28. Социальные и морально-этические императивы научно-технической деятельности. Понятие «Этос науки».

Наука как специфический тип человеческой деятельности имеет свой этос - свод, норм и правил, поведения, научного общения, основанный на соответствующих идеалах и ценностях. В науке, как и в любой другой деятельности, существует определенная система этических норм, охватывающая самые разные стороны деятельности ученых, определяющая, что допустимо и что недопустимо в научном сообществе.

Научные этические нормы «не являются чем-то внешним, сопутствующим поиску истины и обнаруживающим свое значение лишь в «технологическом» применении «готового» научного знания, а входят в само «тело» науки как необходимая часть, как «условие мыслимости» и эффективной реализации истины.

Этические ценности в науке непосредственно опираются на общенаучные ценности: поиск истины, новизну, объективность, бескорыстие и др.

Условно в научной этике можно выделить общечеловеческую, и профессиональную составляющие. Ученому, как и любому моральному члену общества, должны быть присущи такие общечеловеческие нравственные качества, как скромность, бескорыстие, подвижничество, альтруизм, мужество, честность и принципиальность, упорство в достижении целей и др., являющиеся высшими моральными ценностями в науке.

В тоже время плагиат (кража в науке), ложь, корысть, зависть, недальновидность всегда были антиморальными ценностями, как в науке, так и за ее пределами. Тем не менее, история науки пестрит, к сожалению, множеством примеров безнравственных поступков, замешанных на таких низменных качествах и чувствах как: зависть, тугоумие, догматизм, карьеризм и др.

Любой ученый, предлагающий новое, нуждается и заинтересован в социальном признании, получении компетентного положительного отзыва со стороны коллег на результаты своей творческой деятельности.

29. Профессиональная и социальная ответственность субъекта научно-технической деятельности.

Еще Аристотель рассматривал стремление к истине, ее поиск и установление в качестве высшего принципа, определяющего профессиональную деятельность ученого, тем не менее вопрос о профессиональной ответственности ученого до сих пор не нашел своего адекватного решения и фактически остается по сей день открытым. И дело тут не только и не столько в том, что данный вопрос сам по себе оказался достаточно сложным, сколько в том, что до недавнего прошлого он не был объектом серьезного рассмотрения и специального исследования. Ситуация начинает кардинально меняться лишь к середине минувшего столетия, когда процесс институализации и профессионализации науки вступает в свою завершающую фазу. Обострение интереса к исследованию проблемы профессиональной ответственности в науке во второй половине XX столетия имеет своим основанием чрезмерного ускорения темпов научно- технического прогресса, затрудняющее своевременное предвидение возможных последствий внедрения новых научных открытий и технических изобретений.

Следует также подчеркнуть и то, что у ученого сфера «должного» далеко не исчерпывается одними только морально-этическими нормами, поскольку помимо них она включает в себя еще и познавательно-методологические принципы. Эти нормы и принципы поведения ученого теснейшим образом переплетаются между собой, создавая «этос науки». Таким образом, «этос науки» можно определить как систему моральных и познавательных норм, признанных научным сообществом в качестве определяющих и регулирующих поведение ученого императивов.

К первым попыткам формирования норм подобной системы и концептуального решения вопроса о профессиональной ответственности ученого, относится разработанная в начале 40-х годов XX столетия американским философом и социологом науки, Робертом Кингом Мертоном нормативная концепция «этоса науки» в качестве идеи, синтезирующей в своем содержании тенденцию неуклонного роста научного знания и нормы цивилизованно-демократического поведения. В основу своей нормативной концепции Р.К.Мертон положил следующие четыре принципа: универсализм, всеобщность или коллективизм, незаинтересованность и организационный скептицизм.

Принцип «универсализм» требует от ученого быть в своей профессиональной деятельности полностью свободным от своих субъективных наклонностей и руководствоваться исключительно критерием обоснованности научного знания.

Императив «всеобщность» или «коллективизм» требует, чтобы научные достижения рассматривались не как результат личных усилий того или иного отдельного ученого, а как итог совместных действий и коллективных заслуг многих ученых. И поэтому они должны составлять общее достояние научного сообщества и всего человечества в целом.

Принцип «незаинтересованность» призван умерить тяготение, т.е. стремление ученого к приоритету. Данный принцип вменяет ему в обязанность преследовать в своей профессиональной деятельности одну только истину как наивысшую или единственную ценность. Следовательно, любое отступление ученого от истины ради личной выгоды или в силу каких-либо других амбициозных побуждений практически ставит его вне пределов науки.

Императив «организационный скептицизм» объявляет разум и опыт высшими авторитетами в научной деятельности. Следуя данным авторитетам, ученый должен подвергать сомнению все то, что плохо с ними согласуется и без каких-либо колебаний отказаться от всего того, что противоречит им. Четвертый мертонианский императив обязывает ученого слепо не следовать авторитету своих предшественников или современников, а признавая и уважая их вклад в науку, ему необходимо критически оценивать.

Мертонианская концепция «этоса науки» была воспринята сначала весьма положительно, но впоследствии она стала объектом довольно-таки серьезной критики. Такая критика вынуждает Р.К.Мертона внести коррективу и уточнение концепции «этоса науки» путем введения понятия «амбивалентность ученого», под которым он подразумевает взаимоисключающие друг друга нормы, которых вынужден придерживаться ученый в своей профессиональной деятельности.

Были исследователи, которые предпочли оставаться верными более узкому пониманию профессиональной ответственности ученого. К числу таких исследователей можно отнести норвежского ученого Г.Скирбекка, который фактически свел содержание «этоса науки» к императиву: «ищи истину».

Лучше обстоит дело с исследованием проблемы ответственности техника (инженера) или с формулированием его профессионального кодекса. Древней разновидностью профессионального кодекса «техника» можно считать клятву Гиппократа. Товарищества (цеха) городских ремесленников тех эпох требовали от своих членов безукоснительно следовать в своей профессиональной деятельности и полностью подчиняться общим (цеховым) интересам. Корпоративный дух цеховых кодексов был позднее унаследован гражданской инженерией после отделения от военной инженерии, она на протяжении XVIII, XIX и первой половины XX столетий сформировалась в качестве самостоятельного вида технической деятельности.

Этические кодексы упоминают о необходимости соблюдения прав и интересов клиентов, тем не менее, вменяют отдельному члену объединения в качестве первоочередной обязанности защиту корпоративных интересов даже в случае, если они плохо согласуются с общественными интересами или даже прямо противоречат им.

Разрушительная мощь, которую таит в себе современный научно-технический прогресс, профессиональные объединения инженеров и других технических работников более уже не могли открыто или в завуалированной форме игнорировать в своих уставах общественный интерес и его значение в качестве важнейшего ориентира профессиональной технической деятельности. Начиная с последней четверти XX столетия, уставы большинства данных объединений стали возводить общественную безопасность и общественное благо в ранг ценности, определяющей общий «вектор» профессионального поведения инженера или техника.

Социальная ответственность

В философии довольно давно была выработана идея, устанавливающая четкое различие между суждением о сущем, к разряду которого относится научное, и техническое знание и суждением о должном, т.е. морально-этическим высказыванием. Из данной идеи не следует, что познавательное отношение человека к окружающей его действительности и к самому себе не может в принципе стать объектом его этической или иной оценки. Человек, наоборот, всегда имел возможность выразить свое оценочное или, говоря более точно, ценностное отношение, как к миру, так и к своим знаниям об этом мире.

Вопрос о том, является ли истина и ее поиск сами по себе благом, впервые вынудил ученых усомниться в положительном ответе на него. Данную ситуацию образно и довольно точно обрисовал один из видных ученых XX столетия, немецкий физик-теоретик Макс Борн, который подчеркивал, что «в реальной науке и ее этике произошли изменения, которые делают невозможным сохранение старого идеала служения знанию ради него самого... Мы были убеждены, что это никогда не может обернуться злом, поскольку поиск истины есть добро само по себе. Это был прекрасный сон, от которого нас пробудили мировые события».

А другой ученый, американский физик - создатель атомной бомбы Роберт Оппенгеймер еще более жестко отреагировал на эти события, когда заявил, что физики после американских атомных бомбардировок японских городов в 1945 году потеряли свою невинность и впервые познали грех. Видимо, именно осознание им своей доли вины за гибель в результате данной варварской акции десятков тысяч мирных и ни в чем неповинных людей и вынудило его впоследствии выступить против создания водородной бомбы.

Что же касается техники, которая намного старше науки и имела более богатую по сравнению с ней историю, то дело обстояло несколько иначе. Отношение к ней не было столь простым и однозначным. Как раз наоборот, она с древних времен вызывала смешанные чувства и амбивалентные оценки. Ее то обоготворяли и благословляли как абсолютное добро, то проклинали как демоническое зло. В эпохе Просвещения веры в человеческий разум и формированием идеи безграничного прогресса превалировала позитивная оценка техники, а протест против ее разрушительной мощи и всевластия остался гласом вопиющего в пустыне. И все же этот протест против бездумного и бесконтрольного развития техники был, наконец, услышан в XX столетии.

Одним из первых, кто не ограничивался общей критикой техники, а конкретно заговорил о необходимости упреждающей оценки всевозможных последствий технического развития, был немецкий социолог и экономист Вернер Зомбарт. Он выдвинул идею, согласно которой внедрение новой техники всегда должно сопровождаться или даже предваряться ценностным анализом ее возможных последствий. Данная идея была впоследствии подхвачена и дальше развита многими исследователями и стала одной из важнейших положений философии техники, а осознание жизненной важности ее практической реализации привело к созданию в 1972 году первой официальной структуры по оценке техники - «Бюро по оценке техники».

Однако деятельность «ОТА», как показал более чем тридцатилетний опыт его работы, была малоэффективной, из-за чего оно нередко подвергалось острой критике. Роспуск «Бюро» спустя более трех десятилетий после его создания весьма симптоматичны. Они, несомненно, говорят о том, что любые попытки взять под контроль дальнейший ход научно-технического прогресса без каких-либо изменений основ существования современного общества непременно окажутся бесплодными и поэтому будут обречены на полный провал.

Вопрос о социальной оценке науки и техники волновал не только философов-профессионалов, но и многих ученых и техников, которые были искренне встревожены реальной тенденцией дегуманизации современного научно-технического прогресса. Альберт Эйнштейн выдвинул важнейшее положение, согласно которому «забота о человеке и его судьбе должна быть в центре внимания при разработке всех технических усовершенствований».

А «отец» кибернетики Норберт Винер (1894-1964) в своей научной деятельности не ограничивался, как известно, личным отказом от всякого рода сотрудничества с военно-промышленным комплексом США, но и призывал своих коллег последовать его примеру. Уже в своей первой работе по кибернетике он полностью осознал тот факт, что эта новая наука «ведет к техническим достижениям, создающим огромные возможности для добра и зла». Н.Винер также рекомендовал два требования: а) «позаботиться о том, чтобы широкая публика понимала общие направление и значение» указанных исследований и б) «ограничиться в своей собственной деятельности такими далекими от войны и эксплуатации областями, как физиология и психология».

Серьезную озабоченность по поводу общей направленности современного научно-технического прогресса и тех опасностей, которые он таит в себе, выразили не только отдельные ученые и техники, но и целые научные сообщества. Проходившая в Вене в ноябре 1957 г. III Пагуошская конференция обратилась с декларацией, в которой призывала ученых не только внести свой вклад в образование людей, но и распространить среди них глубокое понимание тех опасностей, которые таит в себе нынешнее беспрецедентное развитие науки и техники.

Однако самым примечательным событием в процессе осознания учеными своей профессиональной и социальной ответственности, пожалуй, остается беспрецедентный в истории науки и техники добровольный мораторий, который ввела группа ученых-генетиков и микробиологов в середине 70-х годов XX столетия на проведение некоторых исследований и экспериментов. Научное сообщество впервые поставило под вопрос право ученого на неограниченный научный поиск, на абсолютно свободное научное творчество.

Вопрос о социальной оценке техники стал предметом обсуждения и дискуссии в философии техники. При его решении четко выработались два основных подхода. Первый из этих подходов объявляет технику аксиологически нейтральной, а ответственность за злоупотребление ею целиком и полностью перекладывает на самих людей. Данный подход исходит из понимания техники не как самоцели, не как отдельной сущности, а лишь как созданное самим человеком средство, позволяющее ему легче достичь своих целей. Второй подход, согласно которому технику ни при каких обстоятельствах нельзя считать аксиологически нейтральной. «Нет никакой реально существующей техники, которая была бы ценностно нейтральной...», - довольно категорично заявляет один из сторонников данного подхода, немецкий исследователь Алоиз Хунинг. Другой исследователь - С.Флорман заметил, что ни один человек и ни одна социальная группа не желают того, чтобы техника была такой, какая она есть на самом деле.

Указанный подход реализуется в двух основных формах, которые можно было бы охарактеризовать как умеренную и крайнюю. Фактически отрицая социальную обусловленность техники, и признавая, что ни один из ее аспектов не может быть нейтральным в морально-этическом плане, умеренная форма все же возлагает ответственность за злоупотребления техническими достижениями именно на человека. Более последовательно выступает крайняя форма рассматриваемого подхода, которая, отрицая социальную обусловленность техники, фактически превращает ее в самостоятельно существующую сущность (субстанцию). При обращении техники в самостоятельную субстанцию, в само по себе существующую объективную реальность, становится в принципе возможным говорить о ней, о технических устройствах, как о субъекте морально-этической и правовой деятельности, а соответственно и об их ответственности.