Литература

Блюм Г. Психоаналитические теории личности. М., 1996.

Джонс Э. Жизнь и творения Зигмунда Фрейда. М., 1998.

Ермаков И. Д. Психоанализ литературы. М., 1999.

Жельвис В. И. Поле брани: Сквернословие как социальная проблема. М., 1997.

Колотаев В. А. Поэтика деструктивного эроса. М., 2001.

Лакан Ж. Значение фаллоса / / Лакан Ж. Инстанция буквы в бессознательном, или Судьба разума после Фрейда. М., 1997.

Лапланш Ж., Понталис Ж.‑Б. Словарь по психоанализу. М., 1996.

Левин Ю. И. Об обсценных выражениях русского языка / / Анти‑мир русской культуры: Язык. Фольклор. Литература / Сост. Н. Богомолов. М., 1996.

Леви‑Строс К. Мифологики. Т. 1 Сырое и приготовленное. М.; СПб., 1999.

Лотман Ю. М. Феномен культуры / / Учен. зап. Тартуского ун‑та, вып. 463, 1978.

Мелетинский Е. М. Культурный герой / / Мифы народов мира. Т. 2. М., 2000.

Плуцер‑Сарно А. Седой шалун: Штрихи к портрету Ю. М. Лотмана / / На посту, 2, 1998.

Плуцер‑Сарно А. Некодифицированные спиртные напитки в поэме В. В. Ерофеева "Москва‑Петушки" / / Логос, 4, 2000.

Райх В. Анализ характера. М., 1999.

Руднев В. П. Введение в прагмасемантику "Винни Пуха" / / Винни Пух и философия обыденного языка. Изд. 3‑е, исправл., доп. и перераб. М., 2000.

Руднев В. П. Ноги в культуре / / Руднев В. П. Метафизика футбола: Исследования по философии текста и патографии М., 2001 (в печати).

Руднев В. П. Модальности, характеры и механизмы жизни / / Московский психотерапевтический журнал, 1, 2001.

Салецл Р. (Из)вращения любви и ненависти. М, 1999.

Сорокин В. Собр. соч. в 2 т. Т. 2. М., 1998.

Соссюр Ф. де. Курс общей лингвистики. М., 1998.

Успенский Б. А. Мифологический аспект русской экспрессивной фразео‑логиии / / Анти‑мир русской культуры: Язык. Фольклор. Литература / Сост. Н. Богомолов. М., 1996.

Фрейд 3. Введение в психоанализ (Лекции). М., 1989.

Фрейд 3. Анализ фобии пятилетнего мальчика / / ФрейдЗ. Психология бессознательного. М., 1990.

Фрейд 3. По ту сторону принципа удовольствия / / Там же, 1990.

Фрейд З. Достоевский и отцеубийство / / ФрейдЗ. Художник и фантазирование. М., 1994.

Фуко М. О трансгрессии / / Танатография эроса. СПб., 1994.

Фуко М. Это не трубка. М., 1999.

Шпильрейн С. Деструкция как причина становления / / Логос, 5, 1995

Freud S. Inhibitions, symptom and anxiety / / Freud S. On Psychopathology. N‑Y., 1981.

Rank О. Das Trauma des Geburt und seine Bedeutung fur Psychoanalyse. Leipzig, 1929.

В. П. Руднев, доктор филологических наук, ответственный секретарь литературно‑философского журнала «Логос», член Профессиональной Психотерапевтической Лиги.

Язык и тело

1. К познанию потаенного

Язык, реализующийся в речи, и тело человеческое связаны органично и навсегда. Связь между этими двумя сущностями носит глубинный характер. Действительно, язык как некоторая абстрактная система формируется и хранится именно в теле человека, в его головном мозге. Артикуляционные органы человеческого тела материализуют языковую систему, отчуждают ее, т. е. выводят из тела и тем самым делают эту систему доступной восприятию другим человеком. В свете этого язык как вторичная сущность исходит из человека, он же и возвращается к нему в виде имен, покрывающих не только окружающее пространство, но и самого человека. Если говорить в этой связи о человеческом теле, то оно представляет собою по сути единство многих составляющих, называемыхто частями, то органами, то членами. Каждое из этих составляющих сам же человек и наделил именами, словами, и в такой предметно‑языковой соотнесенности они и хранятся в сознании людей. Лексическая микросистема обозначений частей человеческого тела является, несомненно, одной из древнейших в любом языке.

Развитие человеческой цивилизации шло в направлении выработки общественной морали. Разумеется, общественная мораль – категория историческая, и для каждой эпохи характерна, как принято считать, своя мораль. Однако кое‑что в сформировавшейся общественной морали остается, так сказать, на все времена. В число констант морали входит отношение общества к телу человека, в частности к открытию его отдельных частей миру и к языковому обозначению этих частей. Общественная мораль, как правило, позволяет "раскрывать" лишь часть человеческого тела – так называемый телесный "верх". На телесный "низ", состоящий из органов, выполняющих экскреторную и мочеполовую функции, общественная мораль давно наложила табу. Запрет этот заключается в том, что телесный "низ", согласно предписанию общественной морали, оказывается доступен обзору лишь самому владельцу тела и, таким образом, остается и должен оставаться скрытым от общества. Разумеется, ограниченно, в известных ситуациях, этот ярус может быть открыт и для других лиц. Запрет на открытость потаенных частей тела совершенно естественно переносится и на запрет языковой: общественная мораль не допускает прилюдного называния этих частей тела и связанных с ними действий. Таким образом, каждый человек, если иметь в виду его тело, носит в себе одновременно и свободу, и запрет. Разумеется, предметно‑языковых запретов, о которых здесь идет речь, придерживается далеко не все общество: в отдельных его слоях и запретное может стать открытым.

Однако же большая часть человеческого общества придерживается выработанного табу, итак, вероятно, это будет всегда. Эта часть человечества, если вести речь о языковом плане проблемы, зная с детства систему запретных слов, так и будет сохранять ее на "периферии" сознания, в потаенных "уголках" памяти. Для таких людей это были, есть и будут самые низкочастотные, самые редко употребляемые или же вовсе никогда неиспользуемые слова. Здесь будет сохраняться дистанция между знанием и употреблением соответствующих слов и выражений. Однако от этого значение и значимость таких слов нисколько не уменьшится. Напротив, "потаенные" объекты, о которых мы здесь говорим, и слова, которыми они обозначаются, вызывают и у одной, и у другой части общества особый интерес, показателем чего является процесс активного "языкового расширения" (термин А. Солженицына) на базе субстантивных доминант и связанного с ними глагольного слова. "Языковое расширение" выражается прежде всего в активном вовлечении лексических доминант указанной сферы в словообразовательный, фразеологический и синтаксический процессы, а также в поисках средств преодоления запрета введением замены народного слова иноязычным (чаще всего латинским или греческим, а в жаргонной сфере – и иным), подыскиванием многочисленных лексических метафор, основывающихся то на признаке формы предмета (resp. части тела), то на его внешнем виде, то на функции, то на характере движения и т.д. Продукт языкотворчества в одних случаях в большей, в других – в меньшей мере представляет собой "потаенную" часть языка, и словаря в частности. Важно отметить, что "потаенные" слова и выражения более, чем какие‑либо другие, оказались вовлеченными в "стратегию" ругательств и оскорблений – проявление отношений, без которых общество нежилой не сможет никогда жить (см., например, об особенностях инвективной стратегии в сербско‑хорватском и русском языках соответственно: Ermen 1996; Жельвис 1997). Общество сделало их "бранными" и, следовательно, "неприличными", "непристойными".

Поэтому не случайно рассматриваемое нами лексическое "благо", создаваемое народом, являющееся продуктом его языкотворчества, традиционно находило да и поныне находит "куцее" отражение в словарях. Так было по крайней мере еще в XIX в., хотя и тогда понимали важность и необходимость собирания и анализа всего народного словаря, всех текстов традиционной народной культуры, без купюр (срав. у русских фольклорные записи А. Н. Афанасьева, у сербов – В. Караджича и некот. др.). В конце XIX в. переводчик древнеиндийскогоэротико‑философского сочинения "Камасутра"Ват‑сьяяны Р. Шмидт жаловался на то, что многие места книги он просто не решается переводить на немецкий язык. И он находит выход – переводит их на… латинский язык! (Vatsyayana 1897, 97 и далее, 170 и далее). И это, как тогда казалось, один из способов ненарушения общественной морали. Таким образом, один язык помогает другому спасти мораль века!..

Однако Р. Шмидт в этом отношении был, по‑видимому, "последним из могикан". Уже начало XX в. демонстрирует нам очевидную раскованность по крайней мере в науке – этнографии, языкознании, фольклористике и др. Укажем хотя бы на то, что с 1904 г. начинает выходить знаменитая серия "Anthropophyteia" – "Ежегодник по собиранию и исследованию фольклора об истории развития половой морали", появляются и другие издания. Видимо, это воодушевило выдающегося языковеда И. А. Бодуэна де Куртенэ на научный подвиг, когда он взялся за подготовку третьего издания "Толкового словаря живого великорусского языка" В. И. Даля и включил туда некоторые из "непристойных" слов и выражений, которые не попали в прижизненное издание составителя словаря (Даль 1904; также изд. 4‑ое, 1912). Об этой стороне редакторской деятельности И. А. Бодуэна де Куртенэ и о содержании включенных им слов и выражений хорошо написал недавно Б. И. Осипов в обширной статье, опубликованной в труднодоступном издании "Трудов Сегед‑ского университета" (Осипов 1991, 31‑49). Этот автор справедливо отмечает, что "отражение указанного пласта лексики в бодуэновском издании далев‑ского словаря далеко не полно, а в отдельных случаях содержит и неточности. Отсутствуют субъективно‑оценочные образования от'непристойныхслов', отсутствуют семантические дериваты, да и морфемные приведены очень ограниченно. Почти не представлена фразеология, содержащая такого рода лексику" (Осипов 1991, 31‑32).

В отечественной науке лишь в последней трети XX в. стали появляться редкие работы, затрагивающие этот деликатный материал и эту проблему. К тому же эти работы выходили не в Советском Союзе, а в других странах – например, исследования Б. А. Успенского и Н. И. Толстого (см.: Успенский 1983, 33‑69; 1987, 37‑76; Толстой 1985, 431‑437). Лишь в конце XX в., начиная с так называемой перестройки в СССР, социально раскованное общество раскованно стало проявлять себя и в языке: запрет на "непристойные" слова и выражения, удерживавшийся длительное время, был нарушен; появились писатели, без ограничений обращающиеся к "непристойным" словам, к мату (об этом см., например: Дуличенко 1994, 221‑232). Вслед за этим бурно стала проявлять себя и "бранная" лексикография: потоки списков потаенных слов и наспех составленные словари русского мата заполонили книжный рынок. Обстоятельный анализ и оценка их дана автором настоящего словаря в разделе "Матерный словарь как феномен русской культуры. Русская непристойная лексика в словарях XIX‑XX вв.". По существу к этой оценке нечего добавить. По этой же причине мы не будем касаться здесь этого вопроса, а скажем лишь, что в этом потоке "бранных" изданий профессионализмом выделяется, пожалуй, только один словарь: "Русская заветная идиоматика" А. Н. Баранова и Д. О. Добровольского (см.: Баранов, Добровольский 1995). Врочем, база данных А. Плуцера‑Сарно, как указывают сами авторы, была одним из его источников. "Бранная" лексикография лишь начинает формироваться, и потому и в этом издании не удалось избежать некоторого схематизма в разработке и интерпретации материала. Для наших целей важно было бы кратко рассмотреть вопрос о том, какова ситуация с собиранием и лексикографической обработкой потаенных слов и выражений в других славянских языках.