25.Своеобразие новеллистики м.Твена. От маски «простака» к политическому памфлету .(Знаменитая скачущая лягушка, Журналистика в Теннеси, Письмо ангела хранителя)

Новеллы- раннее творчество- развлекательный смех. «Знаменитая скачущая лягушка». Встречаются имена политических деятелей.

Журналистские проблемы на первом месте «Журналистиа в Теннесе». Гротескная ситуация. Ганкстеризм американ.прессы.

В 80-е год меняется тематика, оптимизм сменяется разочарованием, пародие на священное писание «Письмо ангела-хранителя».

Притчи на тему денег.

«Человек, который совратил Гедлиберг».

Торжество жадности, богатства.

Во всех этих атеистических памфлетах, писавшихся в 1909 г.,автором "писем" является Сатана, тот же самый художественный персонаж,

который в повести выступает то под собственным именем, то как Э 44. Это не новый для Твена герой: достаточно вспомнить две его знаменитые притчи конца

90-х годов - "Банковый билет в 1000000 фунтов стерлингов" и "Человек, который совратил Гедлиберг". Видимо, и в "Грандиозной международной процессии" - сатирическом обозрении политической жизни мира, написанном в

1901 г., но по сей день известном только в небольших отрывках, - Сатана

выступает в той же роли проницательного и жестокого комментатора уродств

действительности.

Во всем, что Твен писал до "Таинственного незнакомца", Сатана оставался

чисто условным персонажем, своего рода маской, часто используемой в

памфлетах, публицистике и даже в повестях-притчах. Есть у Твена небольшая

серия памфлетов, так и озаглавленная: "Письма Сатане"; она создана в 1897

г., но увидела свет лишь двадцать шесть лет спустя в посмертном сборнике

"Европа и другие края". Там Твен приглашает своего адресата "предпринять

развлекательную поездку вокруг света", спеша заверить, что "друзей у Вас

обнаружится куда больше, чем можно было бы предполагать", и среди

родственных душ первым называя Сесиля Родса - британского колонизатора,

служившего одной из главных мишеней твеновской сатиры. Типично твеновский

прием заключается в том, что Дьявол, оставаясь за сценой, убеждается в

справедливости своих самых мизантропических суждений о природе и деяниях

человеческих. Сходным образом используется этот персонаж в "Человеке,

который совратил Гедлиберг" - одном из самых блистательных образцов

Дьяволиады во всей мировой литературе.

Но на страницах "Таинственного незнакомца" Сатана появляется

непосредственно и с очевидностью становится рупором авторских идей. Это

очень существенная художественная перемена. В отличие от "Человека, который

совратил Гедлиберг" или "Банкового билета в 1000000 фунтов стерлингов" Твен

уже не довольствуется изображением язв коррумпированного буржуазного

общества. Дьявол в "Таинственном незнакомце" говорит устами автора,

высказывающего всю нелестную правду о человеческой природе и о принятых

социальных отношениях. Так в повесть входит тема подлинно философская,

сопряженная с критериями этической истины и сущностных ценностей бытия.

Никогда прежде эта проблематика не возникала у Твена настолько

недвусмысленно. "Таинственный незнакомец" явился образцом философской прозы

в гораздо большей степени, чем даже наиболее ему близкие по художественной

задаче твеновские произведения - "Принц и нищий", "Простофиля Вильсон",

повесть о Гедлиберге, павшем жертвой Дьявольского розыгрыша. Каждая из этих

аллегорий по-своему отозвалась в "Таинственном незнакомце", однако в нем

конфликт все-таки иной. И другая художественная композиция.

Все дело в том, что Твен по-новому осознает ту раздвоенность человека,

которая составляла предмет самого пристального его интереса еще с юности и

отозвалась столь важным для его искусства мотивом двойников наподобие Тома

Кенти и принца Эдуарда из "Принца и нищего. Прежде эта коллизия решалась у

Твена в духе просветительских воззрений: вовлекаясь в заведомо ложные,

"вывихнутые" общественные отношения, которыми живет общество, человек как бы

отрицает собственную гуманную сущность, однако он способен вернуться к

доброму, разумному началу, заложенному в нем природой, - для этого нужно

лишь освободиться от давления ложных норм. Теперь же раздвоенность

интересует писателя не только как факт социального поведения личности. Она

воспринята и как некая объективная конфликтность извечных, природных свойств

человеческого естества.

Здесь, несомненно, сказалось то мрачное умонастроение, которое владело

Твеном под конец жизни. Оно не было только результатом перенесенных

писателем драм, в частности ранней смерти любимой его дочери Сюзи, ни тем

более каким-то психологическим вывертом, на чем настаивают некоторые

американские биографы Твена. Сугубо личные мотивы могли лишь ускорить то

разочарование Твена в былых надеждах на торжество разума, которое исподволь

давало себя знать задолго до ударов судьбы, обрушившихся на писателя под

старость. Это разочарование переживалось Твеном крайне болезненно, что легко

понять - слишком светлой была вера, оказавшаяся не в ладу с реальным опытом

буржуазного общества. Пессимистические высказывания писателя о человеке и об

уготованном ему будущем не следует воспринимать буквально. Они продиктованы

главным образом сознанием невозможности выправить тот отталкивающий порядок

вещей, когда повсюду в мире попирались и разум, и справедливость, и мораль.