То же самое касается и ситуаций развода. Нет сложнее и мучи­тельнее жизни в подвешенном состоянии, когда супруг (супруга) ушел и не ушел. Довольно часто муж (или жена), который ушел из дома к другому человеку, не говорит ясно о том, что уход оконча­телен, появляется дома, иногда ночует, живет на два дома, что-то обещает. Такие ситуации могут длиться месяцами, а иногда и го­дами. Никакие новые отношения не могут развиваться, посколь­ку незавершенные предыдущие отношения никогда не позволят развиться новым. Работы горя не было, расставание не было опла­кано и отношения не завершились.

Ребенку очень тяжело находиться с оставшимся родителем, ко­торый ждет возобновления отношений. В это время у родителя могут появляться временные партнеры, родитель может начать манипулятивную борьбу за возвращение супруга, включая в борь­бу и ребенка. Еще хуже, когда ушедший родитель напрочь забыва­ет о своем ребенке, как будто его и не было. Ребенок надеется хотя бы на то, что родитель позвонит, скучает и никак не может сми­риться с тем, что его бросили. В таком случае психологическая помощь очень сильно затруднена, ребенок все равно будет ждать и надеяться. Единственный способ — разыскать с помощью род­ственников и даже милиции исчезнувшего родителя и объяснить ему о вреде подобного поведения для психики ребенка.

5. Низкая самооценка ребенка, отсутствие веры в собственные силы и несформированность навыков решения жизненных про­блем.

При низкой самооценке любое травмирующее событие воспри­нимается как уничтожение Я. Человек начинает думать о том, что это именно с ним такое могло случиться, что почему-то с другими людьми этого не происходит. Особенно ярко это проявляется в слу­чаях насилия (сексуального в том числе) и при разводах. Самое пер­вое, что страдает — это самооценка.

Мы уже говорили о том, что степень травматизации зависит от того, насколько длительными было травмирующее событие и от того, насколько своевременно ребенок получил помощь. Еще раз хотелось бы отметить, что травма сама по себе не проходит. Если ребенку вовремя не оказать помощь, то травма уходит глубоко внутрь, вытесняется, но не проживается. Хотелось бы еще раз под­черкнуть, что поведение ребенка не всегда указывает на наличие переживаний. Часто ребенок ведет себя как обычно, даже может весело играть, но это не означает, что ему «все равно».

Насилие над ребенком. Поговорим о насилии, которое не все­гда поддается идентификации именно как насилие. Мы привык­ли считать насилием физические побои, но часто не признаем насилием пренебрежение потребностями ребенка или системати­ческие унижения и оскорбления ребенка.

235

Насилием принято считать жестокое обращение с ребенком, которое наносит вред физическому или психическому развитию ребенка, угрожает его развитию или жизни. Различают четыре общих типа жестокого обращения с детьми: 1) физическое наси­лие; 2) сексуальное насилие; 3) пренебрежение потребностями ребенка; 4) эмоциональное насилие.

Физическое насилие — нанесение ребенку физических травм и телесных повреждений, применение жестоких физических на­казаний. К физическому насилию относят принуждение к упо­треблению наркотических веществ, алкоголя, медицинских пре­паратов и токсичных веществ.

К физическому насилию относят и такой его редко распозна­ваемый подвид, как синдром Munchausen by proxy, который за­ключается в том, что человек, обязанный заботиться о ребенке, выдумывает фиктивную болезнь или провоцирует заболевание, вследствие чего ребенок подвергается неприятным и часто вред­ным медицинским вмешательствам [20; 2].

Если ребенок пришел в школу с синяками, то следует обратить на это самое пристальное внимание. Как правило, подобные слу­чаи не однократны. На наличие систематических избиений ука­зывают следующие признаки [см. 2]:

• необъяснимая отсрочка в обращении родителя и ребенка за помощью в медицинское учреждение;

• в сообщаемой истории имеются противоречия;

• история несовместима с физическими травмами;

• получение повторных подозрительных травм;

• родители переносят ответственность за травму на других лиц;

• родители объясняют, что ребенок сам виновен в полученных повреждениях;

• ребенок многократно помещался в различные учреждения для лечения травм;

• ребенок обвиняет родителей или опекуна в нанесении по­вреждений;

• родители в детстве подвергались насилию;

• родитель демонстрирует нереалистические и преждевремен­ные ожидания по отношению к ребенку.

И. А. Алексеева и И. Г. Новосельский отмечают, что при встре­чах со специалистами родители таких детей не только не проявляли сочувствия к переживаниям и боли ребенка, озабоченности послед­ствиями травмы, но и обвиняли своих детей, давали крайне нега­тивные, зачастую утрированные оценки их поведения: «воровка», «врун», «лгун», «слюнтяй» и т.д. Они трактовали помыслы детей как корыстные, в рассказах практически не звучало понимания ребенка, внимания к его потребностям, переживаниям, трудно­стям [2].

236

Важным фактором оценки серьезности случая является харак­тер эмоционального реагирования ребенка. При реальном наси­лии дети испуганы, тревожны, боятся встречаться с родителями, ожидают наказания за раскрытие случившегося, часто опасаются, что после встречи с родителями их перестанут защищать (так как родители объяснят, за что они их наказали), ожидают негативного отношения к себе.

Дети, которые наговаривают на родителей, в большей степени стараются подчеркнуть тяжесть своего положения, вызвать сочув­ствие к себе, сгущают краски. Однако в этих ситуациях эмоцио­нальные реакции, как правило, не соответствуют рассказам, час­то дети, описывая жуткие нападения на них, не испытывают стра­ха перед родителями, увлекаются рассказом, получают удоволь­ствие от внимания слушателей.

Сексуальным насилием в самом общем виде считается «вовле­чение зависимых, незрелых детей и подростков в сексуальную ак­тивность, которую они не полностью осознают, на которую они не могут дать информированное согласие или которая нарушает социальные (общественные) табу на семейные роли» [цит. по: 2]. К сексуальному насилию относятся не только собственно ис­пользование детей для удовлетворения сексуальных потребностей взрослого человека или в коммерческих целях, но также и подав­ление сексуальности путем ограничения нормального сексуального развития и естественного интереса к сексуальной стороне жизни, а также специальная эротизация детей.

Другими словами, часто встречающиеся в семьях запреты на исследование собственного тела у детей, ужас родителей и суро­вые наказания, когда подростка «ловят» на мастурбации, шуточ­ки сексуального характера, которые отпускает отец или дядя в ад­рес взрослеющей дочери, эротически окрашенные игры с ребен­ком, вхождение в ванную комнату, когда подросток моется, роди­теля противоположного пола — все это является насилием и, к сожалению, очень распространено.

Последствия сексуального насилия крайне тяжелы и в основ­ном касаются сфер самосознания (низкая самооценка, самоува­жение и самопринятие) и сфер общения (проблемы в отношениях с противоположным полом).

Сексуальное насилие отягощается обычно тем, что ребенку не оказывается немедленная помощь, хотя это совершенно необхо­димо. Кроме того, часто сексуальное насилие совершается близ­кими людьми: отцом, братом, дедушкой, — что заставляет ребен­ка разрываться между любовью и агрессией. Резко отрицательная реакция близких на ситуацию — все это также формирует чувство вины у ребенка, который считает себя виноватым в том, что про­изошло.

237

Чувство вины формируется и поддерживается следующими факторами [2J:

1. влияние социальных стереотипов и мифов, один из которых состоит в том, что жертва сама провоцирует насилие в свой адрес: «шла ночью», «накрасилась», «вызывающе одета», «выпила», «сама с ним заигрывала», «не хотела бы — никто ее не изнасиловал бы». Вероятно, миф о том, что насилие совершается в ответ на прово­кацию, носит защитный характер — тому, кто так думает, кажет­ся, что «если не провоцировать, это не может произойти ни со мной, ни с моей семьей»;

2. недовольство своим поведением во время насилия (не ока­зала достаточного сопротивления);

3. часто встречающееся у детей и подростков любопытство, интерес к сексуальной сфере, исследование собственного тела;

4. личные отношения с насильником (большая часть сексуаль­ных посягательств совершается знакомыми);

5. взрослый — авторитет для ребенка или подростка, он «все­гда прав», и если при этом «произошло что-то постыдное», то ви­новатым в сознании ребенка оказывается он сам;

6. положительные физиологические ощущения, которые могут возникать во время сексуальных посягательств;

7. драматические реакции родителей («непоправимое горе», «случилось что-то стыдное, об этом никому нельзя рассказать»).

Самые тяжелые последствия возникают, когда насилие совер­шает родной человек (отец, отчим, который воспитывал с детства, брат или дедушка).

Инцест случается во всех слоях общества и во внешне благопо­лучных семьях тоже. Драматизм ситуации увеличивается тем, что мать «не замечает» насилия. Даже если ребенок прямо говорит об этом, ему не верят. К чувству вины добавляется ощущение преда­тельства со стороны еще одного близкого человека, и ребенок ока­зывается в полной изоляции. Надо сказать, что очень часто чув­ство вины и стыда формируется самим насильником, который за­пугивает ребенка тем, что если кто-то узнает, то рассердится на насильника и его посадят в тюрьму, все узнают тайну их отноше­ний, мама расстроится и т.д. Таким образом, перекладывается от­ветственность на ребенка, который «волен» решать судьбу насиль­ника и свою собственную.

И еще один момент, который напрямую связан со следующими двумя способами насилия над ребенком: пренебрежением потреб­ностями ребенка и эмоциональным насилием. Ребенок уверен, что взрослый всегда прав, что тот не может ошибаться и делать плохие вещи, а если не прав, то в этом все равно виноват ребенок. Эта психология насилия лежит в основе нынешней системы воспита­ния и взращивалась она веками.

238

Пренебрежение потребностями ребенка определяется как неспособность родителей обеспечить развитие ребенка в следую­щих аспектах: здоровье, образование, эмоциональное развитие, питание, кров и безопасные условия проживания [2].

Под эмоциональным насилием понимается неспособность ро­дителя или другого лица, заботящегося о ребенке, обеспечить под­ходящую для ребенка доброжелательную атмосферу; оно включает действия, оказывающие неблагоприятное влияние на эмоциональ­ное здоровье и развитие ребенка: ограничения его активности, ос­корбления, осмеяния, угрозы и запугивания, дискриминацию, не­приятие и другие нефизические формы враждебного обращения [2].

От физического насилия, включая и сексуальное, эти два вида отличает лишь способ, который взрослый использует, чтобы под­чинить себе волю ребенка, уничтожить его как личность. Воспи­танные в духе насилия, главным постулатом которого является утверждение, что дети всегда и во всем должны слушаться взрос­лых, сами психологи подчас с трудом идентифицируют насилие как насилие.

Например, можно ли назвать насилием такую сцену: ребенок совершил проступок, когда без спроса покинул двор и вышел на улицу; мать и отец в течение двух часов терпеливо объясняли ре­бенку, что он поступил скверно, не предупредив их о том, что ухо­дит со двора, что мать беспокоилась и переживала, так как не на­шла его на условленном месте; ребенка попросили извиниться, однако его простое извинение не было принято, так как родители посчитали, что оно идет не от сердца, а выполнено формально; в течение еще получаса ребенку объясняли, что он неблагодарный и не достоин таких славных родителей, которые только и делают, что пекутся о его благополучии; только увидев слезы на лице ре­бенка, измученного почти трехчасовой пыткой, и посчитав их при­знаком искреннего раскаяния, родители ушли на кухню пить чай, а ребенок долго еще плакал, чувствуя себя маленьким и гадким.

Или: можно ли назвать насилием, когда родители, естественно в самых благородных целях, залезают в ящики стола ребенка, на­водят там порядок, а заодно и читают письма и дневники? Ребен­ка не обязательно бить, можно добиться полного послушания пу­тем систематического уничтожения воли и активности ребенка и подавления его эмоциональной сферы, запрещая чувствовать боль, обиду, злость и гнев. Алиса Миллер называет воспитание без фи­зических избиений «насилием в бархатных перчатках».

Так как же отличить насилие от помощи ребенку в ориентирах в мире?

Все, что зиждется на следующих принципах, будет насилием.

1. Взрослые выступают по отношению к детям не в роли слуг, а в роли господ.

239

2. Взрослые, подобно богам, судят, что справедливо, а что нет.

3. Взрослые часто гневаются (хотя их гнев порожден их же соб­ственными внутренними проблемами, о чем они не знают).

4. Вину за свои проблемы взрослые возлагают на ребенка.

5. Взрослые полагают, что родителей всегда следует защищать.

6. Взрослые думают, что живая душа ребенка представляет для них опасность.

7. Взрослые стремятся как можно скорее «обезволить» ребен­ка.

8. Вообще, воспитатель полагает, что нужно как можно раньше начать «воспитывать» ребенка, чтобы он не заметил и не разгадал намерения взрослого [50, с. 185— 186].

Опираясь на эти постулаты, детям прививают следующие ус­тановки, которые прочно входят в жизнь ребенка и порой оста­ются с ним на всю жизнь, заставляя в свою очередь так же воспи­тывать своего ребенка в духе насилия.

1. Неукоснительное исполнение обязанностей способно поро­дить любовь.

2. Запретами можно убить ненависть.

3. Родители априори заслуживают уважения только потому, что они родители.

4. Дети априори не заслуживают ни малейшего уважения.

5. Послушание делает сильным.

6. Чрезмерное самоуважение вредно.

7. Заниженная самооценка способствует хорошим отношени­ям с людьми.

8. Ласковое обращение с ребенком («слепая любовь») оказыва­ет на него пагубное воздействие.

9. Удовлетворение потребностей ребенка также плохо влияет на него.

10. Суровое обращение — наилучший способ сделать ребенка жизнестойким.

11. Неискренняя благодарность лучше искренней неблагодар­ности.

12. Главное — благопристойное поведение, а не подлинные ощущения.

13. Родители не перенесут причиненной им обиды, и Бог же­стоко покарает за это ребенка.

14. Тело есть нечто грязное и омерзительное.

15. Бурное проявление чувств вредно.

16. Родители — совершенно невинные создания, напрочь ли­шенные каких-либо неконтролируемых инстинктов.

17. Родители всегда правы [50, с. 187— 188].

Вряд ли какой-то родитель скажет, что он специально уродует своего ребенка. Нет, он скажет, что делает все «из лучших побуж­

240

дений», «во благо ребенка», «для того, чтобы ребенок вырос силь­ным и стойким ко всем жизненным невзгодам».

На самом деле в основе такого поведения родителей стоит стремление удовлетворить свои неосознанные потребности:

1. заставить других страдать за собственные унижения;

2. получить возможность на кого-то изливать отрицательные эмоции, вытесненные в детстве в подсознание;

3. иметь под рукой живое существо — объект для манипулиро­вания;

4. не допустить прорыва вытесненного в подсознание в созна­ние, т.е. не позволить лишить себя иллюзии относительно соб­ственного, якобы счастливого детства (это выражается опять-таки в неосознанном желании подтвердить правильность родительских принципов воспитания путем их применения на собственных де­тях);

5. уйти от страха неизвестности, которую несет с собой свобода;

6. убить живое начало в душе ребенка (в своей душе оно уже вытравлено);

7. отомстить за перенесенную душевную боль [50, с. 82].

Алиса Миллер в двух своих книгах «Драма одаренного ребен­ка» и «Вначале было воспитание» подробно рассматривает меха­низмы передающегося из поколения в поколение насилия. Пси­хологам настоятельно рекомендуется изучить эти книги, посколь­ку масштабы насилия над детьми велики. Для того чтобы пони­мать как работать с родителями и почему часто они не понимают и не слышат рекомендаций психолога, нужно разобраться в при­роде, в основах насилия, которое они применяют по отношению к ребенку.

Пример. Анжелику на прием к психологу привела мать, ин­теллигентная женщина с хорошими манерами. Основная жалоба была на сильные головные боли у девочки, которые сопровожда­лись галлюцинациями. Мать очень боялась, что это признаки ши­зофрении, которой страдали ее племянники от двух родных бра­тьев.

Анжелике было 13 лет, это была очень худенькая, бледная де­вочка, нервная и очень эмоциональная. Она держалась очень скромно, старательно отвечала на вопросы, после каждого ответа вопросительно смотрела на мать. Сказала, что ее ничего не беспо­коит, только головные боли. Мать была очень напугана, поэтому она согласилась на работу с психологом.

Постепенно выяснилась следующая картина их жизни: мать жила вдвоем с дочерью, с мужем она развелась 10 лет назад. Отец присутствовал в жизни девочки, и очень активно. О нем она гово­рила с большим почтением и любовью. Он был большим началь­ником, имел другую семью и обязательно два раза в неделю посе­

241

щал дочь. Мать была юристом, имела обширную частную практи­ку и была на хорошем счету. Девочка — единственный ребенок и у отца, и у матери. Девочкой все время занимались, она заканчива­ла музыкальную школу, ее водили на концерты и в музеи, летом она отдыхала на море. Сама Анжелика производила впечатление очень послушного ребенка, но с необъяснимыми, как рассказала мать, выходками, которые время от времени выливались в то, что девочка могла уйти из дома и пропасть на несколько часов. Потом она не могла объяснить, где была, говорила, что гуляла, но мать ей не верила и думала, что та связалась с дурной компанией и воз­можно принимает наркотики. Мать просила психолога разузнать, где на самом деле девочка бывает. Время от времени Анжелика прогуливала школу, и опять-таки никто не знал, где она пропада­ет, а она говорила, что в Третьяковской галерее.

Во время работы с психологом девочка очень старалась понра­виться, с большой готовностью отвечала на вопросы, рисовала и все делала очень правильно. Свою радость она активно демонст­рировала. Однако у психолога складывалось ощущение, что Ан­желика не присутствует на занятиях — она как будто была в дру­гом мире. Любимым занятием ее было чтение, она читала «запо­ем», с чем мать боролась: прятала книги, запрещала, нагружала делами и учебой, но ничего не помогало. Друзей у Анжелики не было, она не гуляла после школы, а шла домой или исчезала в не­известном направлении.

Мать не скрывала своей системы воспитания и даже гордилась ею. Главным постулатом было то, что ребенка нужно приучать с детства к лишениям и трудностям, чтобы закалить его характер. Она хотела, чтобы от девочки, «как от стенки грох», отскакивали все оскорбления и несправедливости. Для этого она планомерно приучала Анжелику противостоять оскорблениям, которые мать называла «горькой правдой». Эта «горькая правда» состояла в том, что девочка должна была очень хорошо понимать, что по сути своей она порочная и никчемная, что у нее нет никаких талантов и она всем в этой жизни, абсолютно всем обязана матери и отцу. У нее дурные наклонности, и только неусыпное бдение родителей (ма­тери) позволило ей пока еще хорошо учиться в школе. Отец вто­рил матери и ласково приговаривал, что Анжелика пока еще не человек и даже не полчеловека, а так, зародыш, поэтому она не должна думать, что знает, что хорошо, а что плохо для нее, она должна целиком и полностью подчиняться, так как родители же­лают ей добра. Любое отступление от правил каралось расследо­ванием и последующим внушением о порочности любых самосто­ятельных порывов.

Результат такого воспитания был следующим: Анжелика была очень не уверена в себе, считала себя глупой и некрасивой, бо­

242

лезненно боялась сделать вообще что-нибудь самостоятельно, очень боялась отца, боялась, что он ее бросит, считала, что ее родители самые лучшие в мире, была им благодарна, жила в ил­люзорном мире книг, совсем не ориентировалась в реальном мире, не умела контактировать со сверстниками — они ее пре­следовали и унижали. В довершение всего она стала страдать сильными головными болями. Анжелика нашла выход в болез­ни, причем такой, какой боялась ее мать, — она не могла больше выносить насилие. Это, к счастью, дало результаты: мать действи­тельно испугалась и ослабила узду. Не рассказывая о пути выздо­ровления девочки, коротко опишем семьи матери и отца.

Мать была незаконнорожденной, третьей в семье. Два ее брата всегда презирали и насмехались над ней. Ее отец жил на два дома и имел еще шестерых детей от официальной жены. Мать Анжелики всегда чувствовала свою ущербность, они жили очень бедно и все отдавали первой семье во искупление. В семье девочки считались лишними и бестолковыми. Отец мог прийти домой, разложить на столе еду и не спеша поглощать ее, а голодные дети стояли и смот­рели, как он ест. Если они пытались стащить кусочек, он бил их по рукам. Мать подъедала объедки и кормила ими детей. В семье ца­рил культ сурового, но справедливого отца, о котором никто не смел даже подумать плохо.

Бабка Анжелики потеряла свою мать в возрасте двух лет и вос­питывалась в чужой семье. Когда ей было 16 лет, тетка продала ее богатому начальнику — деду Анжелики, который был старше ее на 30 лет.

Отец Анжелики в возрасте двух лет потерял мать и воспитывал­ся у чужих людей, которые заставляли его ухаживать за своими детьми. В возрасте 14 лет он сбежал из дома и скитался по стране. Он сделал себя сам и очень гордился этим. Он мало успел полу­чить материнской любви, а ненависть впитал в полной мере. Он искренне любил свою дочь, но не представлял себе воспитания без насилия.

Работа психолога, имеющего дело с насилием «в бархатных пер­чатках», трудна и малоэффективна, поскольку воспитывать нуж­но самих воспитателей. Только осознав, как именно воспитывали его самого, и пожалев своего забитого и несчастного ребенка, «су­ровый и справедливый» воспитатель сможет наконец увидеть все в истинном свете.

Посттравматический стресс в результате миграции. За по­следние десятилетия в России появилось много семей, приехав­ших из бывших союзных республик. Среди них есть как вынуж­денно перемешенные лица (ВПЛ), которых переселили в резуль­тате этнополитических конфликтов, так и люди, покинувшие свои родные места из-за дискриминации и в поисках лучшей матери­

243

альной жизни. Многие их них живут общинами в многонаселен­ных центрах компактного проживания. Другие размещены в част­ном секторе городов и сел у друзей или родственников. Кто-то ус­троился в крупных городах самостоятельно. Несмотря на годы, прошедшие после переселения из родных мест, люди до сих пор не оправились от тяжелых материальных и человеческих потерь. Во время вооруженных конфликтов многие потеряли родных и близких, дом, который строили всю жизнь, родину, которую все­гда считали своей.

Мы имеем дело с двумя видами травм у детей и подростков (Сарджвеладзе, Беберашвили, Джавахишвили, Махашвили, Сар­джвеладзе) [71].

Первый тип — травма, полученная на основе непосред­ственного, личного опыта во время бомбежек, плена, потери близ­кого человека и т.д. Это травма детей — очевидцев травмирующе­го события.

Второй тип — травма, характерная для всей популяции ВПЛ. Это травма социального уровня, которая специфическим об­разом преломляется в подрастающем поколении.

Пример первого типа травмы. Девочка 10 лет стала домаш­ним тираном и постоянно контролировала свою мать и старшего брата во всем: она должна была знать, где в каждый конкретный момент находятся ее близкие. Оказалось, что в возрасте двух лет она была свидетелем того, как под бомбежкой к ним в убежище бежал ее старший брат. Она пережила страшное потрясение, ког­да мать кричала от страха, не в силах помочь сыну. Этот не изжи­тый страх преломился в невроз контроля за близкими.

Пример второго типа травмы. Дезадаптация уже взрослой 18-летней девушки. Живя в Москве почти 10 лет, она после вы­нужденного переезда из Ташкента не смогла найти своего места в социуме и постоянно грезила прошлым счастливым детством, в котором все было чудесно. Ее родители так и не нашли хорошей работы и не смогли накопить себе на жилье, и жизнь этой девуш­ки остановилась на тех ее первых восьми годах, когда они жили в Узбекистане. Показательно, что будучи русской, девушка ненави­дела русских и русский образ жизни.

Школьный психолог в основном имеет дело с беженцами, ко­торые живут в урбанистической среде. По сравнению с людьми, расселенными в специально организованных центрах, они нахо­дятся в лучшем материально-бытовом положении, у них больше возможностей пользоваться благами городской жизни и они мень­ше испытывают чувство оторванности и изолированности от об­щества. Но им гораздо труднее переработать тяжелую травму, пре­одолеть душевный кризис, так как они лишены поддержки «бра­тьев по несчастью». У них сильнее выражен страх одиночества и

244

потери собственной идентичности. Эта категория беженцев стоит перед жестким выбором: или они должны отказаться от привыч­ных традиций и социальных норм и ассимилироваться с «чужой» культурой и ценностями, или же сохранить самобытность и найти свою «нишу» для того, чтобы вновь утвердиться в обществе.

Нодар Сарджвеладзе и другие специалисты, работавшие в те­чение четырех лет с ВПЛ, отмечают, что разбросанные в городах беженцы острее испытывают проблемы адаптации. Чувствуя себя «белыми воронами», они вынуждены приспосабливаться к соци­альным требованиям «чужой» культуры.

Перечислим социально-психологические феномены, пре­пятствующие включению беженцев в социум новой страны и культуры.

1. Изолированность и отверженность от общества. С од­ной стороны, пережившие невзгоды и лишения чувствуют свою исключительность, непохожесть на других, своеобразную гордость за свои уникальные переживания, с другой стороны, само обще­ство усиливает эти тенденции. Согласно распространенному мне­нию, жертва должна вызывать сочувствие. В действительности же отношение к жертве нередко разбавлено скрытой агрессией, ос­нованной на вере в «справедливый мир» — человек в конечном итоге получает то, что заслужил: если ты потерял имущество — не надо быть ротозеем, если тебя изнасиловали — не надо ходить в короткой юбке, и т.д. Люди невольно сторонятся жертвы, как буд­то боятся «заразиться» от нее несчастьем. Некоторые родители, например, запрещают своим детям играть с травмированными детьми, садиться с ними за одну парту. Центры расселения бежен­цев зачастую воспринимаются остальным обществом как резер­вация, что еще больше подчеркивает их изолированность.

2. Виктимность. Это чувство жертвенности, восприятия себя как жертвы. Жертвой становится пострадавший, который пользу­ется тем, что испытал несчастье. Восприятию себя как жертвы со­путствует проявление таких негативных свойств, как зависимость, безответственность, пассивность.

3. Общество в роли спасителя. Упрочению позиции жертвы способствует общество, выступающее в роли спасителя, избави­теля. Часто сама жертва наделяет свое социальное окружение функ­циями спасителя и требует от него помощи. Спасителем становятся государственные структуры, непосредственное окружение пост­радавшего, гуманитарные организации, оказывающие помощь попавшим в беду людям.

Пример 1. В школу пришел мальчик 12 лет, беженец из Гру­зии. На уроках он совсем ничего не делал, просто сидел и смотрел в окно. По школе ходили слухи о том, что его семья претерпела страшные лишения. Все учителя и администрация выступали в

245

роли спасителей и, жалея мальчика, не требовали с него никаких заданий. За исключением одной учительницы, которая обратилась к психологу с просьбой посмотреть, что на самом деле происходит с подростком. Мальчик действительно переживал посттравмати­ческий стресс, связанный с потерей дома, друзей и родных, как и его родители, которые были заняты всецело идеей возвращения в Грузию, хотя объективно это было невозможно, по крайней мере в ближайшие годы. Они, как и мальчик, рассматривали свое пре­бывание в России как временное, поэтому на контакты с учителя­ми и психологом не шли. Благодаря совместным усилиям психо­лога и учителей постепенно было преодолено отношение мальчи­ка к себе и к нему со стороны учителей как к жертве, с него стали требовать выполнение заданий и включили активно в жизнь шко­лы, что позволило ему через год найти себе друзей и адаптироваться в классе. Хотя его реабилитация затруднялась не пережитым по­сттравматическим синдромом его родителей, которые не хотели признавать изменения в их жизни свершившимся фактом.

Пример 2. В центре реабилитации беженцев долгое время получала психологическую помощь мать пятерых детей, которая оказалась в Москве с мужем. Их жизнь не сложилась так, как им хотелось бы, муж оставил женщину с детьми и исчез. На момент обращения в службу она была тяжело больна, не имела прописки, жилья и стабильного заработка. Жила с двумя детьми у родствен­ников, которые держали ее из жалости. Троих детей она отправи­ла родителям. До тех пор пока служба оплачивала ее проживание, психологическую помощь, выплачивала субсидии на детей, жен­щина все больше и больше погружалась в болезнь и в свои тяже­лые переживания. В какой-то момент было принято решение на­чать программу по прекращению субсидий для нее, что позволи­ло женщине постепенно отказаться от роли жертвы и перестать рассчитывать только на помощь благотворительных и государ­ственных организаций.

4. Образ врага. Несправедливо угнетенный ищет виновного в своей тяжелой участи и невольно создает образ врага. И если рань­ше во время травмирующего инцидента черты врага приписыва­лись только реальному противнику, теперь, когда противник да­леко, происходит обобщение и перенос этого феномена уже на непосредственное социальное окружение.

5. «Проигравший в войне». Этот феномен особенно выражен среди мужчин. Осознание попранного достоинства в связи с тем, что они не смогли отразить действия врага и обеспечить безопас­ность семьи, вызывает болезненные чувства беспомощности и самоуничижения, а нереализованная агрессия создает почву для усиления реваншистских тенденций. Многие из них избегают по­лезной активности, все свое время проводят в бессмысленной су­

246

ете, считая, что не должны тратить себя на «мелочи», но призваны «служить более высоким идеалам», например «победе над врагом и возвращению на родину». В действительности такая установка формирует пассивную жизненную позицию, сковывает соци­альную активность, что в свою очередь еще больше снижает их социальный статус [71].

Работа с детьми, пережившими травму. Если травма получе­на недавно, то оказание психологической помощи эффективно. Чем скорее ребенок получает помощь, тем успешнее и быстрее будут преодолены последствия травмы. Если травма произошла давно и была вытеснена, а в результате диагностики или консультирования было обнаружено посттравматическое расстройство, то доступ не­посредственно к травме будет заблокирован. И тогда приходится работать с симптомами и общим укреплением Я ребенка. Это мо­жет быть связано с ранним сексуальным единичным насилием, когда оно было совершено любимым отцом, или, например, с насиль­ственной смертью близкого человека на глазах у ребенка.

При работе с детьми могут быть использованы различные ме­тоды: рисунки, игры, фантазирование, поделки, сочинение рас­сказов, сказок, релаксация, медитация, драматургия и т.д. Выбор метода зависит от предпочтений консультанта. Эти методы с яр­кими примерами и приемами описаны в книге Вайолент Оклен­дер «Окна в мир ребенка». В ней содержится масса конкретных упражнений.

Перечислим основные принципы и замечания, которые следует учитывать при работе с деть­ми, получившими психологическую травму.

1. Прежде чем работать с ПТС, нужно убедиться, что травмиру­ющие факторы нейтрализованы. Например, если ребенок подвер­гается физическому или сексуальному насилию, то это насилие следует прекратить любыми доступными средствами с привлече­нием органов милиции, опеки, общественности и т.д.

2. Для того чтобы облегчить специфические страхи детей, свя­занные с травмой, необходимо дать им возможность задавать воп­росы и честно на них отвечать [14]. Взрослые нередко боятся затра­гивать темы, связанные со смертью, болезнью, терактами и т.д., свидетелями или участниками которых были дети. Они считают, что это будет лишний раз травмировать ребенка. На самом деле воз­можность говорить о своих страхах и боли является способом про­живания травмы. Нежелание взрослых обсуждать события, привед­шие к травме, связаны с их собственными страхами и их собствен­ной болью, также не нашедшими выхода. Вайолет Оклендер счита­ет, что если ребенок смог вынести реальные переживания, то он в состоянии вынести и воспоминания о пережитом. При работе с ре­бенком могут быть использованы различные способы десинсиби-

247