Тема 3. Мифопоэтика символа звезды в русской классической поэзии

Источники формирования символики звезды в русской классической поэзии разнообразны. Они включают в себя фольклорные, религиозные, философские, западноевропейские, ориентальные и отечественные литературные традиции. С древнейших времен славяне приписывали мистическую силу звездному свету, солнцу и радуге. Млечный путь мифопоэтически соотносился с дорогой в иной мир. В мифопоэтических воззрениях славян на природу звезда связывалась с представлениями о бессмертной душе человека, а смерть уподоблялась падающей, меркнущей звезде. Со звездами, звездочками в народных песнях метафорически соотносятся близкие люди:

Нет у ноченьки светлого месяца,

Светлого месяца, ни частых звездочек!

Нет у девицы родного батюшки…⁴⁵.

«Уж ты, ночка, ты ноченька темная…»

Символика звезды в народных памятниках призвана подчеркнуть красоту и гармоничность космоса и идеального домашнего уклада.

Символ звезды является магистральным в православной культуре, обращая к различным текстам Ветхого и Нового Заветов. Звездный пейзаж восходит к псалмам, где мироздание становится зримым свидетельством величия Создателя: «Небеса проповедуют славу Божию…» (Пс. 18: 2). В 8 Псалме осознание всемогущества Бога контрастно представлению об ограниченной природе человека: «Когда взираю я на небеса Твои, – дело Твоих перстов, на луну и звезды, которые ты поставил, то чтó есть человек» (Пс. 8: 45). Звезда в Новом Завете выступает одним из символов Христа: Иисус славится как «звезда светлая» (Отк. 22: 16). Рождественская звезда – это символ благодатного преображения, спасения мира и человека: «Увидевши же звезду, они возрадовались радостью весьма великою» (Мтф. 2: 11). С. С. Аверинцев раскрывает религиозную символику звезды, которая служила значимой деталью в изображении Мадонны в западноевропейской религиозной живописи и Богородицы на православных иконах: «Голова Марии всегда закрыта платом (мафорием), на котором сияют три звезды (на лбу и на плечах) как знак троякого девства Марии – до рождения, в рождении и по рождении»⁴⁶. Богородица в русской культуре символически соотносится не только со звездами, но и с росой, матерью сырой землей, что подчеркивает осуществление в Богородице союза земного и небесного миров. Символическими атрибутами Царицы Небесной выступают также благоухание и мистический свет горней сферы.

Со звездным небом в православной культуре соотносится и София как Премудрость Божия – матерь веры, надежды и любви. Она связана с религиозным символом «пылающей пучины», который раскрывает непостижимость божественного величия. Достаточно часто в изображении Софии возникает взаимосвязь символов звезды и зари⁴⁷. Софийный символ «пылающей бездны» стал в дальнейшем ключевым в лирике Ф. И. Тютчева. В лирике Тютчева звездный покров выступает символом софийного начала бытия, благодатного откровения и величия Бога: «Небесный свод, горящий славой звездной…» («Как океан объемлет шар земной…», не позднее нач. 1830 г.). «Звездный сонм» обращает лирического субъекта Тютчева к таинству сотворения мира, к «первому дню созданья…», к девственно чистой, «утренней» душе.

Прием символического сближения души праведника со звездой широко представлен в западноевропейской и русской средневековой литературе. Дж. Холл приводит такие примеры: «Звезда является атрибутом доминиканца Фомы Аквинского (изображена на его рясе) и самого Доминика (помещена на лбу или над ним)»⁴⁸. Звезда в христианской культуре – это один из символов изображения добродетели, прежде всего духовной мудрости, обретенной близости Царствию Небесному, бесстрастия. Блистающие звездные венцы – символ сопричастности божественной всеполноте и любви. Данная традиция отражена в западноевропейской литературе, прежде всего в «Божественной Комедии», где символом звезды завершается каждая из трех частей. Данте подробно изображает каждую небесную сферу, включая сферу неподвижных звезд, кристальное небо Перводвигателя и Эмпирей. Свет пронизывает в разных формах все мироздание. На каждом из небес находятся души, отличившиеся определенной добродетелью, например, на небе Марса спасаются те, кто воевал на Земле за правду. На небе неподвижных звезд звучат гимны, песнопения, славящие Бога.

Символ звезды в русской романтической поэзии восходит к духовным одам XVIII в. М. В. Ломоносова и Г. Р. Державина. Так, в оде Ломоносова «Вечернее размышление о Божием Величестве при случае великого северного сияния» (1743) образ звездного неба раскрывает всемогущество Творца:

Открылась бездна звезд полна;

Звездам числа нет, бездне дна⁴⁹.

В духовных одах Ломоносова и Державина звездное небо вызывает поток противоречивых переживаний: и религиозное преображение, и осознание ничтожества человеческой мысли, которая не может постичь всего величия Бога.

Символ звезды является одним из ключевых в поэзии А. С. Пушкина. Так, данный символ возникает в послании «К Чаадаеву» (1818), которое проникнуто вольнолюбивым пафосом. Символ «Звезды пленительного счастья» в финале послания служит образным знаком грядущего освобождения от тирании, а также идеала свободы. Особенностью анализируемого послания является соединение образности, характерной для дружеских посланий, любовной лирики и торжественной оды.

В совершенно ином смысловом ключе и эмоциональной тональности символ звезды предстает в элегиях Пушкина, созданных в период южной ссылки, например, в элегии «Редеет облаков летучая гряда…» (1820), которая написана в соответствии с канонами элегической школы гармонической точности: «Звезда печальная, вечерняя звезда…». Пушкинская элегия проникнута ощущением таинственности. А. А. Смирнов подчеркивает: «Для Пушкина-романтика тайна приобретает особую ценность постольку, поскольку она всегда является для поэта точкой сближения с идеальным началом жизни, точкой приближения к особенно близким ценностям в чуждом и враждебном ему окружающем мире»⁵⁰. Приобщиться к романтическому идеалу лирическому субъекту помогают южная природа и любовь. Звезда в элегии Пушкина определена эпитетом «печальная», указывающим на жанровые истоки элегии, которая в древнегреческой культуре была скорбной погребальной песнью. Звездный свет придает пейзажу призрачный, сумрачный характер, который усиливает мечтательный настрой души лирического субъекта. В элегии возникает созвучие состояний природного мира и души человека. Звездный свет содействует мыслительной активности лирического субъекта: «Он думы разбудил, уснувшие во мне…». Наступление вечера, отстранение от суеты помогают духовному самоуглублению человека, его пробуждению. В финале элегии возникает комплекс образов, который в большей степени характерен для любовной лирики: «И дева юная во мгле тебя искала…».

В лирике Пушкина свет звезды оттеняет естественную красоту природной жизни. Поэт далек от мистического преклонения перед светом звезды, которое было характерно для большинства западноевропейских романтиков. Постепенно «звездные» пейзажи в лирике Пушкина становятся более конкретными. Р. С. Спивак подчеркивает: «Вообще всякая «частичка бытия» сама по себе для Пушкина всегда интересна и ценна. Без непосредственной душевной эмоции, без способности остро чувствовать эмпирику жизни для поэта и личность, и сама жизнь неполноценны»⁵¹.

Примером зримого, конкретного «звездного» пейзажа является стихотворение Пушкина «Какая ночь! Мороз трескучий…» (1827), где проявляются черты реализма в изображении зимней природы и русского быта:

На небе ни единой тучи;

Как шитый полог, синий свод

Пестреет частыми звездами⁵².

В образности этого стихотворения органично соединяются возвышенная лексика и обиходно-бытовая. Очень поэтично сравнение ночного неба с «шитым пологом», которое имеет церковнославянские истоки. Вместе с тем образ звездного неба включен в ряд обыденных сцен, которые перекликаются с бытовыми сценами романа в стихах «Евгений Онегин».

В стихотворении Пушкина «Зимнее утро» (1829) образ звезды соотнесен с красотой женщины:

Открой сомкнуты негой взоры

Навстречу северной Авроры,

Звездою севера явись!⁵³

Пушкинское произведение проникнуто особым светом, огнем: это и утренний солнечный свет, это и белизна снега, это и блеск льда, и «янтарный блеск» комнаты, и огонь в печи. Если традиционно звезда связана с вечерним, ночным пейзажем, то в стихотворении Пушкина звезда – органичная часть утреннего мира. В произведении русского поэта проявлена антитеза гармонии, света и стихии, мрака. Хаос образно связан с ночной метелью. В изображении ночной непогоды автор использует колористические образы, которые традиционно связаны со смертью и болезнью: «на мутном небе», «бледное пятно», «тучи мрачные», «желтела».

Изображая непогоду и умиротворение, прояснение природного мира, автор использует параллелизм в раскрытии состояний природы и героини: «И ты печальная сидела…». Яркая метафора «звезда севера» подчеркивает неразрывную связь русской красавицы и северной природы. Схожая образность представлена и в стихотворении Пушкина «Зима. Что делать нам в деревне?…» (1829). Пушкинская метафора неразрывно связана с античным по происхождению образом Авроры, которая с древнейших времен символизировала красоту юности. Стихотворение Пушкина «Зимнее утро» характеризуется тональностью непосредственного обращения к героине, диалогом с ней.

В творчестве русского поэта проявляется восточная символика звезды, что мы видим в цикле «Подражания Корану» (1824). Б. Н. Тарасов указывает: «Недостаточность «горизонтальной» картины мира, ущербность самодостаточного антропоцентризма, не учитывавшего изначальные слабости и неискоренимые пороки человеческой натуры, заставляли поэта обращаться к теоцентрическому мировоззрению, восточному онтологизму…»⁵⁴. Символ звезды возникает уже в первом стихотворении цикла, передавая афористичный, меткий, экспрессивный стиль сакральной для всех мусульман книги, которую Пушкин воспринял в высшей степени поэтическим произведением:

Клянусь четой и нечетой,

Клянусь мечом и правой битвой,

Клянуся утренней звездой,

Клянусь вечернею молитвой⁵⁵.

«Утренняя звезда» помогает создать хронотоп всего лирического цикла, позволяет подчеркнуть гармоничность и закономерность всего в мироздании. Особая экспрессия стихов создается благодаря анафоре императивной формы глагола и антитезам. В этом стихотворении Пушкин отразил такую особенность Корана, как непосредственность обращения Аллаха к пророку. Образные детали утра и вечера обращают к утреннему и вечернему намазам у мусульман. Коран в цикле метафорически определен как «небесная книга». Этот образ укоренен не только в восточной, но и в западной культуре. Метафорические образы небесных светил возникают и в других стихотворениях цикла. Символ небесного светила в цикле метафорически соотносится с молитвенной лампадой: «В лампадном светит хрустале...».

В поэзии Пушкина символ звезды вбирает в себя фольклорные традиции, что мы видим в «Сказке о царе Салтане, о сыне его славном и могучем богатыре князе Гвидоне Салтановиче и о прекрасной царевне Лебеди» (1831), где звезды – это значимая деталь пейзажа. В частности, образный ряд звезд оформляет драматический момент блуждания по морю бочки, в которой томились царица и царевич: «В синем небе звезды блещут…». Автор использует в этом эпизоде традиционные для фольклора постоянные эпитеты и синтаксический параллелизм, который сближает происходящее в морской стихии и в небесной сфере. Благодаря глагольным рифмам подчеркиваются динамика и конфликтность.

Звезда в этой литературной сказке служит и яркой деталью портрета царевны, которая вначале представала в облике лебедя. В создании этого образа Пушкин продолжает фольклорную традицию: поэт еще в Кишиневе в 1822 г. записал сюжет народной сказки о Царевне-Лебеди, сказку с аналогичным сюжетом поэт записал от своей няни – Арины Родионовны. В создании образа царевны проявляются характерные для фольклорной традиции метафоры и сравнения:

Месяц под косой блестит,

А во лбу звезда горит;

А сама-то величава,

Выступает, будто пава;

А как речь-то говорит,

Словно реченька журчит⁵⁶.

Звезда как образная деталь подчеркивает соединение этического и эстетического идеала в царевне. Каждая деталь облика царевны находит природное соответствие. В образе царевны проявляется связь не только с фольклорной, но и с религиозной традицией. Черты портрета героини созвучны апокалиптическому образу, ср.: «И явилось на небе великое знамение – жена, облеченная в солнце; под ногами ее луна, и на главе ее венец из двенадцати звезд (Отк. 12: 1). Князь Гвидон встречает земное воплощение абсолютного совершенства. В сказке автор подчеркивает таинство брака: семейные узы освящены «иконой чудотворной». В финале сказки после всех жизненных испытаний восстанавливается единство семьи.

Итак, символ звезды сохранял значимость для Пушкина на протяжении всего его творчества и представлен в его вольнолюбивой поэзии, в любовной лирике, в пейзажных стихотворениях, в сказках, проявляя дар «всемирной отзывчивости» русского национального гения. Данный символ органично соединяет в себе различные культурные традиции: фольклорную, христианскую и ориентальную.

Творчество М. Ю. Лермонтова характеризуется наличием стержневых мотивов и символов, раскрывающих романтическую картину мира, основой которой служат как антитезы, так и стремление к единству. Одним из таких стержневых символов является звезда. Для поэзии русского романтика характерно противопоставление идеала и отклонений от него, небесного и земного миров. Если в раннем творчестве поэта эти антитезы принимали часто экспрессивный, неразрешимый характер, то в поздних его произведениях проявляется стремление к синтезу.

Символ звезды возникает в одном из ранних произведений Лермонтова – в стихотворении «Ангел» (1831). Лермонтоведы по-разному интерпретируют это стихотворение. Одни исследователи ставят акцент на биографическом мотиве – смутных воспоминаниях поэта о колыбельных песнях, которые ему пела мать в раннем детстве. Так, дореволюционный ученый К. И. Арабажин указывал: «Всю жизнь звучали Лермонтову дрожащие напевы неведомой мелодии и казались ему звуками иного мира»⁵⁷. Позднее В. Асмус увидел в этом и других ранних произведениях русского романтика «платонизирующие, quasi трансцендентные грезы»⁵⁸. В лирическом зачине этого стихотворения возникает значимый для христианства образ ангела, который выполняет в небесном мире множество функций: он славит Бога, служит Его посланцем в земной мир, сопровождает душу после смерти человека. В стихотворении Лермонтова ангел несет душу в земной мир. Его песня определена как «тихая», данное определение в поэтическом мире русского романтика обозначает универсальное, духовно полное, гармоничное бытие:

По небу полуночи ангел летел

И тихую песню он пел;

И месяц, и звезды, и тучи толпой

Внимали той песне святой⁵⁹.

Ангельская песня определена и художественным определением «святая», потому что она связана с раем, с Богом. Звезды как органичная часть небесного мира «внимают» песне, то есть глубоко проникают в ее священный смысл. Образы небесного мира проявляют гармоничность мироздания.

Во второй строфе раскрывается смысл песни ангела, который поет о «блаженстве безгрешных духов», «о кущах райских садов», о Боге «великом». Автор проясняет искренность, чистоту «хвалы» ангела. В третьей и четвертой строфах подчеркивается антитеза земного и небесного миров. В третьей строфе 1, 3 и 4 стихи соотнесены с небесным миром, а 2 – с земным миром: «Для мира печали и слез». В четвертой строфе 1 стих связан с земным миром, во 2 стихе «желание чудное» раскрывает устремленность души к своей небесной родине, а в 3 и 4 стихах проявляется антитеза земного и небесного миров. Память об ангельской песне сохраняется душой на протяжении всей земной жизни. Лермонтов продолжает традицию Жуковского, считая, что универсальные духовные смыслы невыразимы земным словом: «Остался – без слов, но живой». Эпитет «живой» семантически связан с художественными определениями «тихий», «святой».

Схожую образность и композицию имеет стихотворение Лермонтова «Звезда» (1830-1831), которое написано двухстопным ямбом, за счет чего ритм текста приобретает особый лаконизм:

Вверху одна

Горит звезда;

Мой взор она

Манит всегда⁶⁰.

В данном произведении, вбирающем в себя жанровые традиции песни и элегии, мы видим уже не образ звездного неба, а символ одинокой звезды, который вбирает в себя различные поэтические смыслы: это знак небесного мира, это жизненная цель, это выражение духовных устремлений, поэтических мечтаний лирического героя. Благодаря символу звезды оформляется оппозиция земли и неба.

Этот лирический текст входит в круг произведений, посвященных Е. А. Сушковой, поэтому в нем вполне закономерно проявляется мотивный комплекс первой и неразделенной влюбленности. Звезда поэтически соотносится с земной женщиной: «Тот нежный взор…». В данном стихотворении возникает характерный для ранней лирики Лермонтова мотив враждебного по отношению к лирическому герою рока: «Судьбе в укор». В изображении внутреннего мира лирического героя проявляется мотив страдания, «муки». В анализируемом раннем произведении поэта отражены черты конфликтности, глубокого психологизма.

Еще более эти черты проявятся в элегии Лермонтова «Как в ночь звезды падучей пламень…» (1832), где возникает архаическое уподобление смерти человека падающей звезде:

Как в ночь звезды падучей пламень,

Не нужен в мире я⁶¹.

В данной ранней элегии Лермонтова звезда символизирует одинокого лирического героя, не принятого в земном мире окружающими его людьми. В произведении проявлен и внутренний конфликт: герой в самом себе находит исток своих страданий. Образ «змеи» экспрессивно раскрывает конфликтность внутреннего мира героя, отравленного сомнениями и рефлексией. Лирический герой ищет спасения в сфере вдохновения, искусства, но и они не могут излечить его от глубинных духовных сомнений. В произведении проявлена трагическая черта лирического героя, которая в дальнейшем скажется и в образе Печорина – это невозможность обретения счастья и покоя. Герой быстро пресыщается счастьем, которое метафорически сравнивается с тягостным «венцом». В финале произведения возникает внутренне контрастный образ «ничтожного властелина», а внутренний мир лирического героя метафорически сравнивается с «замком мрачным».

В поздней лирике Лермонтова символ звезды, сохраняя свою значимость, раскрывает одновременно сферу поэтического идеала и духовные устремления лирического героя. Примером такого соединения является образный мир драматического стихотворения русского романтика «Вид гор из степей Козлова» (1838), которое служит вольным переводом одного из «Крымских сонетов» польского поэта А. Мицкевича. В произведении Лермонтова мы видим множество деталей степной и горной природы Крыма. Центральным в тексте служит образный ряд воздушного океана, украшением которого выступают звезды:

Громады скал нагромоздить,

Чтоб путь на север заградить

Звездам, кочующим с востока?⁶²

В данном произведении Лермонтова возникает метафорическое соотнесение звезд и каравана. В тексте мы видим обилие деталей восточной культуры: Аллах, мирза, чалма. Также важно, что в связи с природными образами и образом человека вводится мотив странничества: один из участников диалога обозначен как Пилигрим. Символ звезды возникает и в финале стихотворения в связи с образом горы Чатырдаг. В лирике Лермонтова, как и в творчестве других романтиков, образ горы символизирует ту сферу земного мира, которая ближе всего подступает к небесному, горнему миру. В связи с небесным миром в произведении возникают образы ангелов и дивов. Стихотворение завершается восторженным восклицанием Пилигрима, которое раскрывает его преклонение перед красотой и величием природного мира. В этом произведении утверждается органичное единство человека и природы. Природный мир представлен в стихотворении как созвучие всех стихий, небесного и земного миров.

«Выхожу один я на дорогу…» (1841) – итоговое стихотворение Лермонтова, синтезирующее ключевые мотивы его творчества. В первом стихе произведения проявлена ключевая для лирики поэта и русского романтизма тема духовного странничества:

Выхожу один я на дорогу;

Сквозь туман кремнистый путь блестит;

Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,

И звезда с звездою говорит⁶³.

Произведение начинается с глагольной формы, передающей странствие человека, его открытость миру. Ситуация одиночества подчеркивает родовую сущность человека и соотносится с мотивом дороги, «всеобщего пути», конечная цель которого предвосхищается в Боге. Колористическая образность раскрывает сопричастность земли небу. В мире совершается откровение Создателя, поэтому «пустыня внемлет», то есть проявляет наивысшую форму духовной восприимчивости. Пространственная перспектива расширяется от образов дороги, «пустыни» до образа вселенной. В элегии мы видим олицетворенный образ звездного неба: разговор звезд в небесном мире подчеркивает гармоничность, одухотворенность мироздания.

Во второй же строфе проявляется обратное направление лирического вектора – от небесного к земному и к личностному, что позволяет возвысить бытийный статус человека. Откровение идеи единства земного и небесного миров требует от героя диалогического ответа. Возникает исповедальная интонация, проникнутая рефлексией, интроспекцией. Человек выступает в качестве нерва всего бытия, ибо через него совершается путь индивидуального становления. Вся боль прошлого сконцентрирована в настоящем и контрастна гармоничной вселенной. Тяжесть и боль прошлого требуют освобождения, отсюда ряд отрицаний: «не жду», «ничего», «не жаль», «ничуть». Лирический герой утверждает органичный для православия этический идеал, ключевыми характеристиками которого являются свобода и покой.

В романе Лермонтова «Герой нашего времени» соединяются основные мотивы всего творчества русского романтика, ключевые образы, включая пейзажные. Особенностью пейзажных образов в этом романе является то, что они тесно связаны с духовными исканиями главного героя. Яркий пример символики звездного неба мы видим в главе «Фаталист», в сцене, где главный герой возвращается домой ночью. В этой сцене герой остается наедине с ночным миром и звездным небом. Символика звездного неба неразрывно связана с мотивом пути, постижения смысла жизни. Закат и звездное небо вызывают в герое двойственный отклик: с одной стороны, благоговение, с другой – рефлексию, рационалистическую оценку. Ночной пейзаж главы «Фаталист» близок по своей образности стихотворению Лермонтова «Выхожу один я на дорогу»: «Звезды спокойно сияли на темно-голубом своде…»⁶⁴. Определение «спокойно» подчеркивает красоту и гармоничность не только природного мира, но и сошествие покоя в душу Печорина. В главе романа «Фаталист», как и в стихотворении «Выхожу один я на дорогу…», по замечанию Д. Максимова, «созерцание торжественного величия мира, жажда жизни, большая человеческая горечь соединяются в целостное драматическое переживание»⁶⁵. Печорин осознает себя выразителем человеческого рода, постигает духовную связь с предками. Закат герой описывает при помощи ярких эпитетов, сравнений и метафор: «месяц, полный и красный», «как зарево пожара», «зубчатый горизонт домов». Чувство мировой гармонии в душе героя уживается с иронией, почти сарказмом: «… были некогда люди премудрые, думавшие, что светила небесные принимают участие в наших ничтожных спорах за клочок земли или за какие-нибудь вымышленные права!..»⁶⁶. Печорин метафорически сближает звезды с лампадами, обращаясь к многовековой культурной традиции, широко представленной во многих мифопоэтических системах и религиях, в том числе и в христианстве.

В монологе Печорина возникают образы странника, путеводного «огонька». В анализируемом монологе Печорина ирония вытесняется поэтической реконструкцией верующего сознания, мысленная сопричастность которому позволяет герою пережить духовное преображение. В монологе, где все построено на вопрошаниях и контрастах, именно обращение к миросозерцанию древнего человека вводит пафос утверждения идеала полноты мирочувствования: «Но зато какую силу воли придавала им уверенность, что целое небо с своими бесчисленными жителями на них смотрит с участием, хотя немым, но неизменным!..»⁶⁷. Подобное контрастное сопоставление героического прошлого и настоящего, цивилизации широко представлено в лирике Лермонтова, например, в стихотворениях «Кинжал», «Поэт». В приведенной цитате отражено своеобразие миросозерцания Печорина, в котором происходит мучительная борьба между жаждой веры и неверием, скепсисом. Духовная созерцательность стала основой для нравственного суда героя над современным обществом «жалких потомков», а также для исповеди, для воспоминания об отравленной юности. Эпическая ситуация странствия и пустыни обернулась еще одной формой духовного самопознания, постижения «истории души человеческой».

Итак, звезда – это один из ключевых символов в творчестве Лермонтова. Уже в ранней лирике русского романтика звезда служит знаком райского блаженства. В лирике Лермонтова символ звезды включен в антитезу небесного и земного миров, в развитие мотивного комплекса неразделенной любви. Звездное небо вызывает в лирическом герое Лермонтова пробуждение веры, противопоставленной рассудку, сомнению. В творчестве русского поэта символ звезды связан с мотивом странничества, что наиболее ярко проявляется в итоговом стихотворении Лермонтова «Выхожу один я на дорогу…», где символ звезды передает таинства преображения мира, откровения Бога. Звездный свет в хронотопе данного текста, как и в других поздних произведениях поэта, подчеркивает органичное единство земного и небесного миров.

Значимую роль символ звезды играет в лирике В. К. Кюхельбекера, А. С. Хомякова, Д. В. Веневитинова, С. П. Шевырева. В лирике любомудров и славянофилов звезда – ключевой натурфилософский символ, в котором осуществляется органичное соединение различных мифопоэтических традиций и христианской метафизики. Так, Хомяков во многих стихотворениях соотносил со звездой небесную родину: «Желание покоя» (1825), «В альбом сестре» (1826), «Молодость» (1827). В элегии «Видение» (1840), созвучной русским духовным одам XVIII в., образ звездного неба оформляет «песнь восхождения». Отрешение от суеты выступает условием для прозрения величия мира, Бога:

И хоры звезд, как празднество ночное,

Свои пути свершают над землей⁶⁸.

«Небесный друг», гений, метафорически соотнесенный со звездами и лебедем, фокусирует в себе ключевые романтические представления о вдохновении как откровении. К таинству откровения обращают образные ряды дыхания, звука и света. Данный образ усиливает желание лирического субъекта к активному жизнетворчеству. В элегии возникает образное представление о мироздании как храме.

Усложнение семантического звучания образа звездного неба мы видим в ноктюрнах Хомякова, объединенных немецким названием «Nachtstuck» (1841) и корреспондирующих к «Гимнам к ночи» Новалиса, к элегии В. Гюго «Июнские ночи». В ноктюрнах Хомякова ночное небо, земля и вода, проникнутые блеском, представляют гармоничный и живой универсум, вызывают ощущение любования жизнью, конкретности и цельности бытия. Образы «тверди ясной» и «бездны» в равной степени проясняют религиозный смысл жизни, неизмеримость вселенной. Бездна раскрывает величие Творца, будучи просветленной его творческим огнем. В ноктюрне Хомякова «Сумрак вечерний тихо взошел…» колористика небесного пейзажа выдержана в иконографических тонах: «в лазурном просторе», «блестит синевой». Вселенское состояние покоя переносится во внутренний мир лирического героя. Душа лирического героя расширяется до масштаба вселенной – макрокосм и микрокосм проникнуты божественным светом и тишиной всеединства.

В элегии Хомякова «Ночь» (1854) «час полночи», который знаменует собою погружение мира в сферу мрака и смерти, порождает молитвенный порыв, который выступает аналогом вселенского и индивидуального воскресения. Благодаря молитве преображается вселенная, в которой человеком прозревается субстанциональная гармония:

Божьи духи землю сторожат;

Звезды светят, словно божьи очи⁶⁹.

Звезды в метафизическом ночном пейзаже выражают софийное начало мироздания. В сфере ночного мира лирическим героем обретается идея божественной благодати. Возникает христианский концепт «Божьего мира». Лирический герой воспринимает себя и ближних в качестве «Божьих детей», соборной целостности, обретаемой по благодати и молитве, что созвучно евангельскому восприятию человека и Царствия Небесного. Соборная молитва помогает спасти грешные души. Кольцевая композиция, лейтмотивный принцип развития лирической темы, звуковые повторы выражают идею благодатного покрова и воскресения, преображения.

В элегии Хомякова «Звезды» (1856) соединились натурфилософская⁷⁰ и православно-христианская метафизическая символика:

Ты взгляни на небеса:

Совершаются далеко

В горнем мире чудеса⁷¹.

Метафизический пейзаж построен на контекстуальном сближении традиционных для русской философской лирики символов: ночи как откровения таинств смерти, бессмертия, вечности; потока, выражающего родовое течение жизни; небес – символического знака горнего мира. В лирике Хомякова мирозданье предстает как сотворенное чудо. Чудны, то есть непостижимы, промыслы и дела Творца, смысл Небесной и земной истории.

В лирическом контексте возникает метафорическое сближение ночного неба и книги. Книга в произведении Хомякова приобретает софийный смысл, утверждая благодатное единство человека и космоса, земного и небесного миров, прошлого, настоящего и будущего в вечности. Небесная книга вызывает аллюзию с «Галилейскими рыбаками», апостолами, которые становятся «ловцами» душ человеческих для Царствия Божиего: «И сказал им Иисус: идите за Мною, и Я сделаю, что вы будете ловцами человеков» (Мрк. 1: 17). Во второй части элегии мы видим метафорическое возвращение к лирическому зачину: «рыбаки» – «близ потока». В космической книге человек занимает 00000000000000000000000000000000000000000000000000000000 значимое место: микрокосм настолько же «чудесен», как и макрокосм. В лирическом герое одновременно проявлены рефлексия и молитвенное горение. В его микрокосме возникает аналог вселенского воскресения.