1. Ступенчатая последовательность психофизического бытия

Шелер, утверждал, что особое положение человека может стать для нас ясным только тогда, когда мы рассмотрим все строение биопсихического мира, исходя при этом из ступеней психических сил и способностей, постепенно выявленных наукой. Далее приведем анализ психических ступеней от низших до более совершенных сделанный Шелером.

Самую нижнюю ступень психического, которое, объективно (вовне) представляется как "живое существо", а субъективно (внутри) - как "душа", образует бессознательный, лишенный ощущения и представления "чувственный порыв". Как показывает уже само слово "порыв", в нем еще не разделены "чувство" и "влечение", которое как таковое всегда обладает специфической целенаправленностью "на" что-то, например на пищу, половое удовлетворение и т.д.; простое "туда" (например, к свету) и "прочь", безобъектное удовольствие и безобъектное страдание, суть два его единственных состояния.

Эту первую ступень становления души. как она представляет в чувственном порыве, мы можем и должны отвести уже растениям. Чувственный порыв растения соотнесен с его средой, с врастанием в среду по направления "вверх" и "вниз", к свету и к земле. Согласно детальным исследованиям голландского ботаника Блау растения нельзя приписывать никаких специфических тропизмов⁵, никакого ощущения и даже зачатков рефлекторной дуги, никаких ассоциаций и условных рефлексов, и именно поэтому - никаких "органов чувств". Вызванные раздражением движения, которые раньше связывали с этими феноменами, оказались частью общих движений роста у растений.

Из всего того, что у животного мы называем жизнью влечений, у растения есть только общий порыв к росту и размножению, включенный в "чувственный порыв". Потому растение яснее всего доказывает, что жизнь по своей сути не есть воля к власти (Ницше), ибо у растения у растения нет никаких спонтанных поисков пищи, и даже при размножении нет активного выбора партнера.

Сущностное направление жизни, которое обозначается словом "растительная", "вегетативная" - есть порыв направленный вовне. Поэтому применительно к растению Шелер говорит об "экстатическом" чувственном порыве, чтобы обозначить это тотальное отсутствие свойственного животной жизни обратного сообщения состояния органов некоторому центру, это полное отсутствие оборачивания жизни к себе самой. Ибо сознание начинается с примитивной re-flexio⁶ ощущения, причем ощущения сопротивления первоначальному спонтанному движению, выступающему по тому или иному поводу. Но уже в растительном существовании находится прафеномен выражения, определенная физиогномика внутренних состояний растений: чахлое, крепкое, пышное, жалкое и т.д. "Выражение" как раз и есть прафеномен жизни, а отнюдь не воплощение атавистических⁷ целевых действий, как думал Дарвин. Можно сказать, что растение в более высокой степени, чем животное, оказывается порукой единства жизни в метафизическом смысле и постепенности становления всех видов формообразования жизни в замкнутых комплексах вещества и энергии. Безмерно переоцененный дарвинистами и теистами принцип полезности оказывается совершенно неприменим как к формам, так и к способам поведения растения. Формы лиственных растений указывают еще более настойчиво, чем богатство форм и красок животных, на игру фантазии и чисто эстетических регулирующий принцип в глубинах неведомого корня жизни.

Я считаю, что хотя морозные узоры на окнах тоже можно рассматривать как игру фантазии, но это отнюдь не самодостаточно. Существуют законы кристаллизации и распределения температур, которыми объясняются "причуды природы" на оконном стекле. В живом мире тоже существуют свои законы куда более сложные, называемые Дарвином "принципом полезности", и хотя человек не может до конца объяснить механизм их действия, нельзя так легко сбрасывать их со счетов. Что же касается "богатства форм и красок", то известно, что растения и примитивные формы жизни появились существенно раньше животных (около 2000 млн. лет назад), тогда как первые ящеры, рыбы и млекопитающие появились в мезозойскую эру около 180 млн. лет назад, а следовательно, время эволюции растений существенно больше чем у животных. Если же рассмотреть наиболее поздний вид млекопитающего - человека (менее 1 млн. лет), то здесь мы встретим еще куда меньшее разнообразие, которое современные исследования полностью объясняют все тем же принципом полезности Дарвина (речь идет о расовой классификации).

Далее Шелер утверждает, что эта первая ступень внутренней стороны жизни, чувственный порыв, имеет место еще и в человеке. Человек соединяет в себе все сущностные ступени наличного бытия вообще, а в особенности - жизни, и по крайней мере в том, что касается сущностных сфер, вся природа приходит в нем к самому концентрированному единству своего бытия. Органологически именно "вегетативная" нервная система, регулирующая прежде всего распределение питания, представляет в человеке растительное начало.

Второй сущностной формой души, следующей за экстатическим чувственным порывом в объективном порядке ступеней жизни, следует назвать инстинкт - весьма спорное, темное по своему толкованию и смыслу слово. Для начала определим инстинкт исходя из так называемого "поведения" живого существа. Поведение живого существа есть, во-первых, предмет внешнего наблюдения и возможного описания, а во-вторых, оно должно происходить в некотором ритме. Так, например, животное что-то осмысленно подготавливает к зиме или готовиться к откладыванию яиц, хотя можно доказать, что данному индивиду еще не случалось переживать сходные ситуации и что при этом исключены оповещения, традиция, подражание и копирование со стороны сородичей: оно ведет себя так, как, согласно квантовой теории, ведут уже себя электроны, "как если бы" оно предвидело будущее состояние. Следующим, третьим, признаком инстинктивного поведения является то, что оно реагирует лишь на такие типично повторяющиеся ситуации, которые значимы для видовой жизни как таковой, а не для особого опыта индивида. Инстинкт всегда служит виду, своему ли, чужому ли, или такому, с которым собственный вид находится в важном жизненном отношении. Этот признак резко отделяет инстинктивное поведение, во-первых, от "самодрессировки" путем "проб и ошибок" и всякого обучения, во-вторых, от использования рассудка ; то и другое обладают прежде всего индивидуальной полезностью, а не полезностью для вида. Поэтому инстинктивное поведение никогда не является реакцией на особое содержание окружающего мира, меняющегося от индивида к индивиду, но всякий раз есть лишь реакция на совершенно особую структуру, типичное для вида упорядочение возможных частей окружающего мира. Этой полезности для вида соответствует далее, в-четвертых, то, что инстинкт в своих основных чертах врожден и наследственен, причем как специфицированная способность поведения, а не только как общая способность приобретения способов поведения, каковой, естественно, является и приручаемость, дрессируемость и смышленность. Наконец важным признаком инстинкта является то, что он представляет собой поведение, независимое от числа проб, которые делает животное, чтобы освоиться с ситуацией; в этом смысле его можно охарактеризовать как изначально "готовое".

Без сомнения, инстинкт - более примитивная форма психического бытия и процесса, чем сложные душевные образования, определенные ассоциациями. Таким образом, его нельзя свести - как полагал Спенсер - к наследованию способов поведения, основывающихся на привычке и самодрессировке. Мы можем показать, что психические процессы, следующие ассоциативной закономерности, так же и в неравной системе локализованы значительно выше, чем инстинктивные способы поведения. Кора головного мозга предстает в сущности органом диссоциации⁸ по отношению к биологически более единообразным и более глубоко локализованным способам поведения, т.е. она не является органом ассоциации. Но инстинктивное поведение нельзя сводить к автоматизации разумного поведения. Творческая диссоциация, а не ассоциация или синтез отдельных частей есть основной процесс развития жизни. Если попытаться психически истолковать инстинктивное поведение, то оно представляется в качестве неразрывного единства предварительного знания и действия, так что знания никогда не бывает больше, чем одновременно входит в ближайший шаг действия.

Среди двух способов поведения - "привычного" и "разумного", которые оба первоначально выходят из инстинктивного поведения, привычное - третья психическая форма, которую мы различаем, представляет собой ту способность, которую мы называем ассоциативной памятью. Мы должны признать ее за всяким живым существом, поведение которого медленно и постоянно меняется на основе более раннего поведения того же рода и меняется жизненно полезным, то есть осмысленным образом, так что каждый раз степень, в какой его поведение становиться более осмысленным, находиться в строгой зависимости от числа опытов или так называемых пробных движений. То, что животное позднее повторяет движения, оказавшиеся удачными для удовлетворения какого-либо позитивного влечения, чаще чем движения, не приведшие к успеху, и есть тот основной факт, который мы называем принципом "проб и ошибок". Там, где мы находим такие факты, мы говорим об упражнении и о приобретении привычек или же о самодрессировке. Во всей растительной жизни нет ничего подобного, и она на это не способна, так как не имеет обратной связи состояний органов с некоторым центром, т.е. не имеет ощущений. И основу всей памяти составляет (названный так Павловым) "условный рефлекс". Далее оказалось, что почти нет ассоциаций, на которые не оказывал влияния интеллект. Нет такого случая, чтобы переход от случайной ассоциативной реакции к смысловой реакции постоянно возрастал в строгом соответствии с числом опытов.

Принцип памяти действует в какой-то мере у всех животных и представляет собой непосредственное следствие появления рефлекторной дуги, отделения сенсорной системы от моторной. С первого момента появления этот принцип тесно соединяется с подражанием действиям и движениям на основе выражений аффекта и сигналов сородичей. "Подражание" и "копирование" суть лишь специфически того влечения к повторению, которое первоначально действует применительно к собственным способам поведения и переживания и представляет собой, так сказать, движущую силу всей репродуктивной памяти. Только благодаря соединению обоих явлений и образуется "традиция" - важный момент, привносящий к биологическому наследованию совершенно новое измерение - определение поведения животного через прошлую жизнь сородичей. Известный "прогресс" возможен уже благодаря традиции. Но всякое подлинно человеческое развитие основывается, в сущности, на все возрастающем оттеснении традиции. В ходе человеческой истории сила традиции все более и более убывает. Действенность ассоциативного принципа в построении психического мира означает вместе с тем упадок инстинкта и свойственного ему "смысла", равно как и прогресс в централизации и одновременной механизации органической жизни. Она означает, далее, все возрастающее освобождение органического индивида от привязанности к виду и от неадаптирующейся жесткости инстинкта. Ибо лишь благодаря прогрессу этого принципа индивид может приспосабливаться ко всякий раз новым. т.е. нетипичным для вида ситуациям; тем самым он перестает быть всего лишь точкой пересечения процессов размножения.

Где бы ни порождала природа эту новую психическую форму ассоциативной памяти, она всегда одновременно вкладывала уже в первые зачатки этой способности корректив ее опасностей. И этот корректив есть не что иное, как четвертая сущностная форма психической жизни - принципиально еще органически скованный практический интеллект. В тесной связи с ним возникаю способность к выбору и избирательное действие. Живое существо ведет себя разумно, если оно без пробных попыток или же без всякий раз добавляющихся новых проб осуществляет смысловое - "умное" либо же хотя и не достигающее цели, но явно стремящееся к ней, то есть "глупое" поведение по отношению к новым ситуациям, нетипичным для ни для вида, ни для индивида. При интеллектуальном поведении существуют признаки предвосхищения, например, на определенной ступени оптического созерцания. Для этого продуктивного мышления всегда характерно предвосхищение, предварительное обладание новым, никогда не переживавшимся фактом (хитрость, изворотливость).

Достигли ли животные, в особенности высшие человекообразные обезьяны, шимпанзе, описанной тут ступени психической жизни - по этому поводу в науке царит запутанный и неразрешенный спор. Этот спор не утихает с тех пор как Вольфганг Келер опубликовал в "Докладах Прусской Академии наук" результаты своих многолетних опытов с шимпанзе. Опыты Келера состояли в том, что между целью влечения животного (например плодом, допустим, бананом) и самим животным воздвигали все более сложные препятствия и предметы, способные служить "орудиями" (ящики, веревки, палки и т.д.), а затем наблюдали, сумеет ли животное достигнуть цели своего влечения, и если да, то как и, предположительно, при помощи каких психологических функций. Коротко можно сказать, что здесь, по видимому, присутствуют зачатки практического интеллекта. Чего действительно нет у животного, так это предпочтения в выборе между самими ценностями - например, полезного в ущерб приятному - независимо от отдельных конкретных вещей как благ. В области всего аффективного животное даже намного ближе человеку, чем в отношении интеллекта; дарение, примирение, дружбу и тому подобное можно найти уже у животных.