Тема 4. Архетип морской стихии в русской романтической лирике

В мировой культуре символика водной стихии имеет универсальный семантический код, имеющий архаические истоки. М. Элиаде пишет о символизме водной стихии: «Воды символизируют универсальную совокупность потенциально возможного...»⁷². Воде в мифологических системах отводится важная роль как в процессе сотворения мира, зарождения жизни, так и во время разрушения космоса. Говоря об универсализме «морского» мотивного комплекса, В. Н. Топоров раскрывает истоки метафорического сближения человеческой души и моря⁷³. В русской романтической лирике мотивный комплекс моря является одним из магистральных, раскрывая образные представления о космосе и хаосе, универсуме и человеческой душе

Метафорическое сближение человека с челноком, а жизни с морской стихией широко представлено в русской романтической лирике. Так, в элегии Пушкина «Кто, волны, вас остановил…» (1823), в его послании «Завидую тебе, питомец моря смелый…» (1823) метафорическое сближение микрокосма души и морской стихии нацелено на отрицание гибельной праздности и на утверждение духовной свободы. В элегическом послании Пушкина «К морю» (1824) автор переносит характеристики морской стихии на свой внутренний мир: «Бродил я тихий и туманный». В создании образа моря ведущим выступает семантика первозданных ритмов, противопоставленных ограниченностям земного мира: «твои отзывы», «бездны глас». Диалог человека и моря позволяет создать особую медитативную и исповедальную тональность. Лейтмотив «свободы» объединяет образы Наполеона, Байрона и автора, оттеняя его духовное томление. Элегическая грусть возникает как результат осознания того, что идеал духовной свободы в человеческом мире неосуществим.

Элегия Жуковского «Море» (1821) построена на гармонических звуковых и лексических повторах, которые служат акустическим выражением гармоничного авторского мировосприятия. Уже в лирическом зачине акцентирована онтологическая глубина и универсальность моря: «Безмолвное море, лазурное море». Доминантой лирического текста выступает концепт универсальности: «наполнено ты», «сладостной полное жизни». Вопрошания в тексте обращены одновременно и к морской стихии, и к душе, нацеливая на поиск источника жизни, на самопознание: «Чем дышит твоя напряженная грудь?». Происходит антропологизация и индивидуализация морской стихии: сначала море выступает как «необъятное лоно» вселенской жизни, а затем оно метафорически сближается с человеческой грудью. Образ моря акцентирует онтологическую антитезу дольнего и горнего миров, актуальную для человека, и одновременно снимает ее через сопричастность раю сладости:

Таинственной, сладостной полное жизни,

Ты чисто в присутствии чистом его⁷⁴.

В элегии Жуковского, с одной стороны, морская стихия предстает как человек, с другой – человек предстает как морская стихия, мироздание. Лирический пейзаж получает метафизическое и символическое углубление: море становится проекцией универсума, фокусируя в себе сопричастность горнему миру («светом горишь») и хаосу («темные тучи»). Через конфликт, борение должны пройти микрокосм и макрокосм, чтобы обрести всеединство. Если в лирике Тютчева бездна оттеняет призрачность космоса, то у Жуковского стихия становится одним из этапов вечного становления космоса. В элегии Жуковского утверждается мировоззренческий принцип духовного единства мира.

В лирическом цикле Жуковского «Из альбома, подаренного гр. Растопчиной» (1837) в изображении морской стихии проявляется антологическая традиция, которая была очень значимой в западноевропейской и русской поэзии. В эпитафии «Надгробие юноши», которая является «вольным» переводом из греческой антологии И.-Г. Гердера, образный ряд морской стихии раскрывает античное мироощущение, проникнутое острым осознанием быстротечности человеческой жизни, всесилия рока: «по волнам ненадежныя жизни», «бессильный пловец», «волны умчали меня». В эпитафии происходит метафорический перенос образных деталей моря на сферы земной жизни и смерти. Судьба героя служит индивидуальным выражением общечеловеческой доли. Уязвимость личностного бытия подчеркивается в третьем стихе эпитафии тем, что образный ряд человека обрамляется образным рядом бури: «Буря нежданно восстала; хотел я противиться буре…». Драматизм данной эпитафии усиливается в связи с тем, что гибнет юный человек. В цикле, который проникнут рефлексией по поводу смерти Пушкина, эпитафия получает дополнительное ценностное звучание, подчеркивая быстротечность юности, мечтания и надежды которой гибнут в повседневной жизни.

Схожая антологическая образность представлена и в эпитафии «Мы» (1824) А. Дельвига, стихи которой построены на смысловом и ритмическом контрасте, подчеркивающем ограниченность человеческого разума и хрупкость человеческой жизни: «Бурей гонимый наш челн по морю бедствий и слез…». Личное местоимение множественного числа задает лирической теме универсальный, родовой характер. Данная эпитафия характеризуется фрагментарностью и афористичностью развития лирической темы, которая раскрывает иллюзорность, драматизм человеческой жизни:

Счастие наше в неведеньи жалком, в мечтах и

безумстве:

Свечку хватает дитя, юноша ищет любви⁷⁵.

Метафора «житейские волны», обозначающая земное странствие бессмертной души, широко представлена в лирике Тютчева, в частности, в его раннем «Послании Горация к Меценату, в котором приглашает его к сельскому обеду» (1818). В данном послании раскрывается барочное образное представление о бушующем жизненном море, вбирающем в себя реки и ручьи индивидуальных судеб и играющем ими.

В философской элегии Тютчева «Как океан объемлет шар земной…» (1830) возникает метафорическое сближение ночной и водной стихий, акустические проявления которых подчеркивает поэт: «звучными волнами», «то глас ее». Образ «челна» в данном поэтическом тексте получает особый мифопоэтический смысл. Ночь «просит» человека совершить паломничество к своим первоистокам. «Неизмеримость темных волн» позволяет лирическому субъекту пережить акт самопознания. Плавание по океану вселенной помогает лирическому субъекту Тютчева как выразителю человеческого рода почувствовать органичную связь с Творцом. Одинокий человек в лицезрении ночи уподобляется Адаму, в нем воскрешаются мистические воспоминания, интуитивная память о хаосе, предшествовавшем созданию мира. Тютчев метафизически углубляет смысл метафоры «море жизни». Лирический субъект отстраняется от драмы земной истории и приобщается к ее предвечной основе.

В позднем фрагменте Тютчева «Волна и дума» (1851) ритмический строй подчеркивает тональность прибоя-отлива, характерную и для мыслительной деятельности человека. Подвижность и цикличность водной стихии акцентирована в звуковых и лексических анафорах, в синтаксическом параллелизме. В сравнении со свободной морской стихией человек представлен «мыслящим тростником». Лирический субъект Тютчева стремится обрести «забвение» и одновременно универсализм в морской стихии.

Морская стихия в лирике Тютчева выражает свободу и мировой универсум, что мы видим в таких произведениях, как «О волна моя морская…» (1852), «Как хорошо ты, о море ночное…» (1865). В обоих поэтических текстах образ моря синтезирует черты космоса и хаоса, а лирический субъект как выразитель человеческого рода предстоит морской стихии и обретает чувство полноты бытия. В элегии «О волна моя морская…» море символизирует собой вселенную на всех этапах ее жизни: хаос, преображение, волнение, эсхатологическая буря и покой. Лирический субъект стремится преодолеть свою надломленность, одиночество через сопричастность морской стихии.

В элегии «Как хорошо ты, о море ночное…» образ «сиянья» обрамляет в композиционное кольцо лирический текст. Динамика морской стихии многогранно отражена на всех уровнях поэтического текста: ритмически (четырехстопный дактиль с укороченной четвертой стопой); синтаксически (параллелизм, сравнения, сопоставления, однородные члены); лексически (повторы, синонимические замены). Динамику морской стихии проявляют магистральные образные ряды, прежде всего образный ряд света: «Здесь лучезарно – там сизо-темно…». Тютчев использует библейский образ «зыби», который придает лирическому контексту торжественность и дополнительную экспрессию. Морская стихия открыта горней сфере, «чутким звездам». Возникает пороговая ситуация, связанная с тем, что лирический субъект чувствует утрату собственной индивидуальности. В рассмотренных элегиях возникает новый поворот в развитии мотива слияния человека с беспредельным: лирический субъект Тютчева стремится обрести универсальность не в ночной бездне, не в хаосе, а в стихии вечного становления и обновления мира.

В лирическом фрагменте Тютчева «Певучесть есть в морских волнах…» (1865) возникает резкая антитеза «морских волн» и «мыслящего тростника» – человека. Природный универсум выражает собой единство, «созвучье полное» и конечную гармонию, обретаемую через «стихийные споры». Стихи начинаются словами, выражающими идею гармонии: «певучесть», «гармония», «и стройный», «струится». Человек у Тютчева, как и у Лермонтова, противопоставлен мировой гармонии, диссонирует с «общим хором». Причина отпадения человека от природного универсума заключается в его разуме, рефлексии, индивидуализме, чья свобода «мнима», в понимании Тютчева. В четвертой строфе возникает экспрессивный образ протестующего человека, созвучный библейской традиции: «Глас вопиющего в пустыне…». Тютчев рассматривает крайнюю степень индивидуализма и эгоцентрического разума, которые ставят человека в центр мироздания, поэтому оно и становится пустым и безответным.

В песне Н. М. Языкова «Пловец» («Нелюдимо наше море…», 1829) лирический зачин вводит традиционный для русской романтической поэзии образ морской стихии как сферы бедствий, роковых испытаний. Русский романтик создает динамичный акустический и колористический образ морской стихии: «В роковом его просторе…»; «Крепнет ветер, зыбь черней…». Вторая строфа песни начинается призывом к борьбе, который станет рефреном всего лирического текста. Особую экспрессию лирическому тексту придает четырехстопный хорей. Нарастание стихийной мощи вызывает в лирическом герое столь же крепнущее желание борьбы: «Будет буря – мы поспорим…». Лирический герой предвосхищает обретение «блаженной страны» тишины после битвы со стихией. Поединок со стихией становится главным условием проверки личностной состоятельности и обретения покоя через испытания. Образный мир песни характеризуется контрастностью. Автор подбирает предельно выразительные метафоры, художественные определения и олицетворения, градацию, создавая образную картину поединка со стихией человека, метафорически соотносимого с парусом, «быстрокрылой ладьей». Традиционная романтическая образность становится формой выражения пафоса борьбы, испытаний. В дальнейшем в лирике Языкова призыв к борьбе уступит место поэтизации покоя.

В элегии Е. А. Баратынского «Буря» (1824) мы видим диалектическое развитие лирической мысли. Лирический зачин вводит акустическую характеристику бури: «Завыла буря». Акустическая образность становится определяющей чертой поэтики данного лирического текста: «клокочет и ревет», «бьют, гневно пеняся». Образная градация и экспрессия создаются благодаря библейской образности: «хлябь морская», «геенны властелин». Образная градация задается рядом вопрошаний, которые не только нацелены на поиск истины, но и на погружение личности в мир стихии, которая заполняет собою онтологическую горизонталь и вертикаль. Морская стихия метафорически связывается с демонической силой:

Что человека подчинил

Желаньям, немощи, страстям и разрушенью⁷⁶.

Образ бури, приобретающий метафизический смысл, предельно динамичен: он возникает из локального пространственного образа («на краю небес») и приобретает вселенский характер («небо заслонил»). Возникает метафорическая взаимосвязь бури с хаосом, ночью и смертью, характерная и для лирики Тютчева. Данная метафорическая соотнесенность выступает поэтической доминантой всего текста: «черные валы», «сгустила в тучи облака».

Предстояние стихии вызывает в лирическом субъекте напряженный и диалектический отклик: с одной стороны, он, подобно лирическому герою ранней лирики Лермонтова, ищет бури и не приемлет спасительного покоя, а с другой стороны, воскрешает в себе воспоминания о духовной гармонии, метафорическим знаком которой выступает «заря младого века». С отрицаемым земным, человеческим миром у Баратынского связаны резкие метафоры: «отрава бытия», «покой раболепный», «бурная жизнь». Устремление к духовному идеалу, гармонии диалектически воплощается в жажду бурь. Финал элегии выдержан в духе байронической поэтической традиции, утверждающей духовное торжество человека в единстве со стихией: это не пантеистическое растворение личности в стихии, а, наоборот, обретение человеком силы, полноты мироощущения: «Он веселит меня, твой грозный, дикий рев».

В лирической книге Баратынского «Сумерки» мотивный комплекс морской стихии наполняется трагическим смыслом. В антологической эпиграмме «Мудрецу» (1840) отражена диалектика мысли, в рамках которой «волнение» понимается и как роковое испытание, перед которым пассивен человек, и как проявление родовых интенций человека, непреложный закон его сознания и творчества.

В элегии Баратынского «Пироскаф» (1844) в лирическом зачине образ морской стихии становится контрастным, диалектическим: «Дикою, грозною ласкою полны». В данном произведении возникает образный ряд созвучия стихий воды, ветра и пара, при этом человек предстает носителем творческой активности. Синтаксические переносы и глагольные формы подчеркивают стремительность движения корабля и морской стихии:

Мчимся. Колеса могучей машины

Роют волнистое лоно пучины⁷⁷.

Верный романтической традиции, Баратынский метафорически соотносит с человеком, культурой образ паруса. Поэт создает яркий метафорический контекст, в котором семантическими связями объединяются несколько явлений мира. Так, образ чайки в равной степени метафорически соотносится и с кораблем, и с морем, и с лодкой. Образ «Лодки рыбачей» вызывает аллюзии с русской романтической поэзией. Морская символика переносится в сферу микрокосма. Душа воспринимается как предельно подвижная сфера, в которой есть свой особый ритм. Принцип метафорических переносов, позволяющий отразить целостность лирического переживания, проявляется и в соотнесенности души с кораблем: «Подняли якорь, надежды символ!». С морской стихией лирический субъект Баратынского связывает воскрешенную пору детства, идеал духовного самовыражения и свободы. Лирический субъект соотносит с морской стихией целостность своего духовного мира, включая сферу подсознания, «темную страсть». В отличие от большинства произведений, входящих в лирическую книгу «Сумерки», анализируемый поэтический текст проникнут оптимистическим пафосом принятия бытия, верой и надеждой.

Итак, в русской романтической лирике отражен весь спектр контрастных архаических представлений о морской стихии. Для русских романтиков приобрела значимость антологическая поэтическая традиция, противопоставлявшая человека стихии и року. Наряду с этим, русские романтики связывали с образом морской стихии представления о поэтическом идеале, свободе, полноте бытия. Мотивный комплекс моря позволял русским романтикам раскрыть органичную связь человека и мироздания.