрутов, и поэтому к нему можно подходить с разных сторон, придавая ему всякий раз разное значение. Один и тот же факт, участвуя в создании разных интриг, имеет разную ценность, значимость и значение. П. Вейн берёт в качестве примера войну 1914 г. Если я беру военную историю войны, то оборона Вердена, без сомнения, является для меня важнейшим событием. Но она называется включенной в серию других сражений, куда входят также Марна, Шампань в 1915 г., Сомма, Шемен де Дам и вместе с ними свидетельствует о бесперспективности стратегии. В этой истории грипп «испанка» является побочной сюжетной линией. Напротив, в демографической истории войны «испанка» была бы важнейшим фактом; тогда встал бы вопрос о том, как именно она была связана с войной, а битва при Вердене фигурировала бы уже только в плане её потерь в целом меньших, чем потери при Шарлеруа и на Марне. В социально-политической истории войны Верден, наоборот, вышел бы на первый план: символическое значение, сразу же закрепившееся за этим городом, державшим на правом берегу Мёзы оборону, к которой военных вынудили политики; место этого сражения в общественном мнении; мясорубка, через которую одна за другой прошли все французские армии, а это значит, что ни одно другое сражение не было пережито столькими фронтовиками, — все это придает данному событию поистине решающее значение. Отбор фактов, их конструирование, та сторона, с которой они рассматриваются, а также значение, которое им придается, суть переменные, зависящие от избранной интриги. Событие, как говорит П. Рикёр, есть переменная величина интриги².

Разворот интриги, таким образом, определяет конфигурацию исторического произведения и даже его внутреннюю организацию. Отобранные элементы включаются в общий сценарий через серию тщательно разработанных эпизодов и мизансцен. Проще всего расставить эти элементы по хронологии, но в таком хронологическом расположении нет ничего необходимо заданного. Его можно усложнить за счёт обращения к flash-back³, можно сыграть на множественности времен и провести обследование различных областей, которые объединены этой хронологией, создать широкую панораму, последовательно представляющую различных актеров и различные сцены. Та или иная история войны 1914 г. прекрасно может, к примеру, сначала рассмотреть по очереди армию и тыл, выяснить соотношение наличных сил, стратегических концепций, морального состояния фронтовиков, а затем обратиться к экономике военного времени, снабжению, солдатским семьям, наконец, к культуре военного времени. В какой-то момент этой истории придется связать вместе все эти элементы, показать совпадения или конфликты между ними и соотнести их с перипетиями внутренней политики, дипломатии и исходом сражении. Однако это лишь один из возможных сценариев, один из вариантов интриги в числе прочих.