III) Регулирование интерпретационной активности

Это один из наиболее важных выводов. Бион (1978, 1980, 1987, 2005) уделяет большое внимание судьбе интерпретации и тому, способствует ли она росту, или же становится преследующей. «Любую интерпретацию, - пишет он, - можно сделать и через шесть дней, и через шесть месяцев, и через шесть лет после того, как она пришла Вам в голову». Он добавляет, что в определенных случаях некоторые интерпретации приносят пациенту не больше пользы, чем ребенку пространное объяснение устройства пищеварительной системы. Более того, в своем знаменитом утверждении о том, что интерпретация должна иметь продолжение в ареалах смысла, мифа и страсти (Бион 1963), он также указывает, что интерпретировать можно только то, что уже каким-либо образом ощущается аналитиком и пациентом на уровне чувств (чтобы вытащить из шляпы кролика, нужно, как минимум, чтобы из нее уже торчали его уши). Бион также говорит, что интерпретация должна не расшифровывать, но развивать то, о чем идет речь, до мифического повествования, то есть превращать в сценарий, в нарративную или кинематографическую форму, актуализирующую и визуализирующую. Наконец, он говорит о «страсти», указывая, что интерпретация должна отражать теплое и живое отношение аналитика к тому, что он интерпретирует.

Я бы сказал, что при таком взгляде интерпретации в классическом смысле часто заменяются такой активностью аналитика, которая активирует трансформации в аналитическом поле. Эти трансформации также могут происходить вследствие перемены душевного состояния аналитика и вследствие «ферментирующего» действия минимальных интервенций. Разумеется, в арсенале интервенций, к которым аналитик по мере необходимости может прибегать для выявления переноса здесь и сейчас, остаются и насыщенные интерпретации.

IV) Психика аналитика

Психика аналитика, целиком занятая вниманием и интерпретированием (Бион, 1970), рассматривается как переменная функция психоаналитического поля и как ценная и очень хрупкая лаборатория, нуждающаяся в постоянной настройке (Ферро и Бейзил, 2004).

В «Размышлениях» Бион (1992) утверждает, что даже изменение продолжительности сна аналитика влечет за собой изменение в работе его психики.

В частности, аналитик должен сохранять базовое отношение, названное выше «негативной способностью», то есть способность спокойно находиться в сомневающемся и ненасыщенном состоянии, не испытывая потребности срочно найти исчерпывающие ответы.

V) Сходство анализа взрослых, подростков и детей

Этот последний вывод, который я освещу только кратко. С точки зрения функционирования психики, то есть онейрического мыслеобразования и формирующих его элементов, характеристики анализа взрослых пациентов, подростков и детей не отличаются друг от друга. Язык и способы выражения меняются, но сущностные черты остаются неизменными. Представьте себе аналитическое поле, насыщенное β-элементами, которые мучительно выбрасываются наружу; они могут воплотиться в историю ребенка, страдающего энурезом, приступами рвоты или энкопрезом, или в историю взрослого, избавляющего себя от мыслей и чувств с помощью актов насилия или девиантного поведения.

Меняются нить повествования и составные части, в то время как сюжет остается в сущности неизменным.

Я разработал и часто использую следующее упражнение: я даю студентам запись сессии анализа ребенка и прошу переделать ее в запись аналитической сессии с молодым человеком или с пожилой женщиной так, чтобы в ней прозвучали те же самые основные элементы, выраженные другим языком.

Теперь я попытаюсь представить несколько конкретных клинических ситуаций или психоаналитических игр, которые иллюстрируют то, о чем я абстрактно рассуждал.

«Когда я был ребенком…»

«Когда я был ребенком, мой папа никогда не держал меня за руку. Он считал, что я должен хорошо учиться в школе, а если это было не так, он заставлял меня без конца заниматься с репетиторами и иногда бил меня». В зависимости от модели, которой придерживается аналитик, такое утверждение можно понять как воспоминание сцены из детства, помогающее восстановить семейную историю; либо как выражение преследующей бессознательной фантазии, имеющей отношение к внутреннему объекту, холодному и запрещающему (который при определенных обстоятельствах может быть «спроецирован» на аналитика и таким образом интерпретирован); либо даже как точное описание того, что с точки зрения пациента происходит в кабинете в данный момент.

Если посмотреть на это утверждение только с позиции отношений, его можно интерпретировать как относящееся к ситуации здесь и сейчас. Однако я считаю, это сделало бы аналитическую сцену плоской, «сжало» бы ее на существующем уровне, сделало бы ее двумерной.

Лично я сейчас придерживаюсь той точки зрения, что подобное высказывание следует рассматривать в контексте здесь и сейчас (образующемся из протекающего в эту минуту процесса онейрического мыслеобразования пациента), но сверх того обязательно нужно задать себе несколько вопросов:

• Какая интервенция может помочь мне вызвать трансформацию, после которой пациент перестал бы воспринимать меня как бесчувственного отца, не интересующегося ничем, кроме школьных оценок?

• Какое изменение в стиле моих интерпретаций, в моем подходе или даже в моем внутреннем состоянии может открыть путь для такой трансформации?

• Почему пациент воспринимает меня таким образом?

Корни такого восприятия лежат в «истории» пациента, и, возможно, в том, что я «принимаю эту роль»; они лежат в проективных идентификациях; они лежат в разыгрывании; в любом случае, они лежат в моем поведении и моем подходе.

Имея в виду все сказанное выше, я бы выбирал скорее «реконструирующую» интерпретацию, или интерпретацию, связанную с «бессознательной фантазией» или с «отношениями», или такую, которая может «послужить ферментом», и направил бы большую часть своего внимания на «отклик» пациента после такой интервенции. Например, я мог бы сказать: «Должно быть, жизнь с таким отцом не сахар, и удовольствия такая учеба не приносит».

Очевидно, что этим я предлагаю интерпретацию переноса: «Если я веду себя с вами так же, то, конечно, этим я не облегчаю вам работу в этом кабинете».

После этого пациент мог бы сказать: «Вчера я ходил на выставку фотографий, но, на мой взгляд, они были недостаточно четкими»; моей первой мыслью тогда было бы, что моя интерпретация оказалась поверхностной, и мне следует попытаться лучше «сфокусироваться» на этом вопросе.

Но если бы пациент откликнулся: «Вчера я ходил обедать к моей тете, которая прекрасно готовит, так что я всегда у нее объедаюсь и потом весь день все это перевариваю», мне следовало бы сделать вывод, что формулировка, которую я полагал достаточно легкой и ненасыщенной, оказалась «слишком тяжелой» для пациента.

С другой стороны, в другой момент анализа я бы мог посчитать, что полезнее будет «сильная» и явная отсылка к переносу, например: «Вы думаете, что я бесчувственный и думаю больше о том, как продвигается анализ, а не о вас, и что я не оставлю вас в покое до тех пор, пока анализ не начнет приносить плоды».

На это пациент также мог бы откликнуться по-разному, от «когда я чувствую, что отец понимает меня, это здорово» и до «я видел по телевизору документальный фильм про то, как делают фуа гра: несчастных уток кормят насильно, засыпают им в глотку через воронку еду до тех пор, пока их печень не раздувается».

Я хочу сказать, что подобные знаки, если мы их подмечаем, дают возможность оперативной корректировки. Разумеется, в распоряжении аналитика много разных видов интервенций в ответ на первоначальное утверждение пациента, начиная с «теперь мы понимаем одну из причин твоего нежелания учиться» и до «что ж, неудивительно, что тебе больше нравится заниматься с Марией: она тебя никуда не торопит, дает столько времени, сколько тебе требуется».

Разумеется, количество путей и открывающихся «миров» бесконечно.

Ливио и чувство исключенности

После определенной аналитической работы, моему пациенту, Ливио, удалось развить способность к переживанию и осмыслению своих эмоций. Во время одной из сессий случается так, что я на короткое время теряю с ним эмоциональный контакт. Это происходит незадолго до предстоящего небольшого перерыва в анализе. Через несколько дней анализ возобновляется, и Ливио начинает с рассказа о своем двухлетнем сыне, Луиджи. Однажды Луиджи пришел спать в родительскую кровать, а наутро, проснувшись, увидел, что родители обнимаются. Ребенок молча вылез из кровати и ушел в свою комнату. Пациент тихо последовал за ним и увидел, что мальчик сидит на ковре в весьма подавленном состоянии. Затем, ребенок взял свою соску и стал потерянно озираться по сторонам. Тогда Ливио вошел в комнату и, почувствовав печаль сына, взял его на руки и отнес его назад в постель. Мальчик повеселел и наградил отца широкой улыбкой.

Следом пациент рассказывает сон, который он видел в ту же ночь. Во сне он отправился на вечеринку со своим другом Стефано, который постоянно куда-то уходил от него и в конце концов совсем куда-то пропал, так что Ливио разозлился и почувствовал себя брошенным. Осенняя погода еще больше удручала его: падали листья, он видел счастливые пары, идущие по своим домам, в то время как его бросили мокнуть под дождем. Через какое-то время, Стефано вернулся, но Ливио не знал как себя вести: радоваться возвращению друга, или продолжать злиться. Рассказав сон, он говорит, что накануне вечером звонил своему отцу, но тот не ответил - возможно потому, что уже спал.

Мне кажется, здесь отчетливо видно, что Ливио, ранее демонстрировавший аллергическую симптоматику, сейчас уже стал способен свободнее испытывать эмоции и рассказывать о них, и пересказал их в виде трех различных сюжетов: случай с сыном, сновидение и случай с отцом.

Ливио не подозревал, что все три рассказанных им истории были на одну тему. Это понимание появилось только после интерпретации.

Очевидно, что последовательность α-образов (онейрического мыслеобразования) все время неизменна, просто она выражается в трех различных историях.

Ливио чувствовал себя брошенным, отставленным в сторону из-за грядущего перерыва в анализе, а также из-за того, что на последней сессии я был занят своей проблемой и отстранился от него. Это спровоцировало в нем чувства гнева, зависти, изоляции, но затем представилась возможность возобновить контакт.

Можно увидеть, что Ливио оказался способен сделать две вещи: во-первых, конвертировать протоэмоции, вызванные фрустрацией (в связи с перерывом и с моей отстраненностью), в образы (сформировать α-элементы). Эти образы можно представить так, как это сделано на рисунке 1, где обозначена последовательность: исключение, злость/ревность, примирение. Если рассматривать более подробно, то маленького продавца спичек можно соотнести с отдаленным, замкнутым, потерянным, отверженным Стефано; ураган - со злобным, завистливым Стефано, а лучи солнца, пробивающиеся сквозь ветви, с возможностью возобновить контакт со Стефано. То есть, эти образы можно представить как пиктографические элементы онейрического мыслеобразования.

Рисунок 1