Глава I. Концептуальные основы прецедентной грамматики

«Необходимым условием коммуникативной пригодности всей языковой системы является обязательное наличие переходных процессов и зон. Именно поэтому единицы, входящие в эти зоны и/или участвующие в переходных процессах, приобретают целую гамму значений, свойств и, как следствие, функций» [112, с.10]. Очевидно, эти производные значения и функции выражают «переходы» и среди грамматических явлений, которые можно классифицировать по определённым когнитивным (микро)моделям и таким образом категоризировать.

Ориентиром в поисках релевантного моделирования производных грамматических феноменов является методологический постулат Н.Н. Болдырева, согласно которому «классификация типов языковых категорий строится с учётом разграничения их онтологических и гносеологических аспектов [35, с.10].

Изучение языковой категории как формата знания имеет своим условием наличие знания и о классе объектов, и о том общем концепте, который является основанием для объединения этих объектов в одну категорию, и о принципах и механизмах их объединения [41, с.29]. Исходя из этого, объектами рассмотрения в этой главе определены понятие «прецедент», концепт, когнитивные и языковые механизмы, задействованные при функционировании разносубстратных производных грамматических единиц. Здесь речь пойдет о корреляции ментальных структур: концепт - языковая категория и роли ПЕ в их реализации.

1.1. Концептуализация грамматики

Нижеследующие теоретические рассуждения предпосланы тезисом, согласно которому грамматика является концептуализацией [307; 308]. Идеи осмысления грамматических феноменов вызревали в «недрах» лингвистики давно [463; 350; 374; 333; 524; 337; 285]. Они предопределили становление когнитивной грамматики, родоначальником которой считается Р. Лэнекер [421].

Сегодня постулаты когнитивной грамматики воплощаются в анализе морфологических категорий [32, 35; 154; 30; 196; 27; 201], [505; 312; 317; 287; 377; 295; 321; 514]; синтаксиса словосочетания [245; 343]; синтаксиса предложения [61; 96; 206; 250; 251], [450; 312; 304; 344; 335; 492]; отдельных синтаксических категорий [114; 34; 185; 333], [481; 326; 446; 478; 521]; текстовых категорий [517]. Можно констатировать, что когнитивная грамматика набрала силу.

Лингвисты едины во мнении, что наиболее важные с точки зрения языка смыслы фиксируются в морфологии и обнаруживаются на уровне целостных морфологических структур, которые репрезентируют разные классы слов [151; 42; 30; 321; 514]. По мысли учёных, задача когнитивной морфологии заключается в описании задействованности грамматических структур «в проведение процессов мышления, в осуществление ментальной и интеллектуальной деятельности человеческого разума – деятельности по обработке информации, её хранению, её сортировке и, наконец, извлечению, использованию и новому преобразованию» [151].

Морфологические формы наделены свойством концентрации в себе не только главных, но и других когнитивных сущностей, которые не должны «ускользнуть от внимания говорящего» [155]. Подтверждением тому служит анализ коннекторов [289], модальных глаголов в английском языке через концепт СИЛА [397]. В подобном ракурсе (в нескольких гештальт-концептах) сделан анализ уступительных союзов в немецком и русском языках, а также модальных глаголов в немецком языке [72; 88]. В русле когнитивной морфологии, а именно, через концепты Я и САМ рассматриваются английские возвратные местоимения [312]. Морфологическая репрезентация нашла себя во фреймовом анализе инфинитивов как номинаторов типов речевых актов [189].

Процитированный выше тезис У. Крофта и Д. Круза не нов. Уже в середине прошлого века его очертания обозначились учёными при осмыслении грамматических явлений через выделение образа Наблюдателя. И это вполне закономерно, потому что «язык делает возможным передачу информации от сознания говорящего к сознанию слушающего» [255, с.141]. Так, уже Г. Рейхенбах при исследовании категории времени выделил три временных интервала: момент речи, событийное время и относительное время с позиции Наблюдателя [463]. В дальнейшем дискурсивная роль коммуникантов учитывалась при интерпретации некоторых модальных глаголов немецкого языка [340; 325], членов предложения [333], союзов [451; 328]. Наконец, была выделена «прагматическая референция», учитывающая семантические роли Наблюдателя, а указанные и другие грамматические категории обрели своё ментальное пространство².

Семантика времени, средств детерминации и пространственных наречий, например, определялась также с учётом расположения референта по отношению к позиции Наблюдателя и фигурировала в понятиях Bezugszeit [463, S.288], Bezugspunkt [303, S.90; 316, S.154; 331, S.17-19; 531, S.324; 287, S.261]. Эта когнитивная процедура вылилась позже в определение понятия «относительная точка».

«Относительная точка» получила в когнитивной грамматике при изучении грамматических значений термин «точка обзора» (Empathie-Fokus) [411], «связь с референциальной точкой» (reference point relationship) [424, P.171-174] (см. подробнее 1.2). Таким образом, осмысление грамматических сущностей оформилось в научный подход. Л. Талми разработал понятие когнитивной репрезентации объекта при помощи лексической и грамматической подсистем языка, когда предложение или какая-либо другая часть дискурса активизирует относительно какого-либо объекта в сознании Слушающего определённую часть его опыта, которая и является когнитивной репрезентацией [500].

Этот постулат вобрал в себя смысл основных тезисов «новой» - когнитивной - грамматики, которые предполагают обращение к знаниям Интерпретатора (субъекта познания) при анализе грамматических явлений. Концептуализация грамматических сущностей нашла своё отражение в актуальных исследованиях типологического характера [289] и по проблеме когнитивного моделирования в виде фрейма, синтаксических концептов [189; 478; 521], [61; 124; 159; 206; 251; 376; 312; 326].

Как научное направление когнитивная грамматика сформировалась в 80-е годы. Достойный вклад в становление базовых положений и операций когнитивной морфологии и когнитивного синтаксиса внесли Л. Талми [500], М. Джонсон [397], Р. Лэнекер [421; 422; 424; 425], П. Дин [312] в рамках т. н. «пространственной грамматики», в которой постулировалась связь между «языковым» и «пространственным».

Так, П. Дин, развивая идеи Р. Лэнекера, объяснял эту связь тем, что языковая способность человека базируется на переработке лингвистической информации структурами мозга, первичной функцией которых является переработка пространственных структур [389, S.270].

Один из главных постулатов когнитивной грамматики, по Р. Лэнекеру, гласит: Значение языкового выражения не сводится к активируемому им содержанию. В равной степени со структурой выражения важна его интерпретация. Если прибегнуть к метафоре, то содержание будет видимой сценой (visual scene), а интерпретация способом её видения. В зависимости от того, как, куда, на какой элемент мы смотрим, зависит характер интерпретации, то есть осуществляется своя когнитивная операция [109, с.66].

1.2. Когнитивные принципы, механизмы и операции в грамматике

Человек использует разные когнитивные образцы обработки сведений о мире, в том числе и образцы восприятия тех или иных текстов. В связи с тем, что в тексте возникают разнообразные системы знаний и содержатся указания на различные процедуры активации соответствующих сведений, осознанное владение необходимыми процедурами извлечения информации из текста поможет исследователю в перспективе учитывать значительно больше сведений, чем это умеет «наивный» представитель культуры [378, S.121].

Одним из важнейших когнитивных принципов при моделировании грамматических явлений считается, утверждает Л.А. Фурс, принцип концептуальной унификации, направленный на процедуру выявления ядерных грамматических отношений и их прототипических признаков. Этот принцип позволяет в дальнейшем определить базовые концептуальные характеристики грамматического явления. Заявленный принцип в его части - выявление концептуальных признаков - обусловливает существование другого когнитивного принципа, который называется опора на прототип. Он даёт возможность интерпретировать бесконечное множество стимулов, позволяет определить ведущую роль субъектно-предикатно-объектных отношений смыслового ядра предложения [251, с.150], которые трактуются по-другому как семантические роли агенса и пациенса³. Дж. Лакофф даёт следующее прототипическое («энергейное», по В. Гумбольдту) прочтение функционального отношения этих ролей.

Существует агенс, который делает нечто; существует пациенс, который претерпевает переход к новому состоянию. Изменение пациенса является результатом действия агенса; действие агенса является намеренным; агенс управляет своим действием; агенс несёт основную ответственность за то, что происходит (своё действие и результирующее изменение). Агенс является «источником энергии» действия, пациенс – объектом (целью) этих «энергетических затрат» (агенс направляет свою энергию на пациенса); это есть единое событие, существует пространственное и временное пересечение между действием агенса и изменением пациенса; существует один определённый агенс, существует один определённый пациенс. Агенс использует свою руку, своё тело или какой-то инструмент; изменение пациенса наблюдаемо; агенс смотрит на пациенса и наблюдает это изменение [165, с.357-358]. Некоторые элементы ментальной операции опоры на прототип получили дальнейшую интерпретацию в когнитивных операциях, которых, по Р. Лэнекеру, четыре: фокусировка, перспективизация, спецификация и высвечивание [425, p.3].

Однако в языке можно говорить о «неагентивности действий», а, следовательно, о «тенденции к элиминации актантных отношений и представлении действия как самодовлеющего, независимого от человека события» [195, с.164; 15, с.806]. Личное предложение является «антропоцентричным», в нём основной фигурой выступает человек, а бессубъектное предложение суть «энергоцентрично», так как в его основе лежит «некоторая сила, локализуемая вне или внутри человека. Сила остаётся за кадром: она представлена нулем» [15, с.796]. Энергоцентричностью наделены многие типы предложений, в которых не эксплицирован субъект.

Е.В. Петрухина, комментируя постулат о неагентивности действия вышецитируемыми учёными, пишет: «Энергоцентричность порождает восприятие действия как неподвластного контролю, совершающегося как бы помимо воли человека» [201, с.84]. Такое действие имеет разнообразные средства выражения: грамматические, словообразовательные и лексические. К первым двум группам относятся возвратные глаголы, безличные возвратные формы, возвратные формы страдательного залога и безличного пассива, определённые словообразовательные морфемы с грамматическим значением.

На примере русского языка интерпретация неагентивного (энергоцентричного) действия явлена в группе глаголов типа привелось, довелось, образуется, успеется и т. п. [195, с.164]. На примере немецкого языка этот вид действия отражен в понятии «рефлексивность вещей» (Sach-Reflexivität) [517, S.147-149]. Она имеет несколько вариантов её языкового выражения.

Так как «рефлексивность вещей» лежит в области осмысления их референциальной роли, а не дискурсивной роли Наблюдателя, то она маркируется возвратным местоимением sich. Оно является сигналом того, что вещные референты, обозначенные в субъекте и объекте, референциально идентичны, то есть называют одно и то же. Вещный референт может быть кусочком природы. Ср.: Die Alpen erstrecken sich von Westen nach Osten. – Альпы простираются с Запада на Восток. Или: Der Gipfel des Brocken verliert sich in den Wolken. - Вершина Броккена теряется в облаках.

Субъект может быть представлен т. н. «горизонтным» местоимением es (энклит. форма - ′s). Ср.: Es macht sich gut, daß … - … хорошо складывается; Es tut sich heute nichts. – Сегодня не получается …; Damit hat sich′s. – На этом - всё! (Закончим!) Или «фокусным» местоимением das: Das versteht sich von selber. – Само собой разумеется; Das wird sich bald zeigen. – Это скоро выяснится; Das hört sich nicht übel an. – За это не обижаются.

Подобными структурами выражаются конвенции и нормы. Ср.: Es gehört sich nicht, daß … – Не принято, что-то делать; Das lohnt sich nicht. – Это не стоит того; Das trifft sich gut. – Хорошее совпадение; Das hat sich anders abgespielt. – Всё пошло по-другому (не как было задумано).

Аргументативные контексты, правила, научные постулаты также содержат «рефлексивность вещей». Это касается репрезентации межсубъектной («объективной», по Р. Лэнекеру) картины специальной и научной коммуникации. Ср.: Die Hypotese hat sich nicht bestätigt. – Гипотеза не подтвердилась; Die Angelegenheit muß sich noch entwickeln. – Дело должно получить своё продолжение.

В грамматическом значении „рефлексивность вещей“ можно выделить модальный нюанс. Ср.: Die Rechenanlage bedient sich leicht. = Man kann die Rechenanlage leicht bedienen. – Счётное устройство может легко обслуживаться. Im eigenen Bett schläft es sich gut. = Im eigenen Bett kann man gut schlafen. – В собственной постели хорошо спится (можно хорошо спать). Создаётся впечатление, как будто все условия для существования обеспечиваются самими вещами. Агентивная устранённость имеет место также в конструкциях с глаголом sich lassen со значением между veranlassen и zulassen. Ср.: Manches läßt sich von verschiedenen Seiten betrachten. – Некоторые вещи можно рассматривать с разных сторон. Das läßt sich ohne Mühe erklären. – Это можно объяснить без труда.

В контексте рефлекcивности вещей следует вспомнить концепции М. Сильверштейна и П. Дина о выражении фактора «эгоцентричности» через рефлексивные местоимения в рамках синтаксических концептов «я» и «сам» и их закреплённости в нашем сознании [86, с.116-119].

«Опора на прототип» в грамматике отражает «мыслительный аспект семантического содержания синтаксиса простого предложения» [251, с.152] и является базой для представления синтаксически репрезентируемых концептов. Этот принцип порождает далее принцип действия механизма когнитивной доминанты. В реальной жизни восприятие человека обеспечивает естественное доминирование более мобильных объектов над статичными объектами. В нашем сознании можно, однако, выделить доминирующую сущность и среди статичных объектов, применив механизм когнитивной доминанты. Этот когнитивный приём разработан в рамках концептуального анализа и когнитивного моделирования (Н.Н. Болдырев, Е.С. Кубрякова, Дж. Лакофф, З.Д. Попова, И.А. Стернин). Суть этого механизма состоит в том, что Говорящий, исходя из задач коммуникации, должен и может передать многогранную информацию, выделив главные с его точки зрения смысловые узлы. Когнитивная доминанта высвечивает только тот фрагмент знания, который релевантен в данный момент. Она может иметь ориентированность «на деятеля», «на действие», «на объект действия», что мы увидели выше при рассмотрении принципа «опора на прототип» при анализе неагентивных предложений. Так, при семантическом анализе пассива можно сразу заметить, что «точка обзора» (С. Куно, Р. Лэнекер) простирается в пределах самого действия или состояния (2.1.1.).

С.А. Жаботинская, анализируя теорию Р. Лэнекера, представляет её главные постулаты в четырёх когнитивных операциях и их вариантах, применяемых в ходе интерпретации грамматического содержания [109, с.66-73]. Рассмотрим эти операции более подробно на грамматических единицах, выражающих языковое знание в немецком языке.

Спецификация направлена на установление степени детализации информации. Спецификация всегда предполагает наличие схематизации, или обобщения. Любое значение, в том числе и грамматическое, которое материализуется языковой единицей, содержит как специфичные, так и схемные компоненты. Например, состояние, обозначенное глаголом bewundern (любоваться чем-либо) в форме пассива действия специфично, так как не допускает преобразования в пассив состояния. *Der Wald ist bewundert. В это же время пациенс состояния (der Wald) остаётся схемным. А состояние, обозначенное глаголом meinen в пассиве состояния (Damit ist gemeint) также специфично, так как не предполагает производность от пассива действия *Damit wird gemeint. Специфичными здесь будут и агенс и пациенс, так как пассив состояния в целом, за редким исключением, не имеет агенса, а пациенс выражается предложным падежом.

В то же время в пассиве действия специфицируется временная сема - начало действия и его продолжение, в то время как в пассиве состояния специфицируется конец действия, а его начало практически не играет никакой роли. В пассиве действия специфицируется процессуальность, а в пассиве состояния – результативность. В обоих семантических вариантах пассива специфицируется отсутствие деятеля, квалифицируемое Л. Вейсгербером как „täterabgewandte Diathese” (диатеза устранённого деятеля) [518].

Отношения между схемными и специфичными компонентами грамматической структуры объясняются лексическими характеристиками глагола. Один из основных постулатов когнитивной грамматики гласит, что все языковые обобщения возникают путём схематизации более специфичных структур, то есть схема по своей природе выполняет категоризующую функцию [425].

Фокусирование предусматривает выбор Говорящим размещения содержания на переднем или на заднем планах высказывания. Роль фокуса внимания при репрезентации сущностей известна по работам С. Куно, П. Дина, М. Сильверштейна как “Empathie-Fokus” [411; 486; 312]. Это соответствует широко известным понятиям в психологии и когнитивной лингвистике «фон» и «фигура». Традиционно фокусирование выступает в информационной структуре как тема - рема, старое – новое, topic – comment. Результат этой когнитивной операции можно проследить на коннекторах, значение которых определяется выдвижением того или иного семантически значимого признака Говорящим через разные позиции их структурных элементов, напр., auch wenn – wenn … auch – auch, wenn; ungeachtet dessen – dessen ungeachtet и др., а также на уже приведённом примере Damit ist gemeint…. Или: Damit ist auch gesagt. Для фокусирования внимания на характере (ментального) действия, направленного на предмет речи, на передний план выдвигается причастие II (gemeint, gesagt и т. п.): Gemeint ist damit …; Betont sei folgendes и др.

Действие этой когнитивной операции явлено также при употреблении в предложении «анафорических», «квазиатрибутивных», как их называет У. Энгель, модальных наречий auch, aber, sogar и др. [333, S.229-230]. Ср.: Auch ich kleiner Wurm bin von Gott geschaffen. Или: Sogar am Sonntag ist hier Markt. Aber Oskar ist es nicht gewesen. Через эти наречия из множества всех ранее представленных (подразумеваемых) элементов изолируется только его часть. Этот высвеченный элемент может быть самостоятельным предметом новой предикации - аргументом с точки зрения формальной логики. Таким образом, сущности, оказавшиеся в фокусе внимания, выражаются в предполье предложения, то есть занимают в нём крайне-левую позицию. Далее эту когнитивную операцию можно проследить на уже упомянутом выше возвратном местоимении sich в роли дополнения: John hat mit Meri über sich gesprochen. Через sich осуществляется степень закреплённости субъектности.

Кроме того, фокусирование прослеживается при формировании производных универбализованных структур со сложным внутренним синтаксисом типа das In-den-Graben-Lenken. Такие производные демонстрируют т. н. «символьный монтаж», по Р. Лэнекеру. Эта когнитивная операция связана также с приёмом «охват объёма информации», который передаётся языковым знаком. Это можно увидеть на определённом разряде субстантивных словосочетаний, которые выполняют в тексте роль т. н. текстовых указателей. Так, детерминативное словосочетание die zwei oben erwähnten Fragen (два вышеупомянутых вопроса), отражает «непосредственный охват» информации и располагается на переднем плане внимания по сравнению с «максимальным охватом» информации, выражаемым словосочетанием alle oben erwähnten Fragen (все вышеупомянутые вопросы) или, тем более, das oben Erwähnte (упомянутое выше).

Высвечивание непосредственно связано с фокусированием, потому что всё, что выделено вниманием, становится «высвеченным». К этому типу принадлежат когнитивные операции профилирования и соположения «траектора» и «ориентира». В контексте профилирования Р. Лэнекер даёт определения «концептуальная база» («основание») и «профиль» [423; 424]. У Л. Талми это согласуется со статичными и мобильными характеристиками объекта на уровне восприятия и понимается как «фон» - «фигура» [501]. Концептуальная база – это весь объём информации, активируемой знаком, в другой терминологии, «когнитивная база» (Д.Б. Гудков), «когнитивный контекст» (Н.Н. Болдырев). В грамматике термину «фон» и его синонимам соответствует термин Г. Вайнриха «горизонт», который понимается как «сложное, незаметное информативное множество» [517, S.390]. В качестве примера приводится «горизонтное» es в предполье, стоящее вместо реального субъекта. У. Энгель называет это «виртуальным» субъектом [333, S.176].

Грамматические знаки профилируют абстрактные (интеллектуальные) отношения. Профиль представляет ту часть базы, которая выражает конкретное значение данного знака. При профилировании отношения получают различную степень высвеченности. Более высвеченный участок этих отношений называется «траектор», менее высвеченный – «ориентир». Траектор считается вторичным семантическим фокусом по отношению к ориентиру. Но для понимания значения грамматической единицы необходимы оба.

Так, если взять степени сравнения прилагательных, то прилагательное в сравнительной степени ein besserer Student будет траектором по отношению к прилагательному в положительной степени ein guter Student - ориентиру. Вторичные грамматические значения союзов bevor, weil, wenn и др., модальных глаголов, которые будут рассмотрены в работе позже, являются траекторами по отношению к своим первичным значениям - ориентирам. На уровне предложения траектором выступает сущность, выражаемая, как правило, подлежащим [424, P.53-67]. Если же грамматические отношения выходят за рамки простого предложения, то и в них тоже имеет место профилирование, а, следовательно, наличие своего траектора и своего ориентира. В свете концепции П. Дина, траектором в сложноподчинённом предложении выступает союз that. (см. 1.4.1.).

Неоспоримо, что язык является естественной частью природы человека. Известно также и то, что в природе как мире сущностей царит «закон стабильного равновесия», когда знак плюс тут же уравнивается знаком минус. Следуя данной логике, как концептуальную инновацию когнитивной операции фокусирования нетрудно предположить существование когнитивного механизма дефокусирования [123].

Сам процесс дефокусирования существует a priori при выделении вышерассматриваемых понятий «фигура – фон», «профиль – база». В узком смысле он предполагает «о с о з н а в е м о е говорящим п о д а в л е н и е определённых участников или свойств концептуализованных событий и объектов» [123, с.71]. Действие этого когнитивного механизма можно проследить на т. н. «этическом компаративе», который выражает в стилистических или этических целях явное подавление семы «усиление», присущей обычной сравнительной степени, напр., ein älterer Mann, eine längere Reise. Объектом этого когнитивного механизма является также т. н. «дипломатический конъюнктив», в том числе, когда модальными глаголами дефокусируется объективная и деонтическая модальность и на передний план выдвигается эпистемическая модальность, напр., Das wär′s. – Вот, пожалуй, и всё. Es könnte unser neuer Chef sein. – Кажется, это наш новый шеф. Результатом процесса дефокусирования является функционирование т. н. «эксплетивного» подлежащего в форме десемантизированного es. Ср.: Es sind ein paar Interessenten gekommen. Наглядно представлено действие этого когнитивного механизма в функционировании отсылочной единицы sogenannt – sog. Подавление семантики компонента so нивелирует его назывную функцию, модализирует эту грамматическую структуру, позволяет ей выступать в роли грамматического штампа. Ср.:

Eine ältere Zeichenfolge (das sog. Ältere „Futhark“, so genannt nach dem Namen der ersten sechs Runen) bestand aus […] [KE, 541]

Следы действия дефокусирования просматриваются в грамматической семантике самой пассивной формы. Г. Вейнрих показывает на примере пассивной структуры wird angenommen феномен линейного противоречащего взаимодействия предваряющего вспомогательного глагола werden и возвращающего причастия II angenommen. Понимать это следует так. В самом лексическом значении предваряющего глагола wird содержится сема «VORAUSSCHAU» (прогноз) – эта же сема структурирует грамматическое значенияе футура. Следующему за ним глаголу angenommen в форме причастия II, напротив, приписывается грамматическое значение «RÜCKSCHAU» (ретроспекция действия) [542, S.158]⁴. Столкновение противоположных семантических признаков: лексического Vorausschau и грамматического Rückschau формирует специфическое значение протекания (развёртывания) пассива действия. «Процесс» в этом случае поглощает начальную (прогнозирующую) и конечную (ретроспектирующую) фазы.

В целом процесс приобретения производных грамматических значений языковыми единицами есть результат подавления их первичных грамматических значений, на котором строится метафорический перенос.

Перспективизация предполагает существование когнитивного приёма «точка обзора», «точка зрения» (С. Куно, У. Крофт, А. Круз), которая экспонирует «аранжировку обзора». Это понятие соотносится с «наблюдателем» и «наблюдаемым». Как правило, Говорящий и Слушающий присутствуют в одно и то же время и в одном и том же месте, откуда ведётся наблюдение за описываемым происходящим событием. Для этого приведём, на наш взгляд, убедительный пример с инфинитивной конструкцией um – zu:

(1) Ich fahre möglichst schnell, um rechtzeitig zum Unterricht zu kommen. – Я еду максимально быстро, чтобы успеть на занятия. (2) Du fährst viel zu schnell, um noch die Staßenschilder wahrnehmen zu können. – Ты едешь слишком быстро, чтобы замечать дорожные знаки. В предложении (1) инфинитивной конструкцией um - zu выражается достижение ожидаемой цели, которую Говорящий закладывает сам, а в предложении (2) он передаёт через модальную частицу zu в базисе основного предложения нормативно-критическое суждение (упрёк). Обычно аранжировка остаётся незаметной, однако её легко опознать при некоторых отклонениях, которые проявляются в изменениях формы и значения языковой единицы.

Когнитивный приём «точка обзора» реализуется в когнитивной грамматике в понятиях «субъектность» и «объектность». Субъектность – это роль наблюдателя, а объектность – наблюдаемого. При субъектном прочтении наблюдатель остаётся вне пределов наблюдаемых событий – «сцены», он незаметен. Этот вопрос выходит на уровень обсуждения т. н. «прямой» и «непрямой» референции» (термины У. Энгеля [333, S.290]), то есть на уровень языка и внутреннего языка (метаязыка). Присутствие точки обзора при выражении прямой референции легко узнаётся в структуре пассивного значения, в которой отдаётся предпочтение т. н. «отчуждению» агенса.

При объектной интерпретации Наблюдатель сам становится объектом наблюдения, так как находится «в кадре». Таким образом, более высвеченными из-за большей «заметности» являются объектные структуры. К таковым относятся местоимения ich, du, ihr, wir и соответствующие притяжательные местоимения, определённые лексемы типа lieber Leser, Autor, глагольные формы Lies: (читай:); Sieh oben / unten! (смотри ниже / выше), es sei betont (следует заметить) и др., в которых объективируется т. н. «локус сознания» Наблюдателя.

К когнитивным приёмам перспективизации Р. Лэнекер относит динамичность, понимаемую как соотношение времени обработки информации и мыслимого времени, которые не следует отождествлять. Обычно последовательность описания событий соответствует последовательности их осмысления, тогда оба выделенных вида времени совпадают. Но иногда эти временные точки не совпадают, например, в придаточных предложениях времени, вводимых союзами bevor, ehe (прежде чем). Действие, представляемое и, соответственно, осмысляемое раньше, в реальности совершается позже.

Динамичность представления информации проявляется также при смене направления обработки информации, что находит отражение в понимании мены тождественных смыслов в рамках теории конверсии, то есть осмысления т. н. перспективы в когнитивно-семантическом аспекте [435, S.162; 514, S.402; 511, S.88]. Перспектива может создаваться в коммуникативной ситуации в двух направлениях. Это отношение смысловой восполняемости вокруг одной и той же сущности под двумя противоположными углами зрения, которое выражается двумя языковыми единицами (структурами). Ср.: Х продаёт Y-ку нечто (Z) = Y покупает у X нечто (Z). То есть глаголы verkaufen (продавать) и kaufen (покупать) создают смысловую перспективу взаимозаменяемости (обратимости). На уровне предложения такая перспектива может выглядеть следующим образом:

Zürich ist kleiner als Hamburg. = Hamburg ist größer als Zürich. - Цюрих меньше Гамбурга. = Гамбург больше Цюриха.

Ср. также: Стакан наполовину пуст. = Стакан наполовину полон.

Если в проиллюстрированных примерах допускается перспектива представления одной и той же сущности в противоположных проекциях осмысления, то в следующем варианте, наоборот, две противоположные сущности предстают в одной идентичной перспективе, напр.,

Er steht im Treppenhaus und weiss nicht, soll ich hinauf oder er hinunter. (Он стоит на лестничной площадке и не знает, мне ли подниматься наверх или ему спускаться вниз.)

Обозначившиеся различия восприятия Наблюдателя обусловлены разным направлением ментального сканирования. Разновидность ментального сканирования создаётся когнитивным приёмом «связь с референциальной точкой». Суть этой связи заключается в том, что для активации понятия об одной сущности мы должны сначала активировать понятие о другой сущности, которая и является «референциальной точкой». Через неё мы получаем доступ к «целевой сущности». Например, в случае со средствами детерминации (dieser, jener, der) и пространственными наречиями (hier, da, dort) такой референциальной точкой можно считать местонахождение Наблюдателя. Из этого следует, что дейктики hier и dieser выражают пространственную близость референта по отношению к Наблюдателю. Дейктики da и der не фиксируют особой чёткости расположения референта к Адресату [303, S.90; 331, S.19]. Дейктики dort и jener характеризуются как маркёры удаления референта от Наблюдателя [316, S.154; 331, S.17; 531, S.324]. Поэтому Х. Блюдорн говорит о т. н. «соотносительной» пространственной семантике (relationale Raumsemantik) по аналогии с „относительным временем» Х. Рейхенбаха [287, S.261 - 271].

Связь с референциальной точкой формирует концептуальную основу целого ряда грамматических форм и средств. Р. Лэнекер считает, что в структурах, выражающих посессивное значение типа the boy ′ s shoe (ботинок мальчика) или your candidate (ваш кандидат), референциальной точкой выступает обладатель, а целевой сущностью является обладаемое [109, с.70-71]. Суть этого когнитивного приёма читается уже в т. н. Aha-Theorie К. Боста при объяснении грамматического смысла, выражаемого дефинитным артиклем [290]. Употребление дефинитного артикля всегда активирует пресуппозицию существования предмета речи как обладателя предицируемого ему признака в когнитивном контексте. Этот когнитивный приём «работает» также при формировании т. н. «вторичной изотопии» - выражении логико-семантической линии концепта «текст» языковыми единицами, косвенно указывающими на предмет речи.

В лингвистике представлен и другой взгляд на когнитивные операции, в ходе которых реализуются ментальные репрезентации, а именно, с позиции представления оперативного и декларативного знания. Это т. н. операции конструирования У. Крофта и А. Круза, которые в известной степени пересекаются с когнитивными операциями Р. Лэнекера.

Операции конструирования распределяются по четырём направлениям:

1) особенность внимания (селективность, широта, фокус, динамика);

2) способность сравнивать (категоризация, метафоризация, сравнение на основе отношений «фигура – фон»);

3) перспективизация (установление точки зрения, определение дейктических отношений и фокуса субъективности – объективности);

4) гештальтность восприятия (схематизация отношений, отношения на основе динамики силы, релятивные отношения) [308, P.46].

Эти когнитивные механизмы есть способы обработки оперативного знания.

Л.А. Фурс рассматривает оперативное знание в корреляции с декларативным знанием, на которое также рассчитаны операции конструирования. Учёный, вслед за цитируемыми выше лингвистами, выделяет две оперативные возможности для обработки декларативного знания: 1) когнитивная операция профилирования; 2) описание знания на основе причинно-следственных отношений [252, с.106].

Профилирование признаётся фундаментальной в организации знаний [421; 503; 308; 251]. В сфере отношений, выстраивающихся по принципу «профиль – основание», различаются конфигурационный и локационный [421; 308]; темпоральный и реляционный профили [503]. Исходя из этого, локальные наречия (hier, da; анг. here;) имеют локационный профиль (подробнее – 2.2.8.1.). Реляционный профиль фокусирует характеристики объекта по отношению к определённой норме и релевантен при выражении градуальных смыслов [503, P. 220]. Свойство релятивности / нерелятивности языковых единиц относится к числу конститутивных грамматических свойств. Оно позволяет говорить об относительных и абсолютных морфологических категориях и грамматических значениях частей речи (прилагательного, предлога, числительного, союза) и выражается концептуально [154; 42; 421, P.214-217; 503, P.205; 308, P.67]. В контексте прецедентных единиц в грамматике о реляционном профиле следует говорить как о главном когнитивном принципе, так как их грамматические значения и формы осмысляются только лишь в корреляции с исходными грамматическими единицами.

Из общих рассуждений видно, что предложение профилирует ситуацию или событие, глагол – процесс, предлог – тип отношений и т. п. Таким образом, становится понятной одна из аксиом когнитивной грамматики, сформулированная Д. Тейлором, что все лингвистические выражения профилируют тот или иной параметр [503, P.194].

Специфике когнитивных операций конструирования соответствует лингвистическая операция т р а н с п о з и ц и я, которая понимается как процесс селекции определённых семантических признаков и, следовательно, частичного удаления других. Такой селекции, полагает Э. Фортейн, подвергается форма в новом языковом или прагматическом контексте, который представляет другую точку зрения на её значение. В контекстах Наблюдатель видит связь между «прямым» и «новым» употреблением, на основе суждения о сходстве или смежности между ними. Даже удалённые признаки при транспозиции «продолжают играть роль в новом употреблении – хотя бы только на фоне» [248, с.4-5].

При транспозиции учитываются особенности внимания Наблюдателя (селективность), перспективизация (установление точки зрения), сравнение на основе отношений «фигура – фон» и др. В целом транспозиция предусматривает перекатегоризацию: представление признака как предмета, процесса как состояния, предмета как действия, то есть «поворот» основы и её рассмотрение под новым углом зрения. Транспозиция – это «особая форма переосмысления знака» [148, с.292] и потому этот процесс близко отстоит от понятия «конверсия».

Другой подход к представлению декларативного знания возможен через когнитивную модель причинно-следственной связи. Л.А. Фурс, анализируя, по У. Крофту, эту модель, поясняет, что все позиции в структуре предложения продиктованы характером этих отношений. Всякое изменение в конструировании события, отражённого в предложении (расширение аспектов события, введение его дополнительных участников или их редукция), вызваны действием когнитивных и прагматических факторов. Важным моментом в конструируемом событии остаются каузатор-инициатор действия и объект действия. Характер события определяется тем, применяет ли инициатор физические силы для осуществления события или же, инициируя действие, он остаётся пассивным. Объект характеризуется при этом по происходящим с ним изменениям, вызванным событием. Объект индуцирует новое состояние, перемещение, разрушение, побуждение к действию и т. п. [252, с.108].

1.3. Когнитивный механизм «отсылка»

Прецедентные единицы, будь то в лексике, словообразовании или в грамматике, являются производными (выводимыми) языковыми знаками. Е.С. Кубрякова в своём программном труде [148] одиннадцать раз использует слово «отсылать» и его производные - «отсылка», «ссылка», «отсылочный» при осмыслении формы и семантики производных номинаций. Так уважаемый автор косвенно указывает на вполне определённый когнитивный механизм функционирования производных.

Применительно к производным в грамматике это означает, что они выражают своё грамматическое значение, отсылая нас к другому грамматическому знаку. Знаем ли мы точно, что из двух лексем «Hand» или «hantieren» является первоосновой, в ментальном лексиконе не всегда ясно. В грамматической сфере это не так. Релятивное отношение между производной и производящей грамматическими единицами строится предельно прозрачно. Тип отсылки определяется либо онтологически, либо дискурсивно, хотя в синхронии многие грамматические преобразования, предшествующие актуальному состоянию грамматического знака, представляют собой «затемнённые» смыслы. Поэтому процессуально важно учитывать не только исходные и результативные, то есть мотивирующие и мотивированные грамматические единицы как составляющие производного грамматического акта, но и тип отношений, который объективируется в ходе этого языкового акта, напр., дейктический, метафорический, конверсный, перифрастический и др.

Интерпретация производных грамматических форм в синхронии или диахронии – их реконструкция как актуального или исторического языкового процесса, как системно-языкового или же дискурсивного знака – является в настоящей диссертации особым методическим приёмом, который позволяет определить характер грмматической ПЕ, что будет показано ниже на функционировании отдельных разрядов ПЕ.

В соответствии со сказанным для ПЕ в грамматике релевантным является когнитивный механизм ОТСЫЛКА, который по праву можно отнести к механизмам ментального (ре)конструирования. Этот механизм понимается в ракурсе постулируемой в диссертации концепции как осмысление определенного значимого языкового или коммуникативного знания об одной сущности при его соотнесении (сопоставлении) со знанием о другой сущности и выявлении их смысловой взаимосвязи. Способность языковой единицы запустить этот механизм понимается как семантическое свойство ОТСЫЛОЧНОСТЬ.

Цель действия этого механизма - установление ОТНОШЕНИЯ ОТСЫЛОЧНОСТИ между двумя языковыми единицами. Если мы говорим о выражении отношений между языковыми единицами в целом, то это есть звено когнитивной операции «гештальтность восприятия», по У. Крофту и А. Крузу, в функциональном аспекте – это „Relation der Verweisung“ (отношение ссылки) [399, S.418]. Актуализация этого отношения путём указания на смысл одной единицы через смысл другой есть ДЕЙКТИЧЕСКАЯ ФУНКЦИЯ прецедентных грамматических единиц.

Определение дейктических отношений – это звено когнитивной операции «перспективизация», согласно концепции вышеназванных учёных. Кроме того, во многих ПЕ, это мы увидим на конкретных примерах позже, проявляется свойство выражать сравнение, в результате чего возникает отношение «фигура – фон». Таким образом, «отсылка» объединяет в себе звенья нескольких когнитивных операций и рассматривается в настоящем исследовании как самостоятельный когнитивный механизм.

Специфика действия этого когнитивного механизма раскрывается через определённые операциональные понятия, такие как мыслительный образ, когнитивный приём, когнитивная проекция, когнитивная доминанта, дейктическая доминанта. В момент получения какой-либо информации в сознании Наблюдателя происходит сложный процесс её осмысления, предполагающий её сопоставление с системой разных видов пресуппозиций языкового сознания, которые существуют как в виде языковых / речевых артефактов, так и в виде особых представлений, подменяющих собой реальность / действительность. Они актуализируются Наблюдателем в момент адаптации новой информации и представляют собой когнитивные конфигурации первично закреплённых в языковом сознании событий и фактов. Таким образом, между представлением и реальным языковым событием обозначается когнитивная проекция.

Когнитивные проекции образуют широкий спектр смысловых единств, связанных на основе некоторой когнитивной задачи. Но эта задача не всегда может быть решена в пределах когнитивных проекций. Тогда решение когнитивной задачи текста переносится в область когнитивных доминант (В.А. Сулимов, Л.А. Фурс).

Когнитивные доминанты – это особые ментальные образования. Они отображают систему дифференцированных когнитивных конфигураций, произведённых индивидуальным языковым сознанием по модели «слово» - «текст». Когнитивные доминанты отражают «вертикальную» систему преобразований элементов текста через уровни языковой абстракции, выраженные словами широкой семантики, обобщающего характера, единицами видо-родовой семантики и др. В них происходит «грамматическая резервация» и наполнение смыслами трех когнитивных группировок: номинативной, предикативной и дейктической [236, с.45] и, соответственно, трёх видов доминант.

Дейктические доминанты указывают на текст, контекст, его элементы, Наблюдателя. Они имеют широкий спектр стилистических и синтаксических возможностей, главная из которых придание отсылочного, «вторичного» по логической предикации смысла высказыванию, создание речевой ситуации недосказанности, умолчания, двусмысленности [236, с.46]. Здесь высока роль личных, относительных и указательных местоимений, выполняющих субъектную или объектную функцию в семантической структуре предложения.

Действие когнитивного механизма «отсылка» отчётливо просматривается на ПЕ, базирующихся на повторе как языковом механизме. Он призван акцентировать внимание на отдельном семантическом признаке тематизируемого объекта, «включить» внимание Слушателя, отослать его к т. н. смысловому «праобразу», но в целом служит идее усиления (количественного или качественного нарастания семантического признака) воспроизводимого референта. Повторное обозначение грамматического референта обусловлено функцией и значением производящей грамматической формы, которая нуждается в дискурсе в коррекции (реинтерпретации). Решение этой языковой задачи выполняется в ходе переформулирования как когнитивного приёма, который служит для обработки текста и обеспечения динамики его построения (N. Coco, C. Fuchs, A. Ibrahime, G. Kleiber, C. Rossari) (ср. семантическую «мерцательность» Говорящего при смене пассив / актив и других грамматических синонимов в тексте).

Как отмечают учёные, в ходе переформулирования Наблюдатель моделирует восприятие дискурса, процесс его расшифровки [354; 469; 404; 305; 391]. В терминологии других учёных этот когнитивный приём предстаёт как речевое действие «рефразирование», «реформулирование» [369; 309], в ходе которого реализуется концепт «полифония», как это понимает М. Далмас. То есть Наблюдатель меняет перспективу высказывания (точку зрения, по У. Крофту), подтверждая идентичность упоминаемого предмета речи или дистанцируясь от его идентичности. Возникающее таким образом у Говорящего многообразие коммуникативного видения объекта в речи - («полифония») - напоминает вид ролевой игры, в которой «Говорящий охотно играет в одиночку» (М. Далмас). В этой связи не менее важным можно считать когнитивный приём концептуальное возвращение, который служит для обобщения и сохранения тематических рассуждений, тематической линии при ослаблении внимания к ней со стороны Наблюдателя.

Рассмотренные когнитивные приёмы являются разновидностью действия когнитивного механизма «отсылка» и по логике усматриваются в реализации коммуникативной перспективы текста, в рамках которой устанавливаются отношения между производящей и производной текстовой единицей, именуемые «дистанцированием» - „Distanzierung“ [309, S.114]. Эти отношения возникают в рамках синтаксического повтора (2.2.6). Производные единицы, которые его объективируют, указывают на постоянное присутствие Наблюдателя.

Продемонстрировать действие когнитивного механизма ОТСЫЛКА можно также на примере т. н. «отсылочных» слов: разного рода проформ, артиклевых слов, местоимений и др. Ср.: Anna bringt Wein mit. Das macht sie immer. Или: Wenn sie überhaupt kommt, bringt Anna Wein mit. Из примеров видно, что через дейктическую доминанту, выраженную местоимением sie, обозначается когнитивная проекция. Но, так как само местоимение не в состоянии однозначно передать смысл, оно отсылает Наблюдателя к информации в коммуникативной ситуации, которая наполнит его определённым смыслом и сделает его референтной единицей (через имя собственное Anna). Между местоимением sie и именем собственным Anna устанавливается отношение отсылочности.

Более подробно рассмотрим действие этого когнитивного механизма на примере неопределённого и определённого артиклей – маркёров дейктических доминант, а именно, в прагматической функции „выражение ожидания последующей информации Наблюдателем“ и его разрешение. Как правило, инструкция к поиску выполняется в области досягаемости контекста, который входит в т. н. «контекстуальную память» коммуникантов. Г. Вайнрих приводит в этой связи очень наглядный пример выполнения поисковых инструкций, которые, являясь зачастую противоположными (катафорическими и анафорическими) в рамках одного предложения реализуются артиклями [517, S.411]. Ср.: Ein Gespenst geht um in Europa – das Gespenst des Kommunismus.

Так начинается прецедентный текст «Манифест коммунистической партии» К. Маркса и Ф. Энгельса. Что означает «коммунизм», основной читательской аудитории хорошо известно, и это предпослано самим названием документа. Так обозначается когнитивная проекция декларативного знания, которым, предположительно, владеет Наблюдатель. Эта когнитивная проекция конфигурируется когнитивной доминантой и выражена определённым артиклем des (Kommunismus).

По-другому обстоит дело с именем Gespenst. Оно известно Читателю только как единица ментального лексикона, но не как смысловая единица контекста. Поэтому это имя стоит в начале текста с неопределённым артиклем ein (Gespenst) в катафорической функции, который выполняет прагматическую роль выражения ожидания появления информации, раскрывающей смысл лексемы Gespenst в данном контексте. Неопределённый артикль создаёт прецедент существования некоей сущности, о которой речь пойдёт позже и действует на Наблюдателя лишь как указание к поиску соответствующего эксплицирующего смысла. Тем самым создаётся определённая когнитивная проекция. Прагматическое ожидание разрешается детерминирующей именной группой das Gespenst des Kommunismus, которая выступает маркёром дейктической доминанты. В этом именном словосочетании определённый артикль das (Gespenst) отсылает Читателя к первичному упоминанию этого имени в начале текста.

Действие когнитивного механизма «отсылка» можно наблюдать и в сфере синтаксиса, при функционировании синтаксических структур «с грамматическим значением референтного тождества» и др. грамматических единиц, что будет показано ниже (2.2.6), а также в лексической семантической сфере на примере выражения гипо-гиперонимических отношений. В действии когнитивного механизма «отсылка» проявляется великая текстосвязующая сила определённых разрядов ПЕ в грамматике.

В рамках когнитивного механизма «отсылка» рассматривается когнитивный механизм метафорического переноса, в основу которого положена когнитивная операция «сравнивать». Он относится к фундаментальным мыслительным процессам. Метафоризация как операция конструирования дала «жизнь» понятию «грамматическая метафора». Метафорический перенос – это когнитивный приём одного из путей грамматикализации. Его применение в синтаксисе и морфологии подробно изложено ниже (1.4.2.).

1.4. Грамматикализация языковых единиц

Ключевым понятием, исчерпывающим суть прецедентной грамматической единицы, является «грамматикализация» / «грамматизация», которое трактуется в лингвистике в нескольких методологических версиях. Отражение семантической ситуации в языковом сознании индивида осуществляется путём схематизации, т. е. грамматикализации в прямом смысле. Пропуская ситуацию через призму своего личного опыта и семантических связей, субъект присваивает ей определённые грамматические матрицы, которые он позже прикладывает как готовые трафаретные знаки на схожие семантические ситуации. Суть функционирования грамматической системы с когнитивной точки зрения исчерпывающе раскрыла Л.Г. Зубкова, заимствовав мысли о «духе народа в языке» у В. Гумбольдта. Она пишет, что ««в языковом мышлении должно существовать «некое преобладающее качество», обусловленное духом народа, способом его укоренения в действительности – нацеленностью его на воображение или анализ, на чувственное созерцание, внутреннее восприятие или отвлеченное мышление. Это преобладающее качество языка (его детерминанта), а значит, и духовное своеобразие народа, как показал В. Гумбольдт, полнее всего раскрывается в грамматике, а именно потому, что она состоит исключительно из интеллектуальных отношений»» [116, с.229].

В наши дни грамматическое направление, констатирует Е.С. Кубрякова, «призвано концентрировать внимание на рассмотрении «проблем так называемой грамматизации, как процесса длительного, и постепенного превращения особого класса лексических единиц в грамматические и – одновременно – как процесса становления самой грамматики» [158, с.6]. Таким образом, путь перерождения грамматических значений или выделение грамматических значений в рамках «скрытой» грамматики отражает вторую версию понятия «грамматикализация».

В этом смысле грамматикализация как своеобразная ритуализированная процедура предполагает для языковой единицы определённой грамматической категории два аспекта разрушения закономерности её свойств: семантический и структурно-грамматический. Грамматикализация как феномен семантического разрушения характерен в основном для служебных слов, но не только. Он связан с расширением интерпретационного пространства грамматической единицы, которое ведёт к изменению её формы (упрощение / сложность) и морфологической / синтаксической структуры [183; 2; 428; 429]. Этот процесс может приводить к т. н. «грамматическому идиоматизму», по О.И. Москальской, который понимается как невыводимость грамматического значения единицы из грамматических значений её составляющих [182; 263; 54]. Отсюда на шкале грамматикализации коррелируют такие семиологические показатели как «грамматическое» - «лексическое», «грамматическое» – «прагматическое», «синсемантичность» - «аутосемантичность» [265; 410; 409; 492].

Первый путь грамматикализации вызван постепенной утратой связи с первоначальной семантикой, полной или частичной нейтрализацией одного семантического отношения и возникновением закономерного выражения другого отношения. Это не означает, однако, что следов «первоначальной» семантики нельзя обнаружить в современном состоянии категории. При всей «эмансипации» от первичного мотива в грамматических категориях могут наблюдаться разные степени его сохранения [151, с.176].

Во втором случае во внимание берутся морфологические и синтаксические значения⁵. Показателем высокой степени грамматикализации морфологической единицы является высокая интеграция её конституентов и низкая продуктивность как прототипа (модели для последующего воспроизведения). Ступени морфологической интеграции могут проявляться:

- в дистанцировании конституентов на уровне разных пропозиций: auch dann, wenn; selbst, wenn; ungeachtet dessen, dass;

- в дистанцировании конституентов в пределах одной пропозиции: wenn…auch, wenn… schon; und…ergo; ungeachtet dessen dass; trotzdem dass;

- в контактном расположении конституентов (позиционной слитности): denn wenn; denn weil; und wenn; und somit; und wie gesagt; wenn auch;

- в слитном написании конституентов: wenngleich; wiewohl; andererseits; folgendergestalt; desgleichen;

- в утрате категориальных грамматических признаков: vorliegend, folgendes, bekannt, sogenannt.

Синтаксический аспект грамматикализации может означать функционирование языковой единицы в составе максимально интегрированных придаточных предложений. Релевантными при этом могут быть следующие моменты:

- утрата спрягаемого глагола: Wenn gleich krank, ging sie zur Arbeit [Brücken, 303];

- интерпозиция придаточного предложения: […] da wir, wie dargelegt, sehr wohl auf fiktive Situationen […] referieren können. [RL, 85];

- синтаксическая значимость грамматикализованной единицы в рамках одной пропозиции: Er geht gerade (ohne Gehstock). (предикативный атрибут) Gerade das möchte ich sagen! (модальная частица);

- синтаксическая значимость грамматикализованной единицы в рамках двух пропозиций: […] Und somit natürlich nichts weniger als identisch mit ihr. [Brücken, 400]; ср. также: davon ausgehend, daraus resultierend, so gesehen и др.;

- изменение позиции спрягаемого глагола: в предложениях с подчинительным союзом weil, с союзами концессивного значения: Auch wenn sie krank ist, sie geht zur Arbeit. [Brücken, 303]

- отсутствие знаков пунктуации: Moderner ausgedrückt besagt dies, dass […] [Brücken, 333]; ср. также: wie gesagt, wie erwähnt и др.

Согласно выводам учёных сложность формальной структуры, семантической и синтаксической полифункциональности находятся в обратно-пропорциональной зависимости [71; 321; 514].

Примером процесса грамматикализации, который обусловлен прагматическим фактором и отражает уровень имплицитности языковой формы, можно считать модус. Он наглядно реализует т. н. «потенциальную многозначность формы» (понятие Е.И. Шендельс [265, с.118]), характерную для «косвенных» грамматических значений. Модус служит одним из способов самоидентификации Наблюдателя в тексте и упирается в функционирование стереотипных лексико-грамматических форм:

Damit betonen wir, dass […] [KE, 454] Andererseits muss betont werden, dass […] [KE, 454] Betont sei jedoch, dass […] [Brücken, 334]

Приведённые примеры несут в себе разные модальные значения, объективирующие «самоорганизацию» Наблюдателя в тексте. Изъявительное наклонение betonen объективирует его речемыслительные операции и прагматическую референцию выделением важности информации; модальный глагол müssen выражает деонтическую модальность, сигнализирует необходимость выделения важной информации; в сослагательном наклонении betont sei заключено мягкое побуждение для выделения важности сообщаемого.

Эти стереотипные грамматикализованные структуры выражают одну из операций ментального конструирования, которая именуется «гештальтность восприятия» и регламентирует представление отношения между сущностями на «основе динамики силы». Грамматикализованные на уровне языка - betont sei - и грамматикализованные на уровне коммуникации как метаязыковые формы являются стереотипными встроенными модусными структурами - прецедентными грамматическими моделями - для рефлексии Наблюдателя.

Обратимся к истории вопроса. Всплеск штудийного интереса к процессам грамматикализации в немецком языке обозначился в 90-е годы прошлого столетия. Программными для теории грамматикализации стали работы отечественных и зарубежных учёных [182; 183; 263; 428; 429]. В коллективных монографиях на передний край выдвигается синхроническая перспектива этой языковой универсалии [376], её диахронический аспект [387, 377]. Двухтомное издание Э. Трауготт и Э. Кёнига [505], так же как и коллективный сборник научных статей В. Паглиуцы [448] содержат многочисленные исследования с описанием отдельных грамматикализованных единиц языка. Несомненными методологическими достоинствами обладает терминологический словарь по теории грамматикализации в трёх томах Д. Лессау [432]. Обстоятельное знакомство с процессами грамматикализации и актуальным видением вопроса можно получить и в других работах [317; 377].

Как показывает обзор лингвистических трудов, грамматикализация языковых знаков в узком смысле имеет диахронический и синхронический аспекты, в парадигматике и синтагматике. Грамматикализация в диахроническом аспекте предполагает извлечение новых грамматических знаков из лексических единиц, напр., становление вспомогательного глагола werden в форме Futur из полнозначного глагола в двн. uuerdan. Осмысление каузативного союза weil в синхронии происходит на основе лексической части существительного die Weile, имевшего в диахронии временнóе значение (анг. while) и переродившегося позже в каузативное значение союза [542, S.1550].

Грамматикализация в синхроническом плане проявляется в грамматических знаках, которые при определённой степени грамматической десемантизации выступают параллельно в различных способах употребления и имеют при этом разные лексические и грамматические значения. В этом смысле лингвисты различают «полную» и «неполную» грамматикализацию [317; 435]. Это видно на примере глаголов bekommen и haben, которые функционирует и как полнозначные глаголы, и как форманта при образовании пассива, а также адъективации причастий bekannt, bestimmt, eingehend (в значении вначале), прономинализации глаголов tun, machen и др. [398, S.417; 517, S.133].

Исходя из этого, определились два подхода: контекстуальный (context-model) [505], в нашем понимании, дискурсивный и когнитивный (transfer-model) [376]. В первом случае грамматикализация лексического знака вызывается специфическими языковыми контекстами, «сильными» в терминологии Е.И. Шендельс, которые вызывают переинтерпретацию знака, т. н. реанализ [265]. Если посмотреть на процесс адъективации определённого разряда причастий типа bekannt, folgend, а также коннекторов wo, bevor, also и др., то мы увидим, что процесс их грамматикализации обусловлен стереотипным синтагматическим контекстом (дистрибуцией), который разрушает их системные семантико-синтаксические связи с другими единицами [71; 321; 289].

Во втором случае задействованы когнитивные процессы, а именно, перенос грамматического значения (метафоризация). Примером такого вида грамматикализации может служить функционирование пространственных предлогов для выражения темпоральных отношений, напр., nach (unmittelbar danach) от локального предлога nach (nahe bei) [541, S.642], предлог vor [541, S.72]. Сюда же относится переосмысление семантики некоторых коннекторов, напр., wo, nachdem, weil (подробнее в 2.2.4.). Вопрос об объёме и пропорции семантико-синтаксической переинтерпретации и метафорического переноса единиц, подвергшихся грамматикализации, остаётся дискуссионным. Сегодня представлено немало мнений, свидетельствующих о том, что в грамматикализации задействованы оба процесса в зависимости от её стадии⁶.

В рамках второй версии существует теория грамматически инициированного изменения (“Theorie des grammatisch initiierten Wandels”), или же теория естественного грамматического изменения (“Theorie des natürlichen grammatischen Wandels“) [529]. В ходе общего анализа работ по этой проблеме Н. Борецкий отмечает заметную тенденцию к развитию языковых явлений, обусловленную современным состоянием общества: формами бытия и мышления [292]. В. Лабов показывает это на примере эмпирических исследований, выделяя внутренние (ментальные) и социальные факторы, которые являются определяющими для процессов языковых преобразований [413]. В. Дреслер рассматривает основы естественного морфологического развития [324], а научный труд В. Мейертхалера и Г. Фридля является фундаментальным справочником по теории «естественности» изменений в грамматике [444].

Основная идея «теории грамматически инициированного изменения» сводится к тому, что результатом языковых преобразований является сокращение нагрузки на человека, связанной с его затратами на реализацию «языковой мощности». Эту нагрузку вызывают языковые структуры, требующие напряжённого процесса их запоминания, больших перцептивных, артикуляционных, а также интерпретационных затрат. Это согласуется в целом с принципом языковой экономии, который психологи-лингвисты объясняют экономией фонематических и физических затрат человека в потоке речи (А.А. Леонтьев). Некоторые языковые формы больше нагружают языковую способность человека по сравнению с другими и потому являются маркированными, то есть менее естественными.

Такими признаками маркированности согласно принципу морфосемантической прозрачности обладают формы, морфологическая структура которых имеет неоднозначную интерпретацию. В качестве примера можно назвать в немецком языке слабые глаголы в претерите. Только из контекста можно определить, идёт ли речь в словоформе machte о претерите изъявительного или же сослагательного наклонения, напр., Wenn sie könnte, machte sie es. Формы сильных глаголов, напротив, являются морфо-семантически полностью прозрачными, то есть немаркированными, так как в них сразу опознаётся конъюнктив II, ср., käme, ginge, stände (stünde) и др.

Таким образом, маркированные формы становятся менее стабильными для пользователя языка и менее защищёнными от преобразований, чем немаркированные. Именно поэтому первые являются объектами языковых изменений и заменяются менее маркированными, на которые уходит меньше физических и интеллектуальных сил по распознаванию их грамматической формы. Как результат, для пользователя языка предпочтительнее т. н. würde-Form в Konjunktiv II, ср., Sie würde es unbedingt machen, wenn sie dazu Zeit hätte. Принцип естественного грамматического изменения обнаруживается и при употреблении грамматической формы пассива состояния. У. Энгель отмечает уверенную тенденцию к стабильности пассива состояния как более «экономичной» формы (редукция вспомогательной формы, имплицированная агентивность) по сравнению с пассивом действия [333, S.133].

Вместе с тем, пассив состояния некоторых глаголов, напр., kämmen, anziehen и т. п. приобретает «новую» маркированность. Их формы ist gekämmt / angezogen, производные от пассива действия wird gekämmt / gezogen, могут интерпретироваться как «рефлексив состояния» (Zustandsreflexiv) – форма, производная от перфекта актива возвратных глаголов hat sich gegämmt / angezogen. То есть синтаксически эти формы одинаковые, а смысл разный.

Поэтому грамматическая система языка постоянно поддерживает потенциал для последующих изменений. Интересной в этой связи предстаёт концепция «градации отмеченности» Н. Хомского, постулирующая пределы отклонения грамматической формы от нормы (первообраза) [265]. Этот процесс понимается в лингвистике также как девиация. Девианты – это языковые явления, которые нарушают то или иное правило путём отклонения от стандарта и могут проявлять при этом алогичность, парадокс (курьезность формы и семантики). Иррегулярностям в грамматике на материале немецкого и английского языков посвящены специальные исследования (Д. Лакофф, Л.А. Нефедова, Ф. Планк, В. Флейшер). Учёные подчёркивают, что не последнюю роль в этом процессе играют внешние факторы, такие как языковой контакт или языковое нормирование, а также коммуникативные потребности, которые вызывают распространение морфологических новшеств. Некоторые из них объясняются диалектальным употреблением вспомогательных глаголов в Perfekt: на севере Германии - Ich habe gestanden; на юге - Ich bin gestanden [325, S.122]; стилистически маркировано употребление временных форм Präteritum и Perfekt [512, S.148]. О подобных явлениях грамматикализации говорят в своих работах и другие лингвисты [529; 324]. При этом речь не идёт о нарушении грамматичности, которую некоторые лингвисты принимают за грамматикализацию [447, S.141-142].

В лингвистике «грамматикализация» понимается ещё и как «субстантные обобщения» при представлении глубинных структур предложения, то есть вторичной репрезентации семантики предложения в виде номинализаций [251, с.149]. Кроме того, как «грамматикализованные» единицы рассматриваются девербативы типа «бег», которые причисляются к «особым глагольным формам» [258, с.47-89]. Обоснование этого вывода можно подкрепить и на примере немецкого языка, хотя и в диалектально маркированой форме, напр., Ich bin (einen Brief) am Schreiben. Er ist am Lesen. [512, S.148]. Эта форма маркирует производную грамматическую семантику – аспект (длительность - Progressive), ср. также в английском языке (He is reading vs. he reads).

Представленные пути и аспекты грамматикализации языковых единиц являяются предпосылкой для разработки в рамках диссертации концепции грамматической прецедентности и специальной области когнитивной грамматики – прецедентной грамматики.

1.4.1. Метафорическая грамматика vs грамматическая метафора

В свете вышесказанного грамматические структуры являются схемами концептуализации действительности, и с легкой мысли Е.И. Шендельс [265] их называют сегодня «своеобразной метафорой» [161, с.55]. Идеенесущей для метафорической грамматики предстает теория «телесности» П. Дина, последователя Д. Лакоффа [312]. Суть теории заключается в том, что опыт обращения человека со своим телом или его частями в пространстве является мотивационным базисом для возникновения метафор, т. е. схематизация этого опыта служит для переноса его на абстрактные понятия. Так, «прямостояние» человека и соответствующие этому отвесные лестницы, дома при абстрагировании от конкретных образов формируют схему вертикали, по которой цены могут «повышаться» или «понижаться», напр., Preise rauf- / runtergehen; die Temperatur steigt an / sinkt, die Heizung auf- / abdrehen. Отклонения в весе тела от нормы фиксируются нашим сознанием как Über- / Untergewicht. Всё, что связано с «увеличением» по схеме вертикали идёт «вверх», с «уменьшением» - «вниз» [389, S.261]. Такая «платформа» для понимания активируемого языковым знаком содержания имеет у Р. Лэнекера обозначение „ground“ [109, с.69], которая, в том числе создаёт возможность для существования концептуальных метафор в грамматике.

Мотив «телесности» выводит на когнитивную концепцию связи между «языковым» и «пространственным» в трактовке синтаксических отношений. Грамматическое знание и пространственный опыт, по П. Дину, мыслятся как изоморфные, воспроизводимые на общем уровне абстракции. Так появились в синтаксисе концепты An-, Bei-, Neben-, Unterordnung, Anschließung; Haupt- и Nebenglieder; Haupt- и Neben- или Gliedsatz, Satzglied, Satzkopf; übergeordneter Satz, übersatzmäßige Einheit. Такой метафорический прием с успехом служит при построении текста. Ср.: oben zitierte Sätze, die weit unten vorgeführten Schemata, die rechts gezeigten Pfeile, vorstehende / nachstehende Beispiele, anschließend; сочинение, подчинение, сверхфразовое единство, вышеприведенные / нижеследующие примеры.

Общеизвестно, что когнитивная репрезентация базируется либо прямо на перцептивном опыте, либо косвенно через механизм концептуальной метафоры. Первый путь как мотивационный базис для синтаксической репрезентации исключается, так как сама абстрактная природа синтаксиса исключает любое прямое закрепление знания в перцепции. Следовательно, синтаксические репрезентации уже изначально мыслятся как метафорические. Эта онтологическая позиция стала основой для дискутируемой синтаксической теории Д. Лакоффа и впоследствии П. Дина. Грамматические категории мыслятся Д. Лакоффом в формате пятиуровневой системы и понимаются как: контейнер-схема; иерархические структуры в виде часть / целое или верх / низ-схема; реляционные структуры представляются как связывание-схема; радиальные структуры в рамках категорий воспринимаются как центр / периферия-схема; структуры переднего и заднего плана понимаются как впереди / сзади-схема; линейные количественные шкалы воспринимаются нашим сознанием в смысле верх / низ-схема и схема линейного порядка [415, P.283]. А если это так, то, по мнению П. Дина, вышеприведённые отношения СВЯЗЫВАНИЕ, ЧАСТЬ-ЦЕЛОЕ, ЦЕНТР-ПЕРИФЕРИЯ, которые типичны для физических объектов, применимы и к синтаксису. Из этого вытекает, что, к примеру, грамматические отношения СУБЪЕКТ – ОБЪЕКТ истолковываются как проекции схемы ЗВЕНО, конститутивные структуры понимаются как ЧАСТЬ – ЦЕЛОЕ, а отношения с адъюнктами интерпретируются как ЦЕНТР – ПЕРИФЕРИЯ [312, P.96].

Предпринятые шаги П. Дина создать синтаксическую теорию на основе пространственных схем привели к разрыву с привычными интерпретациями синтаксических ролей, которые могут предстать в совсем ином свете. На примере John believes that Sue is nice [312, P.140] учёный опровергает традиционное представление о роли подчинительного союза that. Он рассматривает этот союз как «голову», центральный элемент синтаксической структуры. Это обосновывается тем, что глагол в главном предложении, в данном случае believe, имеет прямую синтаксическую связь именно с союзом. Семантика этого глагола допускает появление здесь только предложений, вводимых союзом that. Вместе с тем союз that сохраняет за собой роль семантического спецификатора объектного придаточного предложения.

Грамматическая метафора. Но если грамматику в целом можно воспринимать как совокупность языковых метафорических знаков, то грамматическую метафору как «сущность грамматической образности», «перенос, образность, но преломленные в грамматическом материале» [265]. Как результат переосмысления первичного грамматического значения грамматическая метафора является выводным грамматическим знанием. Когнитивной базой лексической метафоры является суждение, актуализированное в тексте, а когнитивной базой грамматической метафоры является грамматическое значение, актуализированное в тексте. В своей вторично-языковой функции она приобретает и номинирует другое референциальное содержание, поэтому её можно рассматривать как когницию, единицу вторичного знания, и как сам процесс познания. Здесь уместно вспомнить слова П. Дина: Грамматическая компетенция человека напрямую зависит от его способности к созданию концептуальных метафор в виде телесно познанных им ощущений, его способности абстрагироваться для образного восприятия действительности на основе наличия «общего врожденного нейромеханизма» переработки знания [389, S.275].

Мысль о грамматической метафоре появилась впервые у Р. Якобсона. Учёный упоминает о грамматической метафоре, как позже скажет Е.И. Шендельс, «не давая её точного определения и не называя её признаков» [265]. Понимание Э. Оксаар грамматической метафоры как преднамеренного нарушения грамматичности (в виде грамматических ошибок) вообще вызывает большие сомнения. Ср.: Du steht! Du bannt die Zeit, Du bogt den Kreis, Du seelt der Geist, Du blickt der Blick [447, S.141-142].

На пути к правильному, с позиций сегодняшнего дня, толкованию грамматической метафоры стоял И. Фонаги, который видел в ней замену одной грамматической категории другой, хотя эта точка зрения не совсем согласуется с представлениями о грамматической категории в отечественном языковедении [265, с.211]. Полная ясность в этом вопросе открывается у Е.И. Шендельс, которая понимает грамматическую метафору как переосмысление грамматических значений в рамках одной категории [265, с.204].

В диссертации используется, вслед за Е.И. Шендельс, подход к пониманию грамматической метафоры как переноса грамматической формы с одного вида категориальных отношений на другой с целью создания образности. Грамматическая метафора рождается благодаря семантическому изменению первичной грамматической формы (без изменения её морфологического состава) под воздействием контекста. При этом зачастую ей присущ грамматический идиоматизм, а именно, невыводимость грамматического значения (целого) из грамматического значения его конституентов. Столкновение первичного грамматического значения формы с её значением в несвойственном для неё употреблении становится причиной семантического конфликта, который вызывает различные грамматические и стилистические «эффекты».

В случае с лексической метафорой перенос значения происходит в рамках разных парадигм (тематических групп), при грамматической метафоре перенос значения ограничивается рамками одной парадигмы. Грамматическая метафора – результат транспозиции, под которой понимается употребление одной языковой формы в грамматической функции другой. Например, транспозиция временных форм (употребление презенса вместо претерита / футура); транспозиция модусов (употребление индикатива в значении и функции императива / конъюнктива); транспозиция коммуникативных типов предложения (употребление вопросительного предложения в значении и функции побудительного). Транспозиция распознаётся в грамматической метафоре нарушением валентных отношений, что ведёт к дополнительным коннотациям: оценке, эмотивности, экспрессивности и иной вторичной семантической маркированности.

Грамматическая метафора предстаёт как производное языковое явление, как реализация одного грамматического значения в понятиях другого в ходе когнитивного действия «отсылка» и «метафорический перенос». Грамматическая метафора – это грамматическая форма или средство выражения переосмысленного, (прецедентного) грамматического значения, языковая единица представления когнитивного трансформа.

1.4.2. Способы активации грамматической метафоры

Степень метафоризации грамматической формы во многом определяется её семантикой. Когнитивную парадигму преобразования одного грамматического значения в другое образуют три пути метафорического переноса, которые строятся на противоречиях, выражаемых на уровне семантики, синтактики и прагматики. Первое противоречие строится на контрасте между первичным грамматическим значением и грамматическим значением формы в новом синтаксическом контексте. Это принцип т. н. «контрдетерминации» [517, S.710], лежащий в основе всякой метафоры как лексической, так и грамматической, в результате чего возникает als ob–эффект (как будто). Классическим примером грамматической метафоры данного типа является употребление уже приведённых выше примеров презенса для выражения прошедшего времени, что вызывает иллюзию «псевдоактуальности» - оживления события за счет его совпадения с моментом речи и длительности. Для усиления описанного эффекта в кооперации с презенсом иногда употребляется временной союз als, который в нейтральном контексте рефлектирует отнесенность события к плану прошедшего времени и в своем основном грамматическом значении сопровождает претерит, напр.,

Als ihr Mann die Scheidung will, ist das ein Schlag für meine Freundin⁷.

К данному типу метафорического переноса относится также значение временнóго союза wie вместо значения временнóго союза als для выражения драматичности описываемого события и его актуальности, напр.,

Wie ich den dunklen Flur betrat, stand plötzlich ein maskierter Mann vor mir.

(О метафоризации временных союзов более подробно - 2.2.4)

На принципе контрдетерминации основывается употребление неопределённого артикля с именами абстрактными, обозначающими процессы, действия, состояния. Неопределённый артикль наделяет эти существительные грамматической семой «новое», «неожиданное», «неизведанное», по образному выражению Е.И. Шендельс, «как будто впервые виденное», напр.,

Plötzlich gibt es ein Lärmen und Rennen [340, S.33].

К выражению противоречия между грамматическим значением формы и контекста можно отнести форму вопросительного предложения вместо побудительного для снятия видимой категоричности побуждения, завуалированность значения облигаторности под видом вопросительности. Но первичное грамматическое значение формы сохраняется в сознании Говорящего, и это вызывает эффект необычности вторичного грамматического значения. Ср.: Schließt jemand das Fenster? (= Schließt das Fenster!)

Этот же тип метафорического переноса сигнализирует употребление индикатива в значении и функции императива или конъюнктива, напр.,

Zum Frühstück hast du deine Hände gewaschen! Jetzt wird geschlafen!

В приведённых примерах употребление индикатива, первичное грамматическое значение которого есть отражение реальности, вызывает эффект достижения желаемого и выдача его за действительное. Другими примерами этой грамматической серии могут служить коммуникативные, т. н. «автоматизированные» (термин О.И. Москальской) синтаксические единицы Sie sagen es! Du sagst es! Hör bloß auf! в значении подтверждения предыдущего содержания в смысле «именно так /точно; разг.: И не говори /те!». В них имеет место изменение модуса - индикатив и императив как носители соответственно объективной и деонтической модальности демонстрируют своё «превращение» в носителей эмистемической модальности.

Второе противоречие в грамматической метафоре кроется «в преодолении несовместимости грамматического значения формы и лексического значения слова, выступающего в данной форме» [265, с.214].

Грамматическим средством, которое базируется на переосмыслении, являются модальные глаголы. Глагол wollen передаёт высказанное мнение субъекта действия, которое подвергается сомнению, и в этом смысле синонимичен форме Konjunktiv II, напр., Monika will letzte Woche in Ägypten gewesen sein.

Глагол sollen воспроизводит высказывание третьего лица в виде утверждения, которое не исключает сомнение в достоверности воспроизводимой информации. При этом, как правило, не называется источник информации:

Wie soeben bekannt wurde, soll es zu einer Einigung gekommen sein. (Пример - [517, S.899])

(О роли модальных глаголов в воспроизведении «чужого слова» - 2.1.2.)

Подобную когнитивную функцию выполняют т. н. комментивы - выражения, вводящие косвенную речь Wie aus gewöhnlich gut unterrichteter Quelle zu erfahren war; Wie aus dem Ministerium verlautet /verlautete; In der Zeitung stand. Между грамматикализованным комментивом и пропозицией в виде косвенной речи возникает модальное отношение, которое меняет модус. Вместо сослагательного наклонения (Konjunktiv I) для объективной передачи косвенной речи глагол употребляется в изъявительном наклонении:

[…] nach Meinung vieler Abgeordneten muss sich die Regierung in den Tarifstreit einschalten. (пример - [517, S.899])

Рассмотренные грамматические способы указания на факт получения информации из косвенного источника реализуют т. н. категорию ЭВИДЕНЦИАЛЬНОСТИ [49; 89], а в когнитивном плане обеспечивают «аранжировку обзора», то есть видение Наблюдателем описываемого им события.

Данный способ метафоризации заметен также на функционировании определённого разряда причастий типа vorliegende / vorgelegte Beispiele, у которых приходящие в столкновение лексические и грамматические семы нейтрализуют оппозицию категориального значения аспектуальности и залога⁸. Если посмотреть на перфективные причастия от непереходных глаголов, то здесь тоже обнаружатся следы указанного противоречия. Они не могут употребляться в атрибутивной функции, потому что залоговые возможности этих глаголов ограничиваются только безличным пассивом, что исключает их конгруэнтность с объектом действия. Однако сравним:

Die im vorangegangenen Abschnitt gegebene informelle Beschreibung der Proximität soll nun formaler gefasst […] werden [Brücken, 173].

Das in den vorangehenden Abschnitten entwickelte begriffliche Instrumentarium soll […] überprüft werden [ZS. 1999. 18 (2): 280].

Остановимся далее на метафорическом употреблении безличного пассива в сочетании с неопределённо-личным местоимением man. Такие пассивные конструкции таят много семантических неожиданностей, их можно отнести к «смелым» грамматическим метафорам, напр.,

[…] wie man von äußeren Kräften wie Wasser, Wind (oder auch Menschen) irgendwo hingedrückt wird [Hübler, 265].

Früher wurde man ins Wohnzimmer geführt […] [Stalb, 192].

С одной стороны, грамматическая структура с man, передающая активное значение, изоморфна структуре с безличным пассивом, так как представляет действие в общем виде как явление. Обе структуры как функционально синонимичные создают впечатление большей объективности из-за отвлечения от субъекта действия. Безличный пассив является в некотором смысле грамматической идиомой. Аналогично идиоме [104] он не допускает «стандартные трансформации синтаксической структуры», всякое вторжение в неё разрыхляет семантический план безличного пассива, превращает его в «не-безличный». То есть man в данном случае эксплицирует объект действия, и, следовательно, направленность действия на него. Более того, как следует из примеров, эти конструкции могут объективировать и деятеля, напр., von äußeren Kräften wie Wasser, Wind (oder auch Menschen). В этом случае происходит контаминация экспонентов, категориальных форм, в которой man позиционирует как es, безличный пассив функционирует как личный, а названия предметов, помещённые в позицию предлога von, вызывают эффект персонификации, идентифицируясь по аналогии с Menschen. Поэтому в данной пассивной конструкции возникает грамматическая, а вместе с ней семантическая разноплановость, которые создают образное представление действия, одновременно направленного и ненаправленного на объект, с деятелем и без него. Концентрация подобных сдвигов в грамматических значениях прогнозирует высокий метафорический эффект.

К данному типу метафорической репрезентации можно отнести также употребление пассива от модальных глаголов, равно как и их причастие II:

Im Unterschied zu einem Kond-Kons-Konnektiv drückt ein Fin-Konnektiv noch aus, dass die Folge von jemandem […] gewollt ist […] [studia grammatica, 141]

[…] dass der Sprecher 2 dem anderen Sprecher 1 eine von ihm gar nicht gewollte Konsequenz […] „unterschieben“ möchte […] [Brücken, 385]

Невозможно образование безличного пассива и от глаголов типа wachsen, ähneln, entsprechen, schmecken, gefallen, субъект которых не является лично активным деятелем. Но сравним:

[…] wenn auch dem Wandel der Anrede durch die neuere feierlich klingelnde Formel […] entsprochen wird [Erben, 76]

Приведённые примеры с пассивными структурами наглядно свидетельствуют об отклонении от грамматической нормы как результате переосмысления семантики глагола в стилистических целях.

К этому же типу метафорического переноса относится употребление относительных прилагательных, лексическое значение которых позволяет им образовывать степени сравнения лишь в процессе переосмысления. Ср.:

Zwar wurden für die Grundfolge nicht gerade die ausgefallensten Anordnungen für Folgeelemente gewählt. [Syntax, 203] Но сравним далее:

[…] was die gängigere Bezeichnung zu sein scheint […] [Brücken, 348]

Im Zusammenhang mit dem bekommen-Passiv wird in jüngster Zeit auch von einem haben-Pasiv gesprochen […] [Helbig, 51]

Здесь можно согласиться с мнением Э. Оксаар, по которому грамматическая метафора понимается как морфема (или сочетание морфем) в чуждой ей функции [447, S.141]. Два последних примера иллюстрируют употребление степеней сравнения прилагательного, когда «речь, погруженная в жизнь» не всегда сигнализирует через Komparativ интенсификацию признака. Здесь употребление сравнительной степени используется как коммуникативный стереотип выражения смысла при отсутствии логической связки «больше». Такая форма несёт не усиливающее, а ослабляющее, уменьшающее, ограничивающее значение. Это т. н. «этический», или «абсолютный», компаратив:

Da somit nicht nur „Behauptungen“ […] begründet werden können, ist die in der neueren Forschung oft getroffene Unterscheidung […] ungenau […] [TK, 71]

В подобных случаях имеет место не специальное, а общее сравнение, маркирующее стандартный, тривиальный признак предмета, который выражается обычно положительной степенью: eine längere Reise, ein größeres Projekt.

Показательно в этом смысле употребление порядковых числительных в сравнительной степени, что без переосмысления воспринималось бы нелепо:

[…] dass bei den ersteren nach den Regeln der Subjekt-Konjugation eine Numerus-Kongruenz zur Verbform besteht, bei den letzteren nicht [Textgrammatik, 374]

Такой переосмысленный в позитив компаратив используется как стилистическое средство выражения скромности и вежливости, потому что ein älterer Mann вовсе не означает, что этот мужчина старше старого мужчины ein alter Mann, переданного позитивом, ein jüngerer Mann в реальности вовсе не молодой, а пожилой мужчина ein Mann reifen Alters. Есть и более интересные примеры, требующие полного переосмысления лексико-грамматической формы. Напр., степень инфляции в eine niedrigere Inflationsrate в действительности остаётся очень высокой, а потери, выражаемые компаративом ein geringeres Minuswachstum, на самом деле являются значительными [363, S.246]. Может вызвать заблуждение и прямая интерпретация сравнительной структуры Nichts leichter als das!, которая переосмысляется из отрицания на противоположное значение и обозначает «легче всего, особенно легко».

Третий путь метафорического переосмысления определяется способностью человека переносить «язык» внешнего мира на мир внутренний, духовный (Е.И. Шендельс, М. Джонсон, Э. Свитзер). В этом случае задействована не только чисто физическая область опыта человека, как показано выше, но и то, что М. Джонсон называет «социофизическим уровнем намеренного действия» [397, P.50]. Данный тип метафорических отношений маркируют грамматические формы, которые под давлением контекста индицируют не свойственные им грамматические семы, такие как дейксис, темпоральность, локальность, персональность и др.

Как известно, для объективации косвенной речи, то есть воспроизведения прецедентного смысла, в немецком языке служит форма Konjunktiv I (сослагательное наклонение) и уже в этом заключается её прецедентная функция, напр.,

Die Leute reden, unser Bürgermeister habe seine Familie verlassen.

Для передачи смысла чужой речи, окрашенной сомнением Наблюдателя в передаваемом содержании (субъективная модальность), служит Konjunktiv II:

Peter sagt, er hätte zwei Jahre in England studiert, kann aber kein Englisch.

С чисто грамматической точки зрения прецедентная функция формы Konjunktiv заключается в перекатегоризации лица, которая строится на столкновении двух грамматических значений (1-е и 3-е л. ед. ч.).

Производные грамматические значения рассмотренных форм в тексте далеки от тех, которые предписаны им первичным категориальным признаком. Сравним далее причастие I folgend в значении указательного местоимения dies(e, er, es):

Beispiele wie diese werden normalerweise nicht als zusammengesetzte Sätze behandelt […] [Duden, 684].

Deshalb lässt sich der WEIL-Satz auch durch Sätze wie die folgenden paraphrasieren: […] [TК, 64].

Здесь налицо разрушение валентных связей у рассматриваемых единиц, которое указывает на грамматикализацию [71]. Метафорическому переосмыслению подвергся целый разряд причастий I и II. Они функционируют как наречия с различной семантикой: модальной темпоральной, локальной и др., ср.: abgesehen davon, angemessen, ausgesprochen, ausgenommen, betreffend, entsprechend, davon ausgehend, alles gut erwogen, folgenderweise, im Grunde genommen и мн. др. (о локальной семантике причастия I типа einleitend, vorangehend – 2.2.8.1.).

Многие из этих ПЕ лексикализовались на структурно-грамматическом уровне до одной спаянной морфемы. Как «изолированный партицип» они пополнили разряд системно-языковых единиц. Для лексем früher, später, oben, hier, zuerst, sehr и т. д. их системно-языковое значение времени, места, модальности является первичным. Для цитируемых причастий, а также наречий, отображающих текстовое пространство и время oben, unten, hier, dort, eben, später, früher, оно является в результате их метафоризации прецедентным. Показательны и причастия от глаголов «с внутренним зрением» sehen, bemerken, betrachten, beobachten, fassen, а также от ментальных глаголов и глаголов речи meinen, besprechen, nennen, sagen, diskutieren, erörtern и др., напр.,

[…] dass die Konzession von den anderen hier betrachteten Spielarten des Kontrasts abhebt [Brücken, 275].

Ein so weit gefasster Begriff Konnektor löst sich m. E. von selbst auf […] [TК, 21].

1.5. Пресуппозиция и её виды

Вопрос о пресуппозициях часто возникает в связи со смысловым обоснованием вторичных языковых структур. В когнитивном процессе, как известно, активно задействована логика. В этом смысле пресуппозиция выступает Modus ponens. Она призвана контролировать ситуацию, которая актуализируется предложениями [24; 132; 265; 301; 303].

Понятие пресуппозиции (но не сам термин) объясняется впервые Г. Фреге [353, S.25]. Оно сводится там к логической формуле: Из П следует П′, которая по сей день сохранила свою актуальность и породила научные споры о том, имеет ли пресуппозиция семантическую или прагматическую природу, а также входит ли она составной частью в ассерцию (утверждение) [472; 464]. Однако лингвисты едины в одном: Пресуппозиция сохраняет коммуникативную силу не только при отрицании, но и при изменении иллокутивной функции предложения. Если при изменении иллокуции пропозиция (пропозициональное содержание, по Д. Вундерлиху) остаётся неизменной, неизменной остаётся и пресуппозиция. М. Рейс иллюстрирует эту мысль следующим образом:

a) Paul liest die Zeitung. b) Paul liest nicht die Zeitung. c) Paul, lies die Zeitung! d) Paul, du darfst die Zeitung lesen. e) Paul, liest du die Zeutung?

Из этих примеров М. Рейс заключает, что во всех пяти случаях предложения пресуппонируют: Существует некто по имени Пауль и определённая газета. При этом в качестве ещё одного важного условия для пресуппозиции П. Стросон выдвигает наличие коммуникативной ситуации. Он считает, что предложение само по себе не может быть реальным / нереальным, таковым может быть только произнесение этого предложения в определённой ситуации [497].

В свете теории референции пресуппозиция понимается как семантический феномен. Заметное место при этом занимают рассуждения о рефлексии пресуппозиции. Сегодня, утверждает Х. Фатер, многие лингвисты и философы, приняв вышепривёденную логическую формулу, рассматривают пресуппозицию как предпосылку для того, что референт реально существует, и называют её «пресуппозиция существования» [512, S.32]. Правда, Б. Рассел истолковывает этот вид пресуппозиции как ассерцию (утверждение), но не как пресуппозицию [472].

В лингвистике понятие пресуппозиции трактуется многопланово, а потому остановимся на нём подробнее⁹. В логико-синтаксических концепциях предложения пресуппозиции связывают со способностью семантических предикатов: 1) имплицировать свои «формальные» субъекты и объекты, способностью «насыщаться» предметными переменными с точностью до некоторого семантически обобщаемого класса; 2) заполнять позицию словами, выбор которых диктуется свойствами самих референтов. Первый тип отношений раскрывает понятие синтагматических пресуппозиций, а второй – референтных пресуппозиций.

В ракурсе синтагматических пресуппозиций во внимание принимается существование т. н. «пресуппозиции уникальности». Она может рассматриваться на примере дефинитных номинальных фраз [464; 322]. По М. Рейс, предложение Paulas Sohn ist volljährig (У Паулы совершеннолетний сын) пресуппонирует: a) Paula hat einen Sohn (У Паулы есть сын); b) Paula hat genau einen Sohn (У Паулы точно есть сын). (Ср. Aha-Theorie К. Боста [290])

При этом как вариант «пресуппозиции уникальности» рассматриваются также «возможные миры». Их референтами являются воображаемые сущности типа Teufel (дьявол), Drache (дракон), которые могут выступать в виде допущений, предположений, то есть потенциальной информации [464; 484]. В этой связи приводится интересный пример:

(Hilfe, ich habe mein Studienbuch verloren!) Der ehrliche Finder erhält eine Belohnung. [464, S.125] – Помогите, я потерял зачётку! Честный человек, нашедший её, получит вознаграждение.

В данном случае дефинитная фраза Der ehrliche Finder пресуппонирует существование потенциального референта, а потому маркируется определённым артиклем. Если согласно данному постулату проанализировать предложение: Die oben angeführten Sätze illustrieren die von uns vertretene These, то мы увидим, что в нём при наличии соответствующей коммуникативной ситуации, по П. Стросону, имплицированы две «пресуппозиции уникальности» в двух дефинитных знаках (обозначениях): die oben angeführten Sätze и die von uns vertretene These. Первый референтный знак пресуппонирует: 1) Oben sind Sätze von uns angeführt worden. 2) Die Sätze sind von uns genau oben angeführt worden. Второй пресуппонирует: 1) Wir haben eine These vertreten. 2) Wir haben genau eine These vertereten. (Модальное слово genau отражает достоверность утверждения.) Данный анализ предложения послужит нам в дальнейшем основанием для отнесения дефинитных обозначений (2.2.7.) к прецедентным единицам.

Другой вид пресуппозиций логико-синтаксического уровня зависит от способности предиката эксплицировать свой семантический потенциал. Эти пресуппозиции связаны со знаковым потенциалом языковой единицы и делятся на две группы: референтные и семантические. Референтные, или экзистенциальные, пресуппозиции привязаны к форме языкового выражения и проявляются на уровне конкретного предложения. Разрешаются они употреблением, например, определенного артикля, артиклевых слов и/или атрибута, актуализирующих коммуникативно-грамматический признак «известно» («пресуппозиция уникальности», по М. Рейс). Например: Mein Chef hat zwei adaptierte Kinder. - У моего шефа двое приемных детей. Или: Die Kinder der Nachbarn sind artig. - Дети соседей послушные. Сопровождающие эти предложения референтные пресуппозиции подразумевают: У меня есть шеф. Соседи имеют детей. Такая когнитивная операция известна в лингвистике как «связь с референциальной точкой», которая создаёт концептуальную основу для посессивных структур типа the boy′s shoe – ботинок мальчика; или your candidate – ваш кандидат [424; 425].

В семантических пресуппозициях отражается лексическое знание. Они привязаны к лексическому значению отдельных слов и выражений и отражают эксплицитно невыраженную часть смысла языковой единицы. Так, если сказать: Mein Sohn hat es geschafft, das Visum nach Deutschland zu bekommen, то через форму hat es geschafft идет дополнительная информация о хлопотах, каких-то сложностях, связанных обычно с получением визы, потому что значение лексемы es schaffen, etwas zu tun включает в себя состояние озабоченности и затруднений по поводу преодоления чего-либо.

Референтные и семантические пресуппозиции позволяют Говорящему привносить в утверждение определенные факты и сущности как данность, которая не развёртывается эксплицитно. Пресуппонированные таким способом сущности сохраняются в высказываниях, даже если меняется коммуникативный тип предложения.

Из специальной литературы известны т. н. прагматические пресуппозиции (и их неотъемлемая часть – пропозиция), которые определяются как: 1) представление Говорящего о контексте; 2) общие, или фоновые знания; 3) уместность / успешность высказывания [144, с.103]. Данный вид пресуппозиций В.Н. Телия определяет как эмпирические пресуппозиции: «отношение, базирующееся на эмпирическом знании о возможном соположении вещей и разумных практических действиях человека» [239, с.171].

Здесь следует сделать существенное дополнение. Х. П. Грайс строго дифференцировал первый вид пресуппозиции, отделив от неё конверзациональную импликатуру [366, P.45]. Конверзациональные импликатуры являются пропозициональными составляющими в интерпретациях высказывания. Они не относятся к главной пропозиции предложения, но на основании определённого общего опыта по знакомым контекстам они могут быть выведены из предложения, что, правда, случается не всегда. Чтобы понять смысл сказанного, представим себе следующую коммуникативную ситуацию. Две подруги (студентки) спокойно гуляют в парке. Вдруг одна из них произносит: Давай перейдем на другую сторону аллеи. Немка (преподаватель по немецкому языку) идёт навстречу. Чтобы эти два предложения оказались когерентными, второе предложение должно послужить основанием для оправдания предлагаемого действия, выраженного в первом предложении. Подвигнуть подругу к переходу в другое место могло бы следующее знание:

1) Когда пропускаешь без причины занятия, то это чревато нежелательными последствиями.

2) Обычно в этот день избегают встречи с преподавателем, чтобы не объясняться по этому поводу.

3) Для этого лучше всего своевременно уклониться от этой встречи, то есть перейти на другую сторону аллеи.

Этот имплицитный ресурс знаний, заимствованный у нашего опыта, будет прагматической пресуппозицией. У Г. Фреге эти пресуппозиции понимаются как логические, являющиеся «молчащими предположениями» (допущениями), которые в объективном языке эксплицитно формулировать нецелесообразно [353]. Это т. н. «прагматическая логика» (термин Х. Фатера). В ходе коммуникации партнеры всегда и взаимно предпосылают определённое общежитейское или специальное знание, исходя при этом из совместного опыта, общепринятых оценок, общего канала информации.

В русле когнитивной семантики прагматические пресуппозиции являются воплощением фоновых знаний человека, которые входят в ассоциативное поле какой-либо сущности через ментальный опыт и создают определённые ментальные репрезентационные пространства, напр., домен [421, P.147]. Они истолковываются как пресуппозиция знания или «актуальная когнитивная парадигма», которая заставляет Наблюдателя искать иную версию интерпретации – систему иных смыслов, более или менее верифицируемых с точки зрения истинности / ложности данного высказывания [236, с.42].

С когнитивной точки зрения все пресуппозиции в контексте данного исследования упрощённо можно свести к двум видам: 1) обусловленные знанием по предшествующему опыту (аналогичной коммуникативной ситуации); 2) обусловленные знанием о языковом знаке как элементе системы. Здесь могут быть задействованы разные когнитивные механизмы, прежде всего, инференция.

1.6. Концепт и категория как форматы знания

Тип когнитивного моделирования языкового знания во многом предопределяется уровнем языковой системы, который отражает это знание. Исследованию единиц представления знания посвятили свои труды в разное время многие отечественные и зарубежные лингвисты (Р. Абельсон, А.П. Бабушкин, А.Н. Баранов, Ф. Барлетт, Л. Бирнбаум, Н.Н. Болдырев, М. Джонсон, Я.Л. Мей, М. Минский, Л. Талми, У.Л. Чейф, Р. Шенк, Ч. Филмор).

Мысль о необходимости изучения способов хранения информации всегда была в центре внимания когнитивистов. Со временем эти способы предстали в сложных репрезентационных единицах. Знание может резервироваться в долговременной памяти в виде разных когнитивных структур: фрейма [445], рецепта [522], скрипта или сценария [476; 474], схемы, гештальта [500; 397]¹⁰, а также разных типов концепта: рамки, понятия, чувственного образа, мыслительной картинки, концепта-гиперонима, концепта-инсайта [23; 37].

«Эти структуры знаний могут быть определены как общие концепты (понятия), репрезентирующие объекты, лица, ситуации, события, результаты событий, действия, и результаты действий» [282, P.1]. Они представляют собой пакеты информации (хранимые в памяти или создаваемые в ней по мере надобности из содержащихся в памяти компонентов), которые обеспечивают адекватную когнитивную обработку стандартных ситуаций [69, с.8].

В отечественной когнитивистике ведущим понятием становится концепт – как одна из распространённых верифицируемых моделей осмысления фрагментов действительности и языковой категоризации. В традиции когнитивистов представлять концепт как структурированную ментальную единицу, которая объективируется языковыми формами или выражена невербально. В рамках когнитивно-дискурсивной парадигмы знания концепт понимается как «единица ментальных и психических ресурсов нашего сознания и той информационной структуры, которая отражает знание и опыт человека; оперативная содержательная единица памяти, ментального лексикона, концептуальной системы и языка мозга (lingua mentalis), всей картины мира, отраженной в человеческой психике» [532, с.90].

Разработанная Н.Н. Болдыревым типология концептов учитывает характеристику концепта с точки зрения структуры и содержания. Структурная типология строится на принципах организации концептов и включает конкретно-чувственный образ, схему, представление, понятие, фрейм и др. Для данного исследования актуальной является корреляции терминов понятие – концепт. Она строится на двунаправленности этих ментальных сущностей. С одной стороны, концепт заключает в себе понятие, а, с другой, базируется только на этом одном понятии, то есть имеет «элементарную структуру» и поэтому соответствует имеющему хождение в лингвистических трудах термину концепт-понятие [105].

Определим релевантность корреляции когнитивных сущностей концепт – категория. Как ментальные организационные единицы с функцией хранения знаний о мире концепты позволяют экономично перерабатывать субъективные единицы опыта путем распределения знаний по классам согласно определённым признакам. Для ориентации в мире человек должен распределять диффузные множества раздражителей по инвариантным объектам, которые, в свою очередь, объединяются в классы эквивалентных частей этого множества. Идентичность и эквивалентность, полагает М. Шварц, отражают фундаментальные принципы в категоризации мира. Принцип идентичности позволяет нам узнавать какой-либо объект в разное время и в разных пространствах как одну и ту же сущность. Принцип эквивалентности позволяет узнавать два объекта на основании их общих свойств как две сущности, два экземпляра, принадлежащих к одному и тому же классу [482, S.88]. Тем самым, концепт является когнитивной сущностью, сопредельной с категорией.

С этим трудно не согласиться. Ведь концепты, которые репрезентируют индивидуальные объекты, являются особыми, или индивидуальными. Те же, которые хранят информацию о целых классах объектов, представляют собой типовые концепты, или категории [393]. Поэтому не всякие категория и концепт сопоставимы. Степень абстрагирования увеличивается по ходу движения от концепта к категории; в корреляции двух важнейших когнитивных сущностей концепт – категория последняя является ментальной оперативной единицей более высокого порядка. Сказанное подтверждается мнением, согласно которому «концепты лежат в основе формирования категорий, которыми оперирует человеческое сознание» [415; 260]. Эта мысль созвучна с мнением А.Л. Шарандина, что «всякая языковая категоризация концептуальна по своей природе, будучи связанной, прежде всего, с понятиями» [259, с.233]. «Это означает, что признаки и характеристики, формирующиеся в сознании человека в виде тех или иных концептов, не ограничиваются одним конкретным объектом, а распространяются на определённые классы объектов» [40, с.94].

Выделенная структура концепта «прецедент» является «логическим скелетом» этой категории, базовой когнитивной основой класса лингвистических объектов. Таким образом, речь идёт о «типовом» концепте - категории, в терминологии Р. Джекендоффа [394], или «общем» концепте, по И. Энгелькампу [333, S.23-25].

Отталкиваясь от трёх основных уровней категоризации, базового, суперординатного и субординатного, категория ПЕ считается суперординатной, так как базируется на конститутивных признаках обобщающего характера [466; 416; 41]. Как формат знаниякатегория ПЕ является «концептуально-простой» (термин Н.Н. Болдырева). Касательно характера знания, репрезентируемого этой категорией, для данного исследования релевантно языковое знание, заключённое в грамматических значениях языковых форм, грамматических и лексико-грамматических категорий и разрядов, которое может определяться, в том числе в рамках т. н. «скрытой грамматики» [253; 134].

Но так как в русле предпринятого исследования речь идёт о вторичной категоризации грамматической семантики, то есть интерпретативной семантике, то в поле зрения попадает также знание модусного характера, заключённое в этих формах. В системе языковой категоризации в целом рассматриваемая категория представлена двумя видами категорий: грамматическими и модусными и отражает два типа языкового знания: грамматическое и оценочное¹¹.

При этом следует ещё раз подчеркнуть мысль Н.Н. Болдырева, что «категория – это знание и класса объектов и того общего концепта, который служит основанием для объединения этих объектов в одну категорию» [40, с.94]. Таким образом, в рамках данного исследования концепт следует понимать в целом как единицу восприятия, осмысления и категоризации действительности и абстрактных миров в его разных формах бытования.

Любое знание рождается в процессе концептуализации и категоризации окружающего мира. Языковое (грамматическое) знание не является исключением. Оно есть результат осмысления языковых единиц, языковых форм и категорий, грамматических структур, их значений и функций. В языковом знании отражается сложнейшая концептуальная система человека. Оно может быть представлено в трёх его типах: вербализованное знание (ментальный лексикон), знание, сформированное онтологией языка (знание собственно языковых форм, их значений и категорий – грамматическое знание) и знание языковых единиц и категорий внутриязыкового характера, которые служат целям смысловой интерпретации, реинтерпретации и могут вызывать процесс перекатегоризации языковых единиц [40].

Языковое знание как инструмент «общения и обобщения» предполагает его конвенциональность, разделённость членами того коллектива, который является носителем конкретного языка. Вместе с тем, каждого члена этого коллектива отличает индивидуальность языкового знания, которая очерчивает «определённую конфигурацию коллективного знания в плане его объёма, содержания и интерпретации» [40, с.94] и отражает индивидуальность процесса познания.

Важно понять, что каждая языковая категория, по Н.Н. Болдыреву, представляет собой форму языкового сознания и формат знания особого типа – языкового знания. Форма языкового сознания имеет свой прототип в виде конвенционального наименования для определённого концепта (через номинативные средства языка) [40, с.92].

Для категории ПЕ формой материализованного сознания выступает слово «прецедент». Прототипом этой языковой категории является прецедентная единица с набором типологических характеристик для класса лингвистических объектов.

1.7. Типы прецедентов. Прецедентная единица

Обратимся далее к анализу языковой репрезентации исследуемого концепта - слову «прецедент». Само понятие (лат. praecedens – предшествующий) трактуется как «поведение, решение в определённой ситуации, при определенных обстоятельствах, рассматриваемое как образец для действий или решений в аналогичных ситуациях, обстоятельствах» [535, с.316]. Основная задача лица, ссылающегося на прецедент, обосновать аналогию между новой ситуацией, о которой идёт речь, и фактическим обстоятельством, ранее имевшим место (там же). В самостоятельном рассмотрении само понятие «прецедент» и его применение традиционно нуждались в праве, где они фигурировали на контроверзе «было – не было». Система прецедентов позволяет сочетать необходимую стабильность и преемственность какой-либо существующей практики с внесением в неё необходимых изменений в соответствии с меняющейся социальной ситуацией. Существенным является сам принцип анализа прецедента, а именно, разграничение его «необходимой основы» и «попутно сказанного» [53].

Употребление термина «прецедент» выходит за рамки филологии. Сегодня он активно внедряется в ментальное и культурно-языковое пространство, где ему находится широкое или узкое толкование в зависимости от его принадлежности к той или иной понятийной парадигме. Д.Б. Гудков одним из первых перенёс концептуальный объём «прецедента» из сферы юриспруденции на область лингвистики и представил его в виде образцового ментального, языкового и речевого факта, который служит моделью для воспроизводства сходных фактов, то есть обладает императивностью [92]. «Прецедент» имеет также социальный акцент и понимается как «определённый ассоциативный комплекс, значимый для определенного социума и регулярно актуализирующийся в речи представителей этого социума» [240, с.30]. Как «феномен первичного образца» он закрепился в лингвистическом дискурсе [137].

Прецедентность в этой связи понимается, вслед за М.Я. Дымарским, как «отсылка к прецеденту» [106, с.54]. Языковые единицы, которые наделены этим когнитивным признаком, называются прецедентными. Таким образом, прецедентность - это признак отношения производности (отсылочности), т. н. презумптивности (понятие Г. Васнера [514, S.373]) между двумя языковыми знаками, а в рамках данной концепции как когнитивный категориальный признак языкового знака. Прецедентность является семантическим определением для категории ПЕ, которые традиционно понимаются как обозначения прецедентных феноменов.

Однако «далеко не каждый феномен, обладающий прецедентностью, может быть назван прецедентным феноменом. Основным отличием прецедентных феноменов от прецедентов иных типов является то, что первые оказываются связанными с коллективными инвариантными представлениями конкретных «культурных предметов», национально детерминированными минимизированными представлениями последних» [92]. В языке и дискурсе регулярно встречаются актуализаторы «прецедентов иного типа», «прецедентов актуального употребления», которые соотносятся с пресуппозициями не историко-культурного знания, а с «общеязыковыми средствами (словами, словосочетаниями, предложениями) в сходных или иных ситуациях общения» [236, с.44]. Прецеденты такого типа стоят ближе к толкованию прецедентности как «наличия в тексте элементов предшествующих текстов» [224, с.7]. Из сказанного следует, что «прецеденты иных типов», в отличие от прецедентных феноменов, основываются на языковом знании и не только на знании коллективном, но и знании индивидуальном (ср. авторские окказионализмы типа глокая куздра).

Мы рассматриваем прецеденты в широком смысле, среди которых фигурируют не только прецедентные феномены, но и «прецеденты иного типа». Прецеденты второго вида представляют для предпринятого исследования специальный научный интерес. Отсюда, прецедент понимается как коллективно или индивидуально детерминированное на языковом или коммуникативном уровне представление об определённой сущности, актуально-значимое в сознании его носителя. Под актуальной значимостью подразумевается соотнесённость представления с планом прошлого, настоящего и планом будущего.

Таким образом, мы отходим от традиционного понимания классифицирующего признака «прецедентность» для «культурных скреп» (Л.И. Гришаева) и переносим этот когнитивный признак на языковые факты. В свете сказанного авторская дефиниция гласит: Прецедентная единица – это языковой элемент, который объективирует определённый когнитивный контекст, раскрывающий его генетическую связь с языковым и / или коммуникативным прецедентом (прототипом), и имеет статус производности - выступает либо производным, либо производящим языковым знаком.

При этом прецедентность языковой единицы должна рассматриваться на уровне значения, формы и функции языковой единицы. Функция в когнитивном аспекте рассматривается как способность языковой единицы к воспроизведению прецедентного смысла.

Исходя из данного определения, концептуализация прецедентного знака возможна в двух проекциях: системно-языковой и дискурсивной. Первая проекция намечается связью прецедентного знака с языковым прецедентом, который может быть лексическим и / или грамматическим. Вторая когнитивная проекция обозначается связью прецедентного знака с коммуникативным прецедентом, который может быть также лексическим и / или грамматическим¹². При этом следует различать прецедентность языкового знака в синхронии и диахронии, в парадигматике и синтагматике.

Отталкиваясь от постулата «значение есть концепт, связанный знаком» [188, с.57], легко увидеть, что в концепт-понятие «прецедент» как знак наивной концептуализации входят два субконцепта: иметь прецедент (идентифицировать, «найти в прошлом сходный случай») и создать прецедент («дать повод для подобных случаев в будущем») [536, с.586]. Из этого становится очевидным следующее: Этот «стереотипный образно-ассоциативный комплекс» структурируется не только способом обращения к «прошлому» опыту / знанию, но и способом актуального обретения слушателем нового, неизвестного, оригинального или нестандартного представления какой-либо сущности, явления, события, факта или вещи.

Как известно, денотаты, с которыми соотносятся языковые знаки, могут быть материальными и идеальными. Применительно к грамматическому знанию данная логическая основа сохраняет свою актуальность и будет показана в гл.II при рассмотрении конкретных грамматических явлений.

Понятие «прецедент» по аналогии с понятиями «тема», «идея», «термин» является моделью научного знания, которая структурирует одновременно другую когнитивную модель - концепт. Рассмотрим детально внутреннюю структуру концепта «прецедент».

Два вышеприведённых значения «прецедент» интерпретируют лексическое значение, за которым стоит идеальный, неопределённый денотат «прецедент». Объём его когнитивного пространства для класса ментальных объектов состоит из двух концептуальных сфер (двух субконцептов), которые образуют базовый слой концепта, в котором проецируются «основные принципы бытия» и «форма познания действительности», как уже сказано выше, с его субконцептами иметь прецедент и создать прецедент в ракурсе модусов «ретро» и «про». Лексическое значение слова «прецедент» выступает единой концептуальной основой всех способов его дальнейшего осмысления и реализует его репрезентативную связь с соответствующим концептом. Эта связь, пишет Н.Н. Болдырев, представлена в словарной дефиниции как определённая содержательная характеристика концепта, репрезентируемого данным словом. Именно за счёт этой связи и на её основе данное слово может передавать другие характеристики концепта, изначально не представленные в словарной дефиниции, то есть формировать и передавать различные смыслы в конкретных условиях общения. Само лексическое значение слова лишь активизирует соответствующий концепт, а его дискурсивные характеристики конфигурируют передаваемый смысл, указывая на то, какая часть концептуального содержания задействована в общении [39, с.21].

В терминологии Р. Лэнекера, это отвечает понятиям «база» и «фон» для «домена» [421, S.147]. Так как рассматриваемый концепт не является «базовым» (основным), а «абстрактным доменом» (термин Р. Лэнекера [425]), то в нём имплицируется потенциальный образно-мыслительный «фон» языковой единицы «прецедент», который направлен на постоянное уточнение объёма обыденного понятия, конфигурацию актуального смысла и образует внешний слой концепта.

Но особенность концепта «прецедент» заключается в том, что он обнаруживает амбивалентную природу, потому что разные области знания, научные подходы и установки имеют свои объекты в этой когнитивной зоне (прецедент в сфере религии, юриспруденции, лингвистики, истории и др.). Поэтому он принимает форму когнитивной матрицы (термин Н.Н. Болдырева [41, с.47]).

В этом смысле семантика слова «прецедент» напоминает термин, «матрёшку» (понятие А.Н. Андреева), который изменяет свои границы, то есть принимает в свою варьирующую часть систему логико-ментальных операций, формирующих и отражающих «логические взаимосвязи и взаимопереходы» ментальных и информационных объектов, которые фигурируют в разных научных и житейских сферах (о деривационной активности концептуального фона в структуре концепта «прецедент» см.: [86, с.25-37]).

Способ представленных там автором ментальных репрезентаций, информационно упакованных в форму научных определений для прецедентных явлений, отражает принцип «векторности» в языке (термин В.Г. Костомарова), а именно, их совокупность представляет собой определённый «конструктивно-стилевой вектор», проявляющийся в отборе и построении в данном случае научных дефиниций в лингвистике. Эта часть концепта заполняется ментальными репрезентациями сущностей с когнитивным признаком «прецедентность», которые лингвистически выражены «отсылочными статьями» (термин Я. Эбнера) [327, S.306], например, аспекты прецедентности, виды прецедентнности, прецедентная единица и др. Да и сами дефиниции являются ПЕ (цитациями).

Эти понятия образуют внешний слой концепта и имеют выход в область языкового ЗНАНИЯ, называемую лингвистикой, точнее грамматикой. В других случаях это может быть история, литература, искусство, живопись, наука. ПЕ каждой области знания объективируют свои прецеденты: нестандартные явления, «громкие» имёна, открытия, изобретения, гипотезы, теоремы, концепции, факты и др. В каждой концептуальной области в зависимости от характера комбинации прецедентно-релевантных признаков, степени их национальной и социальной значимости, известности, популярности, воспроизводимости, оригинальности можно выделить свои ПЕ. В нашем случае мы говорим о прецедентных единицах в грамматике.

Рассмотренный принцип структурирования концепта «прецедент» напоминает структуру концепта «термин», которую предложил французский учёный И. Жантийом. По идее ученого, «означаемое» расщепляется в отличие от формулы Ф. де Соссюра на две семантические части – означаемое-концепт (обыденное понятие, представляющее собой лексикографическое определение) и означаемое-концепт (содержание конкретно означающего термина) [146]. Первая часть означаемого соответствует, в нашем понимании, базовому слою концепта; вторая - внешнему слою концепта. Таким образом, концепт «прецедент» сродни концепту «термин». В концептах подобного рода понятия выстраиваются как «терминологическая цепочка», «пучок», «матрёшка» или системный блок терминов, где сущность более высокого порядка проясняется через сущность более низкого порядка» [3, с.152].

Рассмотрим далее категориальные характеристики ПЕ, которые «оязыковляют» структуру концепта «прецедент». Принадлежность языковой единицы к той или иной категории определяется по определённым критериям, а именно, форме, функции и значению. Значение ПЕ определяется фактитивностью знания о событии, предмете, образе, его качестве или свойстве. Прецедентное значение, в том числе грамматическое, рассматривается как пресуппозиция существования языковой единицы (грамматической формы), то есть её производность.

По форме ПЕ не являются однородными. Каждый уровень строения языка, каждая его подсистема вносят свой вклад в образование ПЕ. Для ПЕ в грамматике – это производные грамматические формы и средства, которые складываются в каждой языковой системе.

Языковая функция ПЕ заключается в выражении производного (грамматического) значения через производную (грамматическую) форму или средство, но не только. Она понимается также как воспроизведение грамматической единицей прецедентного смысла высказывания.

Прагмакоммуникативная функция заключается в способности ПЕ быть средством передачи Наблюдателем информации и носителем его интенции.

Когнитивная функция ПЕ заключается в хранении «грамматических» когниций (системных или коммуникативных), другими словами, в отсылке к языковому первообразу (лексическому, грамматическому, коммуникативному). Они служат единицами осмысления и измерения жизненных и интеллектуальных ценностей человека, преобразованных в его языковую компетенцию (грамматическая метафора, поговорка или просто сложное слово).

Таким образом, прецедентность языковой единицы может заключаться в её форме и/или значении, а также функции. При этом важно иметь в виду, что между производной формой и производным значением нет сильных обратимых логических связей. Всякая прецедентная форма ведёт к формированию прецедентного значения, но не всякое прецедентное значение вызывает изменение формы. Так, транспозиция форм инфинитива (laufen – der Lauf), синтаксической позиции коннекторов (aber - Aber:…; also - Also: …и др.), формы пассива в форму статива (es wird gebaut – es ist gebaut) вызывает перекатегоризацию грамматического признака (процессуальность – предметность; процесс – результат; тема - рема). Переосмысление же на уровне текста наречий hier, oben или модальных глаголов mögen, wollen, коннекторов weil, wo к изменению грамматической формы не ведёт. Вместе с тем, переосмысление отдельных структурных компонентов языковых единиц вызвало преобразование многих грамматических форм в диахронии (nach dem ← nachdem; trutz dem ← trotzdem), да и в синхронии тоже (auf der anderen Seite ← andererseits, auf folgende Weise ← folgenderweise и др.).

1.8. Виды прецедентности

Лексический прецедент, выраженный зафиксированным в ментальном лексиконе знаком, отражает лексический способ воспроизведения прецедентного смысла и порождает лексический вид прецедентности производного знака, напр., Wolkenkratzer (Wolken + kratzen); Infragestellen (in Frage stellen)¹³.

Рассмотрим когнитивную сущность этого вида прецедентности. Номинация в производных словах связана со значением исходного слова, а потому считается вторичной, отсылочной и сложной. Категориальным признаком производных слов является номинативная релятивность. Она, в свою очередь, есть результат когнитивной континуальности, потому что понимание всякой новой семантической ситуации предполагает попытку найти в памяти знакомую, сходную ситуацию [69, с.8]. Таким образом, производные являют собой тип отражения знания, который в лингвистике называют вторичной репрезентацией. Под этим лингвисты подразумевают языковое представление уже известного концептуального содержания в косвенной форме, а именно, за счёт использования вторичных языковых средств [34; 22].

Процесс осмысления новой ситуации отражается в значении прецедентной лексемы. В этой связи Е.С. Кубрякова замечает, что «свойство двойной референции производного знака – отсылать к действительности и к языку – должно быть осмыслено с когнитивной точки зрения как способность человека характеризовать новое знание через уже имеющиеся, комбинировать готовые и отработанные структуры знания в целях выражения нового» [154, с.407].

Е.С. Кубрякова замечает далее, что созданию каждой новой единицы номинации предшествует высказывание об обозначаемом [149, с.36]. Поэтому рассуждения о деривационной ономасиологии предвосхищают трактовку словообразования на синтаксической основе. Положение о том, что правила номинации по своим истокам синтаксичны и что между синтаксисом и словообразованием нет жёстких границ, признаётся многими учёными (Г.О. Винокур, Е.С. Кубрякова, В. Флейшер, У. Энгель и др.).

Соглашаясь в целом с единодушием лингвистов по поводу онтологической связи грамматики и словообразования, мы, тем не менее, отграничиваем вслед за О.Б. Полянчук, грамматическое значение от словообразовательного [205, с.20]. Под словообразовательным значением понимается деривационное значение как компонент значения слова (там же, с. 18). Грамматическое значение – «это абстрагированное от лексических словарных значений и формализованное реляционное значение» [147, с.149]. В лексеме грамматическое значение является чисто категориальным и облигаторным. В производной единице оно свидетельствует о категориальном сдвиге, что не всегда имеет место в словообразовательном значении.

Процесс преобразования значения у языковой (лексической или грамматической) единицы в лингвистике называется семантической деривацией. Нас, прежде всего, интересует грамматическая деривация, обнаруживаемая в процессе словообразовательной деривации. Преодолевая некий «потенциальный знаковый континуум» [181, с.40], пользователь языка абсолютно подсознательно соотносит существительное Schüler с глаголом schulen, Prüfer и Prüfler с prüfen, а Pfleger и Pflegling с pflegen. Здесь отчётливо угадывается словообразовательная аналогия, за которой кроется вполне определённая пропозиция (утверждение): Der Schüler lernt (Школьник учится), Der Prüfer prüft (Экзаменатор экзаменует), а Der Prüfler wird geprüft (Экзаменуемого экзаменуют) и т. д. Показателем грамматического вида прецедентности является процесс грамматической транспозиции – перекатегоризации грамматического признака (процесс - предметность). Другими словами, ПЕ всегда мотивирована, так как она сохраняет т. н. «языковую память» (Е.С. Кубрякова), «семантическую память» слова (М. Шварц, Р. Солсо), в других понятиях, «историческую память» (О.Н. Трубачев), «когнитивную память» (Г.Г. Молчанова, О.В. Тарбеева).

Но при всей прочности номинативной связи отглагольного существительного с производящим глаголом эта прецедентная номинация позволяет фокусировать внимание на отдельных семантических чертах ситуации, профилировать её отдельные детали (участника ситуации совершаемого действия, само действие, его характеристику)¹⁴.

Так, существительное Finder от finden имеет более широкий когнитивный контекст по сравнению с глаголом, так как он очерчивается дополнительно тремя актантами, ведь находят что-то одно и, как правило, случайно и нечасто. Таким образом, девербатив Finder мотивируется несколькими семами, выраженными предикатными аргументами, и этому деривату можно приписать по сравнению с Prüfer (экзаменатор) «полимотивированность» как свойство вторичного языкового знака. Оно «сигнализирует о проявленной и потенциальной интенсивности языкового мышления, способного усиливать с опорой на основу производного слова впечатления, образы» [131, с.407].

Выделенное свойство свидетельствует о наличии у Номинатора вторичного – о ц е н о ч н о г о – знания (понятие Н.Н. Болдырева). Это ещё раз указывает на то, что появление новых номинативных единиц - результат мыслительных операций с концептами, которые задаются человеку его способностями к восприятию и мышлению: вниманием, суждением, сравнением, установлением перспективы, образностью, а также ценностной ориентацией в мире [308]. Роль концептуальных операций особенно заметна во вторичных языковых преобразованиях как «средствах доступа к сознанию и протекающим в нём процессам» [156, с.26].

Номинативная функция ПЕ продиктована смыслом речемыслительной способности человека – необходимостью воплощать определённый, заданный коммуникативной ситуацией смысл в уже известные языковые формы, а потому их природа изначально имеет и когнитивный, и коммуникативный характер. Эту мысль предельно ясно сформулировала Е.С. Кубрякова: «В преддверии акта номинации должно находиться формирование той структуры сознания, которая ищет формы своей фиксации» [151, с.43].

Так, выполняя однажды коммуникативное задание, Говорящий использовал именование процесса (dichten) для обозначения деятеля этого процесса (Dichter), а затем на этой когнитивной основе появилась потребность выразить уничижительный признак деятеля при помощи суффикса (Dichterling) в смысле «поэтишка». По такой же когнитивной модели образовалась аналогичная серия schreiben – Schreiber – Schreiberling (писателишка).

В этой связи нельзя не процитировать мысль Ю.М. Лотмана: «Каждое осмысление образует отдельный синхронный срез, но хранит при этом память о предшествующих значениях и сознание возможности будущих» [173, с.143]. В переложении на процесс вторичной номинации В.Н. Телия формулирует это так: «Исследование процессов вторичной номинации должно способствовать не только «реконструкции» того, что происходит в момент творения, но и вызывать своего рода «воспоминание о будущем»» [239, с.138].

Анализируя роль языкового прецедента при возникновении ПЕ, можно увидеть, что им может быть не только лексема, но и грамматическая форма / грамматическое средство с соответствующими им грамматическими значениями и функциями. То есть первая когнитивная проекция может реализоваться на грамматическом уровне, через связь производной грамматической единицы с «грамматическим прототипом» в диахронии и синхронии, в парадигматике и синтагматике. В этом случае прецедентная единица реализует грамматический способ воспроизведения прецедентного смысла.

На синхроническом этапе, в парадигматике язык фиксирует переосмысление первичных (исходящих) грамматических значений во вторичные (производные), напр., употребление временных форм в несвойственных им грамматических значениях (примеры были выше), грамматических средств – глаголов bekommen и haben, т. н. Auxiliarverben как вспомогательных в конкурирующих формах пассива. Ср.: Ihr Sohn bekommt die Hemden (von ihr) geplättet. Er bekommt die Wunde verbunden. → Er hat die Wunde verbunden. Или же возьмём, к примеру, функционирование глагола werden как модального в грамматической форме Futur I, II: Ich werde Sie morgen besuchen. Ср. также употребление модальных глаголов для выражения эпистемической модальности. В этом случае мы вправе говорить о существовании грамматического прецедента для вторичного грамматического значения и, соответственно, о грамматическом виде прецедентности. Типичным примером грамматической производности на синтагматическом уровне является именная фраза – словосочетание, которое, как известно, является синтаксической единицей. При произнесении фразы der grüne Apfel (зелёное яблоко) в нашем сознании согласно известной в лингвистике Aha-Theorie К. Боста [290, S.38] активируется знание о том, что: Aha, es gibt einen Apfel und der Apfel muss grün sein (Так значит, есть яблоко, и это яблоко зелёное). То есть атрибутивно употребляемые прилагательные и причастия в субстантивных словосочетаниях являются вторично-языковыми результатами своих производящих предикативных форм: Der Apfel ist grün ← der grüne Apfel; Die Zeitung ist gelesen worden (ist gelesen) ← die gelesene Zeitung.

Один из аспектов прецедентности в грамматике выделяется нами на словообразовательном уровне. Словообразование рельефно обозначает границу взаимодействия лексического и грамматического значений слова, их интеграцию, чётко указывая на онтологическую несамостоятельность грамматики вне её связи с лексикой, с одной стороны, и, вместе с тем, их взаимообусловленность. Речь пойдёт о словообразовании на синтаксической основе, базовые принципы которого мы находим в работах Е.С. Кубряковой, М. Бирвиша, В. Флейшера, У. Энгеля и др. Они сводимы к синтаксической интерпретации процесса появления производных слов при установлении мотивированности производных слов, которая выявляет способность производного к синтаксическому развёртыванию.

Показательным в этом смысле является процесс универбализации [148, с.233]. Под этим понимается языковая процедура, при которой сложная синтаксическая единица переинтерпретируется («реанализируется») как более простая, напр., insbesondere, insgeheim, insgesamt и др. При универбализации сохраняется прежняя формальная комплексность. Реанализированная единица становится сложной не синтаксически, а морфологически. Универбализация в этом смысле выступает главным способом получения последующими поколениями устойчивых синтагм.

Особым случаем универбализации можно считать стяжение синтаксических конструкций (от словосочетания до предложения) в одно производное слово, в котором «внутренний синтаксис», как правило, маркируется дефисом. Эти лексемы носят зачастую окказиональный характер, ср., das Zieh-dich-gut-an-Tag [512, S.23]; das „Zu-sich-selber-Kommen des Menschen“ [465, S.5], das Kurz-vor-dem-Ziel-noch-abgefangen-Werden, das Entdecktwerdenkönnen des Betrügers [TK, 80]. Тем не менее, подобные ПЕ существуют как системно-зарегистрированные данные словарей, как в примерах ниже: das Hand-in-Hand-Arbeiten; das In-den-April-Schicken; das In-den-Tag-hinein-Leben; das Ins-Ziel-Werfen [142].

При анализе словообразовательных моделей, обнаруживающих грамматический вид прецедентности, нельзя не учесть возможность замены функционально-однородных синтаксических единиц („синтаксических слов“). Речь при этом идёт о преобразованиях достаточно объёмных конструкций или целых частей текста в однословную единицу с сохранением грамматического значения исходного варианта. Такой способ преобразований является распространённым смыслоудерживающим способом замены и рассматривается в рамках грамматической конверсии [87]. Ср.: Wenn ich esse, bin ich stumm und taub. ← Beim Essen bin ich stumm und taub.

В теории трансформаций не всегда придаётся значение порядку следования «трансформант – трансформат» [333, S.24]. Эту мысль разделяет и Е.С. Кубрякова применительно к словообразованию, полагая, что «сегодня нам в принципе неважно, что первично, а что вторично в корреляции лексем попрошайка и попрошайничать. Важно то, что в них присутствует указание на существующие между ними отношения» [148, с.242]. Но здесь нельзя не согласиться также и с тем, что «предложение оказывается небезразличным к выполнению номинативной функции» языковой единицы [там же, 228], так как именно в нём, а точнее в высказывании, высвечивается роль констелляции и прагматической пресуппозиции.

Примером грамматической производности в диахронии служит становление значений предлогов, а затем и одноимённых союзов во многих языках. В синхронии эти грамматические единицы сохраняют следы переосмысления прошлых грамматических значений. Так, союз trotzdem развился из прономинального наречия dem и свн. междометия trutz (Давай, иди!), ср.: trutz tod! komm her, ich förcht dich nicht […] [538, S.593]; союз ungeachtet, образовался от свн. прилагательного / наречия ungeaht(et) (незаметный), ср.: ungeachtet ging dem hufschlag […] [ibid., 615].

Вторая когнитивная проекция для ПЕ возникает на базе другого типа знания, т. н. «информационного тезауруса», который выделяется в корреляции с ментальным лексиконом – «языковой памятью» [154, с.378-389]. «Тезаурусные» знания, или «фоновые знания», в терминологии советской социолингвистики, являются источником информации, которая накапливается в памяти из коллективного и индивидуального опыта общения людей, их оценок и знаний. Их можно использовать не только в речи, но и в поведении. Такого рода знания, по Ш. Балли, «сопутствуют психическому процессу образования мысли и суждения» [24, с.43-59], дополняются параязыковой практикой («sympraktisches Umfeld»), по К. Бюлеру [303, S. 158] и создают определённый вид пресуппозиции.

Объективация этого типа знания ПЕ происходит путём отсылки к «коммуникативному прецеденту» (понятие Л.И. Гришаевой). Такой прецедент понимается как ментальный «гносеологический прототип». Он выступает как образец, «который помогает в сходных условиях в будущем, так или иначе, решать стоящие перед коммуникантами задачи (номинативные, коммуникативные и пр.)» [90, с.18]. Этот прецедент зарождается в ходе предыдущего дискурса, т. н. «прецедентной коммуникативной ситуации» [94, с.32]. Такой прецедент как гипостазированный когнитивный трансформ объективируется ПЕ в описательной форме, напр.,

Bevor er das Auto in den Graben lenkte, hatte er ausgiebig mit seinen Freunden gezecht. Hier kann das ausgiebige Zechen als rein zeitlich vorausliegender Sachverhalt, als (hinreichende) Bedingung für das In-den-Graben-Lenken […] interpretiert werden. [Brücken, 201]

Приведённый пример указывает на то, что формирование производного, универбализованного, пусть даже, в некоторой степени, окказионального слова-сращения das In-den-Graben-Lenken, обязано предшествующему суждению. В изоморфной производной лексеме das Zechen также обозначается результат высказанного ранее суждения на базе одной пропозиции, которая может быть выражена предложениями двух залоговых типов. В данном случае это безлично-пассивное: Es wird gezecht и неопределённо-личное активное: Man zecht, которые имплицируют граммемы «деятель» и «лицо». В подтверждение сказанного приведём ещё один пример:

Er war sich fast sicher, einmal von Birgit entdeckt werden zu können. Allmählich verwandelte sich der Kitzel des Entdecktwerdenkönnens in die Lust auf ein richtiges Bett. [Brigitte. 2000. № 2: 99]

В последнем примере часть ядерного предложения entdeckt werden zu können номинализирована в производную языковую единицу des Entdecktwerdenkönnens, которая сохраняет статус предложенческой структуры.

Языковые примеры убедительно демонстрируют в ПЕ процесс тесного взаимодействия лексического и грамматического уровней, т. н. «лексико-грамматической интеграции» (понятие А.Л. Шарандина). В.В. Виноградов писал, что «само определение лексических значений слова уже включает в себя указание на грамматическую характеристику слова» [57, с.18]. В континуальности перехода лексических значений в грамматические проявляется взаимосвязь категорий бытия и сознания, которая обеспечивает формирование, передачу и понимание смыслов, в которой реализуется одновременно когнитивная и коммуникативная функции языковых единиц [40, с.98]. Мы говорим в этом случае о лексико-грамматическом уровне выражения грамматического вида прецедентности, который мотивируется коммуникативным прецедентом.

Говоря о коммуникативном прецеденте, за которым стоит определённый тип знания, закономерно возникает вопрос о его семантических видах. Упоминаемый выше «информационный тезаурус», разного рода пресуппозиции, которые неоднократно становились предметом лингвистических дискуссий, может быть представлен, в частности, историко-культурным знанием и воплощается в прецедентных феноменах, которые несут «следы языка в культуре и культуры в языке» (понятие «логоэпистема» [48, с.5]). Ср. Мона Лиза, Кровавое воскресенье, роман «Евгений Онегин» и т. п. Отсюда, можно говорить об эпистемическом виде прецедентности¹⁵.

Следует, однако, заметить, что интегративный характер прецедентности проявляется и на базе языкового прецедента. Так, осмысление каузативного союза weil в синхронии происходит на основе лексической части слова Weile, имевшего в диахронии временнóе значение (анг. while) и переродившегося позже в каузативное значение союза [542, S.1550]. Грамматический вид прецедентности проявляется при этом в частеречном перерождении, то есть в перекатегоризации (перход из существительного в союз). Ср. также вышеприведённый пример с уступительными союзами trotzdem и ungeachtet.

Концептуальную основу ПЕ могут составлять одновременно оба типа прецедентов: языковой и коммуникативный. Возьмём для примера слово Stalinist. В этом случае прецедентная номинация объективирует сложный когнитивный трансформ. Коммуникативный прецедент представлен здесь прецедентным феноменом (прецедентное имя Stalin), а языковой прецедент существует в «оязыковлённом» виде как (der Anhänger der Ideologie in der Auslegung einer Person). То есть речь идёт о внутриструктурной интеграции прецедентов (в рамках концепта «прецедент»). Вместе с тем, в прецедентной номинации (Stalinist) наблюдается концептуальная интеграция лексических типов (концепт «Сталин» и концепт «приверженец какой-либо идеологии»). Более того, здесь имеет место интеграция лексических концептов с морфологически репрезентируемыми концептами. Через суффикс –ist обозначаются деятель (в данном случае носитель определённого интеллектуального состояния), морфологические категории лица и одушевлённости. Cр. также лексемы: Miesepeter, miesepetrig (mies sein wie Peter - быть противным как Пётр), Heulsuse (heulen wie Suse – слезокапка Зуза), ср. далее в русск.: делать что-то по-мишкиному (как Мишка), по-стахановски (как Стаханов), по-ленински (как Ленин). Следовательно, эти языковые единицы актуализируют интеграцию лексического, грамматического и эпистемического видов прецедентности.

Итак, можно говорить о пяти языковых уровнях реализации категориального признака прецедентности: словообразовательном, лексическом, грамматическом (морфологическом и синтаксическом), лексико-грамматическом и коммуникативном. При этом следует ещё раз подчеркнуть, что грамматический вид прецедентности не всегда лежит в области осмысления прецедентного знака через языковой прецедент. Поэтому для объяснения когнитивной основы ПЕ в грамматике активно привлекается дискурс – носитель коммуникативного прецедента. Грамматический вид прецедентности иллюстрируется на разных разрядах ПЕ в гл. II; описание лексического и эпистемического видов см.: [86; 87].

Представленный выше фрагмент их анализа убедил в том, что «акт номинации есть акт познания» [10, с.334]. Когнитивной основой ПЕ являются ассоциативные связи, фиксирующие «работу» памяти – «было». Актуализация одной ПЕ вызывает ассоциацию с определённым типом прецедента («прародителем») и так оживляет сигнал воспроизводства сходных языковых фактов.

1.9. Рекурренция как объект прецедентной грамматики

В языковом механизме «рекурренция» заложена когнитивная функция ПЕ. Он реализует отношение между первичными и вторичными грамматическими знаками при актуализации языкового и / или коммуникативного прецедента, которое закреплено языковой нормой в понятиях грамматической синонимии, грамматической многозначности, синтаксического повтора¹⁶, анафоры, конверсии и др. В ходе предыдущего анализа мы выделили две ведущие группы маркёров воспроизводимого ими прецедентного смысла: языковые и дискурсивные. Вторую группу в лингвистике принято разделять на внутритекстовые и трансцендентные средства.

• Внутритекстовые грамматические средства объективируют когнитивную проекцию, которая определяется отношением между кореферентами (сущностями с идентичной референцией). Это отношение не зафиксировано в языковой системе, а возникает в ходе развертывания дискурса.

• Трансцендентные средства реализуют когнитивную проекцию, которая определяется отношением между кореферентами в пределах т. н. «внутреннего контекста» (знания, лежащего за пределами текста), то есть при реализации прагматических пресуппозиций.

Структура любого текста предстаёт в двух измерениях: грамматическом и тематическом. Одноразовое или многоразовое возвращение к предмету речи в тексте (когнитивный приём «контекстуальное возвращение») понимается в лингвистике как текстуальная рекурренция, которая выражается именными группами и/или местоименными средствами. Это - ведущие средства воспроизведения прецедентного смысла, но существуют и другие функциональные средства (наречия, прилагательные, глаголы, предикативные единицы), отражающие грамматический уровень языка. Они создают «грамматическую когерентность» (термин К. Бринкера) в тексте и выводят на осмысление семантико-синтаксических отношений следующих друг за другом текстовых единиц. Эти отношения устанавливаются в виде пропозиций, которые ориентированы на когнитивный анализ их содержания.

В лингвистике термин «рекурренция» фигурирует также как «повтор». Повтор как способ упорядочения предметов имеет давние традиции человеческого опыта и со временем его функции значительно расширились. В целом повтор (повторение) понимается как генетический логико-семантический параметр в измерении семиотического пространства. Повтор в языковом плане, хотя и символизирует принцип избыточности, необходим как тексту, так и дискурсу для усиления их логического плана и укрепления канвы повествования. Но это всего лишь небольшая функциональная нагрузка повтора, которая достойна детального описания. Лингвистическая литература по этой теме свидетельствует о наличии стойкого интереса к повтору как универсальному, многоаспектному явлению [120; 242; 257]. Действие названного языкового механизма на уровне текста выражается в традиционных понятиях „Nominalkette“ – номинативная цепочка [495], „Isotopiekette“ - изотопическая цепочка [275], „Isotopiekonzept“ - изотопический концепт [364]. С понятием «изотопия» связано актуальное для данного исследования понятие т. н. «вторичной изотопии», которая является производным первичной изотопии и реализуется на синтаксическом уровне атрибутивными элементами [313, S.224]. В названных языковых операциях объективируются языковой и коммуникативный прецеденты в фокусе субконцепта «иметь прецедент».

Рекурренция основывается на кореференции (референциальном тождестве объектов) и предполагает реализацию в тексте эксплицитного способа воспроизведения прецедентного смысла. Кореференты [392] рассматриваются в лингвистике в аспектах «отношение ссылки» [399], «синтагматическая субституция» [372], иногда в аспекте «прономинализация» [162; 293], а также в референциальном аспекте [509]¹⁷.

Принцип воспроизведения прецедентного смысла в его различных семантико-синтаксических формах реализации описан Р. Харвегом. Ученый предлагает обширную классификацию типов выражения кореференции. В ней в качестве ведущего типа называется «субституция идентичности» на уровне простого повтора слова, синонимии, гипо-гиперонимии и т. п. [372].

Большой вклад в исследование выражения идентичности сущностей именными средствами внесла Р. Штайниц [495, S.145]. Эта идея нашла своё дальнейшее развитие в фундаментальной работе В.Г. Гака при описании внутритекстовых семантико-синтаксических связей [67].

Рекурренция тождественных референтов отражает референциальное движение в тексте, которое осуществляется от одной пропозиции к другой. Каждая пропозиция «есть сплетение признаков отдельных референциальных уровней, непосредственно когнитивно-синтаксический элемент текста, значение которого интегрируется в номинативный контекст» [405, S.81].

Несомненное лидерство по упрощению восприятия общего смысла текста принадлежит именным и прономинальным средствам. Кроме основной смыслосвязующей задачи по группированию текстовой интеграции, они обогащают значение текста в целом, так как за ними стоит семантическая аккумуляция. Как смысловоспроизводящие единицы они впитывают в себя и хранят все изменения (отклонения, добавления, уточнения) значения, которые познал исходящий референт в семантическом и синтаксическом объёме.

Прономинальная рекурренция. Достижение текстуальности в виде тематического постоянства при помощи пословной или семантической вариативности имени в тексте - способ расточительный. Наблюдателю проще и экономичнее сохранять постоянство темы в тексте путем прономинализации имени¹⁸. «Местоимением» в бытующих грамматиках называют слова, выступающие заместителями существительных, точнее, субстантивных групп, и имеющие минимальное лексическое значение. Они являются носителями грамматической информации. Местоимение считается «смысловым исходом» существительного [262].

Если референт «продвигается» в тексте несколькими референциально-идентичными местоименными словами, то в тексте возникает прономинальная цепочка. Этот процесс развёртывается до тех пор, пока Наблюдатель без сомнения и промедления соотносит её референциальные звенья с замещаемым именем, по меньшей мере, с её именной группой и воспринимает их как известный референт. Замещение имени местоимением предполагает дискурсивную инструкцию, которую Говорящий даёт Слушающему: Сохрани в заместителе значение имени в тексте таким, как оно зафиксировано в первоначальной роли референта, адаптированного контекстом [517, S.372]. В этом случае реализуется когнитивная операция перспективизации с профилированием динамики представления известного референта.

Референциальная идентичность, возникающая между именем референта и местоимением, а также в рамках местоименной цепочки, имеет силу и для имени с интегративным значением, то есть для имени со всеми детерминантами его именной группы. Субстантивная группа может состоять при этом из местоименной части (артикль, местоимение, числительное) и/или адъективной части (прилагательное, причастие) + существительное: Er liest das Buch. → Er liest das interessante Buch. → Er liest das vor kurzem gekaufte Buch. → Er liest das ihm zum Geburtstag geschenkte Buch.

Регулярным условием для прономинализации является линейная последовательность, когда имя предшествует местоимению («командует» им) [420, P.160]. В этом случае местоимение является анафорическим элементом и реализует субконцепт «иметь прецедент», напр.,

Die Semantik beschäftigt sich mit diesem signifié-Teil, und wir sehen nun, dass auch er von der Theorie wiederum als nicht-atomar konzipiert wird. [Studienbuch, 164]

Однако в дискурсе прономинальный элемент может употребляться в катафорической роли. В этом случае говорят о препрономинализации [517, S.386]. Когда Слушающий не может начать с идентификации референта, он должен сохранить его в своей дискурсивной памяти до появления именного референта, расшифровывающего референциальное местоимение. Но предшествование референциального местоимения не лишает его анафорической роли, а всего лишь отодвигает её из-за инверсии и таким образом реализует субконцепт «создать прецедент», напр.,

Als ihr Mann die Scheidung will, ist das ein Schlag für meine Freundin [Topic. 2000. № 104: 37].

Этот языковой приём интересен с когнитивных позиций. Здесь хорошо просматривается действие когнитивного приёма «динамичность», когда представление референта идёт путём т. н. «въезда» из большего семантического пространства в меньшее (ihr – Freundin). В реализации данной языковой операции задействован также когнитивный приём «связь с референциальной точкой» когнитивной операции «перспективизация». В данном случае через притяжательное местоимение ihr активируется представление о другом лице sie, имеющем непосредственное отношение и открывающем доступ к лицу Mann как «целевой сущности». Одновременно через притяжательное местоимение meine активируется субъект речи ich – Говорящий, которое открывает доступ к когнитивной доминанте Freundin.

Подобная логико-семантическая конверсия в тексте обусловлена прагматическим фактором - выполнением «операции умолчания». У Слушающего в процессе понимания возникает мнемоническое напряжение. Пока держится эта дуга напряжения между предшествующим референциальным местоимением и его последующим референтом, Слушающий должен оперировать врéменным осмыслением содержания текста, которое измеряется только семантико-грамматическими признаками числа и рода. Этим достигается стилистический эффект, свойственный художественной литературе и публицистическим текстам, напр.,

[...] vorausgesetzt, sie ist tatsächlich beschlussfähig, wählt die Bundesversammlung den Bundespräsidenten […] (пример - [517, S.386])

Данный прагматический приём применяется часто в загадках, напр.,

Es ist drinnen nicht und draußen nicht. Es weint und hat kein Angesicht.

Was ist das? (Das Fenster)

Вместе с тем, этот прагматический эффект есть результат когнитивной операции фокусирования, а ещё точнее, высвечивания, когда преднамеренно «высвечивается» предельная семантическая неопределённость («пустота») сущности, по отношению к которой обозначается когнитивная проекция, облигаторно требующая своего разрешения. В целом местоимения, реализующие процесс прономинализации и препрономинализации, реализуют в дискурсе когнитивную, а именно, дейктическую доминанту.

Между тем, даже «классическое» синтаксическое положение (имя – местоимение) в высказывании не исключает неадекватного понимания смысла: Paul hat Hans einen Brief gebracht. Er hat ihn gelesen. [512, S.37]

В свете вышесказанного прономинализация не считается только синтаксическим феноменом, а воспринимается как когнитивный феномен, который осуществляет соотнесение идентичных смыслов. При этом нахождение антецедента/постцедента возможно не только в рамках того же (сложного) предложения или предшествующего, но и в рамках всего текста или соответствующей семантической ситуации (там же).

Ярко выраженными прономинальными катафорическими элементами в немецком языке выступают лексемы folgendes [71], das einzige и so [299; 508], а также другие дискурсивные элементы; подробнее о них см.: (2.2.7.1.).

Реноминализация. Прономинальные цепочки только в том случае не делают однозначность воспроизводимого смысла зыбкой, если отсылка к именному референту не затрудняет его извлечение из памяти. Как только семантическая однозначность между именем и местоимением ослабевает, Наблюдатель вновь возвращается от местоимения к имени (нарицательному или собственному). Такой способ поддержания смысловой идентичности Г. Вейнрих называет «реноминализация» [517, S.372]. Это понятие не предусматривает только дословного повторения первоначального имени. Это может быть его семантический вариант в форме иной грамматической (напр., субстантивированной) структуры, позволяющий Наблюдателю опознать первоначальный референт (лицо или вещь). С когнитивной точки зрения этот процесс поддержания грамматической когерентности в тексте отвечает когнитивным приёмам «концептуальное возвращение» и «переформулирование», которые находятся в зоне действия когнитивного механизма «отсылка». (Подробнее см.: 2.2.7.1.-2.2.7.2.)

1.10. Конверсия как объект прецедентной грамматики

ПЕ по определению «обречены» поддерживать определённую семантическую связь со своими «прародителями». Такая преемственность значения, регистрируемая несколькими лексемами в тексте, долгое время понималась как изотопия [364]. Она покоится на семантической эквивалентности в самом широком смысле, от идентичности (при повторении одной и той же лексемы, включая её формативные производные) до самых далёких отклонений в значении, вплоть до полной её противоположности.

Сегодня принято говорить о конверсных отношениях в тексте, которые выражают всё те же способы преобразования исходного значения. Разница лишь в аспекте их рассмотрения. Изотопия – предмет лексической и референциальной семантики, она сильнее «опутывает сетями» текст при формировании семантической константы текста. Конверсия – предмет семантического синтаксиса. Конверсность – прерогатива когнитивной семантики, точнее, когнитивного синтаксиса и «работает» с пропозициями.

Конверсные отношения по своей природе универсальны. Как известно, базовый механизм конверсных изменений зиждется на единстве и противопоставлении фундаментальных логико-философских категорий – тождества и различия, а также общего и частного. Лингвистика истолковывает идею конверсности как идею имён, описывающих одну и ту же действительность, но в разных направлениях [533, с.234]. Эта идея порождена асимметричностью языкового знака (его обозначением и значением). Так, например, в немецком языке не существует соответствия 1:1 между грамматическими временными формами и темпоральностью как объективными временными пространствами, между наклонениями и модальностью, между возвратной формой (sich) и возвратностью. Грамматическая форма пассив может выражать как активное значение, так и энергичное требование, напр., Es wurde den ganzen Tag ununterbrochen gearbeitet. Но: Hier wird nicht gefaulenzt! С другой стороны, существует большое количество активных форм, выражающих пассивное значение, которые называются перифразами пассива и конкурируют с пассивом (подробнее см.: 2.1.1.).

В понимании конверсности можно увидеть переплетение многих фундаментальных теоретических проблем, таких как смысловая эквивалентность, лексическая оппозитивность, импликация, актуальное и диктемное членение, речепорождение. Решение этих проблем осуществлялось в рамках разных подходов: лексического [107; 6], референциального [163; 512], грамматического [172; 333; 325]; семантического [229; 133], когнитивно-семантического [514; 421; 517], интегративного [103].

Все подходы, однако, имеют единую когнитивно-психологическую подоплёку, основанную на т. н. «синонимической аттракции». Она понимается как «реализация одной и той же смысловой программы с помощью различных языковых средств в процессе многоэтапной развертки образа речемыслительной деятельности» [169, с.464].

Индивидуальное сознание формируется т. н. «внутренним контекстом» Наблюдателя. Он интегрирует в речетворчестве старую и создает новую информацию, заполняет лакуны при обработке её недостаточно полной или неточной ретрансляции, без чего идентификация слов просто невозможна. Таким образом, Наблюдатель достигает такого когнитивного состояния, которое бы обеспечивало «момент переживания сходства» (акт проксимации) участниками коммуникации.

С позиции ориентирующей функции языка, играющей главенствующую роль в процессах концептуализации и категоризации мира [156], проблема «упаковки» информационных состояний со сходным содержанием признаётся одной из важнейших. Для объективации тождественных смыслов язык располагает разными конкурирующими формами, которые составляют его трансформационно-перифрастический баланс. Существенная часть в нём принадлежит конверсным преобразованиям [103].

Человеку свойственно сравнивать и обобщать не только наблюдаемые предметы и явления, но и гипотетические пространства. «Мера подобия» при номинации объектов задаётся интуицией, знаниями, прошлым опытом субъекта познания, которые формируют между объектами логико-когнитивный компонент «отношение», который является определяющим для ПЕ. Именно он лежит и в основе конверсных «переходов», в результате которых выделяется в каждом конкретном случае только один отдельно взятый элемент сложного референта, именуемого ситуацией. Этот элемент может актуализироваться широким перечнем высказываний как результата синонимических (в широком смысле) преобразований, отражающих парадигматический синтаксис.

Посмотрим на суть этого языкового механизма с позиции задействованности в нём ПЕ. Начнём с осмысления т. н. перспективы в когнитивно-семантическом аспекте [435, S.162; 514, S.402; 512, S.88]. Это отношение смысловой восполняемости вокруг одной и той же сущности под двумя противоположными углами зрения, которое выражается двумя языковыми единицами и отражает понятие антонимии в широком смысле (см.: 1.2.). На уровне предложения такая перспектива может выражаться через степени сравнения и выглядеть следующим образом: Petra ist jünger als Tomas. = Tomas ist älter als Petra; через вид действия: Frieda geht nach Hamburg. = Frieda kommt nach Hamburg. В когнитивной грамматике этот ментальный приём именуется «ментальным сканированием» [425].

Именно под таким углом обратимости логико-семантических аргументов лингвистами, во всяком случае, в сфере германистики, понимается конверсность [514; 450; 313; 492; 328]. Вместе с тем, существует и более широкое понятие конверсности, в которое включаются трансформации на словообразовательном уровне. В рамках словообразования как грамматическая конверсия рассматриваются: субстантивация (das Rot, das Sichausweinen), адъективация причастий (bekannte Dichter, spannender Roman); вербализация, включая возвратные глаголы (bestiefeln, pfeffern), адвербиализация (wie folgt, dergestalt, (das ist) spitze!); прономинализация (hiermit, folgendes, tun). Сюда же причисляется субстантивация служебных частей речи (die Eins), словосочетаний (das Dasein, das Wenn und Aber) и предложений (das Vergissmeinnicht, das Lebewohl). Среди конверсивов последних двух типов довольно часто можно видеть окказиональные композиты.

Решение проблемы конверсности в логическом ракурсе предопределяется реалистической онтологией протекания событий касательно одной сущности. Следовательно, в лингвистическом ракурсе этот процесс выливается во взамозаменяемость при их описании и выборе альтернатив, реализации т. н. «стратегии перифразы» [277; 310; 380; 450; 330; 328; 289; 514; 435; 438; 103]. Так, Д. Сёрль при описании референциальных актов, точнее, условий их успешного осуществления, специально выделяет «аксиому идентичности», согласно которой синонимы, гиперонимы и перифразы находятся в распоряжении языковых выражений с одинаковой референцией [484, P.77].

Обратимся к критериям идентичности. Ещё Аристотель выделял такой тип отношений между единицами, как обращение (обратимость). При этом великий мыслитель считал одним из важных критериев существования таких отношений – взаимную зависимость соотносящихся единиц. Этот критерий получил в работах Ш. Балли и О. Есперсена своё логико-семантическое обоснование через понятие антонимии для равнозначных преобразованных высказываний с изменённым вектором между знаками синтагм [333; 517; 24; 107; 103].

На уровне формальной семантики это закрепляется в номинализациях. Поэтому считается, что конверсные отношения проявляются, прежде всего, на уровне синтаксиса, а языковые средства, которые их выражают, в лингвистике называют «синтаксическими словами».

Дискуссия об идентичности событий, выражаемой синтаксическими единицами, легко переносится, по мнению Х. Фатера, на ситуации в целом, а, следовательно, на состояния [512, S.90]. Поэтому в когнитивном плане конверсность предполагает тождество пропозиций при взаимной мене аргументов. В языке это подтверждается тем, что обозначению двух кореферентных ситуаций служат одни и те же средства (местоимения и номинализации). Ср.:

(a) Emil reiste von Paris nach Köln. Das dauerte 5 Stunden.

(b) Emil reiste von Paris nach Köln. Die Reise dauerte 5 Stunden.

(пример – [512, S.91]) Или:

Wenn Sie überholen, sollten Sie die linke Spur benutzen. Beim Überholen sollten Sie die linke Spur benutzen. (пример - [325, S.564])

Таким образом, на передний план выдвигается онтологический статус ситуаций. С точки зрения референции конверсные отношения как проекции осмысления одной и той же ситуации рассматриваются при описании кореферентных ситуаций. Последние объективируются в виде диатез [512, S.87].

По Д. Вундерлиху [528, S.730], диатезы различаются по числу аргументов и / или по способу их реализации. При этом очень важна синтаксическая роль подлежащего в предложении по двум причинам: 1) оно согласуется со спрягаемым глаголом; 2) оно чувствительно к диатезам. Так, агенс при глаголе в пассивной структуре становится подлежащим только в личном активе, но никак не в пассиве или в безличных или медиальных конструкциях. Поэтому в этом смысле очень показателен двухчленный пассив, о котором говорят как о пассиве «объекта в субъекте» (“Objekt-im-Subjekt-Passiv”) [517, S.155].

Конверсность напрямую связывается с валентностью глаголов. Например, lesen, essen, singen, helfen, gehen относятся к глаголам, для которых в лексиконе предусмотрена не только двухвалентная (замещение объектом или обстоятельством), но и одновалентная реализация, а глаголы betrachten, zerschneiden, glauben, wohnen такой альтернативы не имеют. Ср.: Anna singt ein Lied / schön. Anna singt. Но: Anna wohnt auf der Datscha. *Anna wohnt.

Проблема конверсности в грамматике существует на примере разных грамматических явлений. В специальной литературе она иллюстрируется традиционно на следующих примерах:

▪ Die Nadel ist zu kurz. – Die Nadel ist nicht lange genug.

▪ Man hat Cäsar ermordet. – Cäsar wurde ermordet.

▪ Es war schwer, die richtige Antwort zu finden. – Die richtige Antwort zu finden war schwer. Die richtige Antwort war schwer zu finden. (Примеры - [435, S.160; 512, S. 45])

Из приведённых примеров вытекает ряд существенных замечаний общего характера. По способу когнитивно-дискурсивного выражения конверсные отношения представляют собой синтез своих имплицитных и эксплицитных проявлений. Имплицитные конверсные отношения объективируют в тексте / дискурсе одну из двух или более пресуппозиций и постсуппозиций, которые могут иметь обязательный или потенциальный характер и доводят когнитивный контекст до полного объёма. Ср.: Anna und Peter lernen gut. Это предложение имплицирует: Anna lernt gut и Peter lernt gut. Этот пример демонстрирует «синтаксическое» перифразирование на уровне параллельных членов предложения. В качестве структурно-синтаксических перифраз с различным стилистическим значением Х. Фатер приводит следующие синтаксические преобразования: Indem er den Brief überflog, runzelte er die Stirn. Den Brief überfliegend, runzelte er die Stirn. [512, S.45]

Выше замечено, что универсальным тестом конверсности является взаимозаменяемость языковых единиц. В данном исследовании различаются при этом: 1) развёртывание конверсных отношений в парадигматике, на уровне системной адаптации эквивалентных грамматических единиц в дискурсе между внешними пропозициями, см.: (2.1.1.); 2) в синтагматике, на уровне линейного развёртывания конкретной семантической ситуации между внутренними пропозициями, см.: (2.2.4.).

Когнитивная сущность конверсности зиждется на тождественности коррелирующих пропозиций. Не только отрицание, но даже смена иллокуции не меняют пресуппозиции. И не меняется она по той причине, что при смене иллокуции не меняется заключённый в пропозиции смысл [527; 464], то есть тождество пропозиции влечет за собой тождество пресуппозиции.

Конверсивы обретают себя в двух основных видах преобразований: конверсных трансформациях и конверсных перифразах. Обратимся к этим терминам. В перифразах (дескриптивное выражение значения) мы нуждаемся при объяснении и толковании значений слов, когда не находим точного слова или же в форме хорошо продуманной дефиниции. Сам термин «перифраза» трактуется в лингвистике по-разному. То, что сегодня понимается как конверсность, например, залоговые преобразования, предстают и как конверсивы [103], и как перифразы [382], и как диатезы [512, S.88-90]. В лингвистике дискутирются перифразы на уровне мены иллокутивных сил [272, с.486–487; 450, S.138-142; 514, S.383-388]. Понятие «перифраза» рассматривается также в контексте сложных предложений и синтаксически усложнённых структур, в которых возможны синтаксические перестановки, таких как:

Wir sind trotz des schlechten Wetters in den Park gegangen. = Es war schlechtes Wetter. Wir sind trotzdem in den Park gegangen. = Obwohl schlechtes Wetter war, sind wir in den Park gegangen. Такой вид перифразы понимается как «обобщение смыслового «синонима» [492, S.257].

К перифразированию относят т. н. эксплицирующую смысл перифразу [325, S.564], при помощи которой обнаруживается способность коннекторов к аргументным синонимическим заменам пропозиций [328; 492; 295; 514]. Мена аргументных ролей сигнализирует процесс их грамматикализации.

В свете конверсии посмотрим на понятие пермутация. Под этим понимается изменение позиции элементов предложения без изменения общего смысла. И хотя этот вид трансформации не все лингвисты интерпретируют в рамках конверсии, в пермутации усматривается способ мены коммуникативной перспективы высказывания (тема-рематической прогрессии), особенно, что касается предиката. Крайне-левая позиция предиката, то есть выдвижение его инфинитных форм в предполье рассматривается, как известно, в рамках экспрессивного синтаксиса для выделения важности информации. В рамках когнитивной грамматики пермутация выражает когнитивную операцию перспективизации объекта описания, напр.,

Es sei nochmals betont […] [RL, 42] - Betont sei jedoch […] [Brücken, 334]

Из представленных выше рассуждений становится ясно, что конверсия в грамматическом смысле – это языковой механизм реализации грамматической синонимии, примеров которой в немецком языке, более чем достаточно. Одна и та же сущность может быть выражена самым разным способом, в том числе на уровне значения слова и на уровне предложенческого описания или перифразы. «Синтаксическую синонимию» [435, S.169], которая понимается как «структурно-синтаксическое родство в грамматике» [333, S.24], представляют в языке т. н. парадигмальные «номинативные синтаксические единицы» [103, с.12], «структурные перифразы» [512, S.45].

На понятии У. Энгеля «структурно-синтаксическое родство в грамматике» следует задержаться, потому что оно является стратегическим руководством к анализу конверсии как языкового процесса. Уважаемый ученый считает, что структурную общность синтаксических единиц можно сделать грамматически системной, если при помощи трансформаций переводить друг в друга структурно-родственные конструкты. При этом принципиально неважно, и тем самым вверяется во власть грамматиста определение порядка следования конструкта, какой конструкт будет на входе, а какой на выходе трансформации. Во всяком случае, нет чётких критериев для определения того, какой конструкт является производящим, а какой – производным (подобный подход Е.С. Кубряковой на словообразовательном уровне – [148]). Так, при топологическом описании немецкого предложения в кругу профессиональных лингвистов принято считать, что главное предложение является трансформантом, а придаточное – трансформом, хотя обоснования тому не даются. Но современные лингвисты, подчеркивает У. Энгель, серьёзно говорят даже об обратном порядке. Они отталкиваются от придаточного предложения, а главное рассматривают как «вторичное» по отношению к придаточному, напр., M. Бирвиш и Ж. Цемб [333]. Можно предположить, что это связано со спецификой некоторых сложноподчинённых предложений, в которых главное предложение является модусом, а придаточное диктумом. Вспомним в этой связи теорию П. Дина, которая изменяет традиционные интерпретации синтаксических ролей относительно подчинительного союза that (1.4.1.).

В данной работе для описания прецедентной базы грамматических синонимов мы выбрали распространенный в лингвистике термин «конверсив». Для конверсивов приоритетным остаётся вопрос об интерфрастических операциях, под которыми понимаются операции перевода фраз одного класса во фразы другого класса, что показано выше. Нас в этом смысле будет интересовать, вслед за многими учёными, анафоризация в широком смысле как вид трансформации (употребление местоимений er, sie Ihr, ihm, folgendes и других проформ вместо имён в качестве отсылки). Все названные виды трансформации объединяются под общим понятием «субституция».

Конверсию можно наблюдать также на примере коннекторов (союзов). Коннекторы демонстрируют отношения между пропозициями (коннектами, в терминологии Р. Паш [453]), которые могут распределяться по различным ролям аргуменов в рамках одного и того же семантического отношения таким образом, что возникает конверсный уровень для осмысления взаимозаменяемости (обратимости) аргументных ролей (подробнее см.: 2.2.4.).

В диссертации конверсия трактуется в широком смысле, как транспозиция (замена). Под этим следует понимать перекатегоризацию – представление признака как предмета, процесса как состояния и т. д., иначе говоря, «поворот» исходной формы и её рассмотрение под новым углом зрения при сохранении субъектно-предикатных отношений в эквивалентных по смыслу предложениях [148, с.290; 533, с.234; 325, S.391-398; 333, S.25].

Вместе с тем, в традиционной грамматике на парадигматическом уровне «обратимость» одной формы в другую при сохранении значения ведёт к синонимии, а «обратимость» одного категориального значения в другое при сохранении формы ведёт к грамматикализации. Для нас важно то, что оба языковых явления функционируют на «повторе» как языковом механизме, представляющем иную «точку обзора» Наблюдателя. При рассмотрении конверсных отношений с когнитивных позиций трансформант является языковым или коммуникативным прецедентом для трансформата, следовательно, можно говорить об их взаимовыводимости.

1.11. Дейксис как объект прецедентной грамматики

«Дейксис» (греч. déixis - указание) значит «указание как значение или функция языковой единицы, выражаемое лексическими или грамматическими средствами» [533, с.128]. Этимология слова «указательность» уходит корнями в lat. demonstrare (показывать, указывать) и означает свойство слова отдельно или же в совокупности с другими именами выполнять указательную функцию. В широком смысле указательность (отсылочность) языковых единиц является способностью указывать на дескриптивное значение слова, с которым оно первоначально пришло в язык. Этой функцией наделены все слова, но в разной степени. В узком смысле под «отсылочными» понимаются слова, наделенные идентифицирующей, интродуктивной и прагматической референцией, соотносящие языковой знак со знанием о существовании объекта: уже известного или еще неизвестного Слушателю, но указывающие на свойства, которые выделены Говорящим. Поэтому в лингвистике дейксис связывается с референциальной теорией [512]. С точки зрения референции дейктическая функция местоименных слов определяется как указание на определенный тип референции [237; 512]. Поэтому местоименными считаются «слова, в значение которых входит либо отсылка к акту речи, либо указание на тип соотнесенности высказывания с действительностью» [194, с.11]. Это означает, что дейксис ориентирует не только на внеязыковую действительность, но и на внутреннюю структуру текста через проформы, которые могут употребляться анафорически или дейктически. Х. Фатер приводит наглядный пример референциально-дейктического употребления проформы that в предложении The fish was that. Высказывание сопровождается движением обеих рук, которое проецирует концептуальную единицу (длину рыбы), проформа that отражает эту проецируемую длину [512, S.71]. В частности, Х. Фатер указывает далее на соотношение синтаксических и когнитивно-референциальных структур дейксиса [512, S.63].

У истоков теории дейксиса стояли К. Бюлер и Б. Рассел. Изучение дейксиса постоянно находится в фокусе внимания языковедов [472; 303; 372; 225; 26; 234; 180] и др. В работах многих учёных «топологический» ракурс дейксиса потеснили другие его аспекты [194; 12; 261; 8; 228; 347; 293; 374; 388; 462; 298; 316; 331; 286; 315; 516; 512]. Дейктические единицы рассматриваются как «слова-контуры» [300], «подвижные определители» [107], «маркированная данность» [360], «репрезентанты» [162], «шифтеры» [269], «субстантивные заместители» [29], «слова с признаками концептуального паралича» [17], «местоимения» [261], «анафора» [333; 517; 435], «субституты» [301]; «дейктиконы» [513].

Ещё В. Гумбольдт соотносил функцию местоимений с «осознанием личности Говорящего» [93, с.113-114]. Поэтому уже на подсознательном уровне у каждого языковеда дейксис ассоциируется с местоимениями. Изменчивость, непостоянство, субъективную текучесть, эгоцентризм слов, а, следовательно, их дейктичность Б. Рассел определял следующим образом: «Я называю «эгоцентрическими словами» те слова, значение которых изменяется с переменой во времени и пространстве. Четырьмя основными словами этого рода являются «я», «это», «здесь» и «теперь» [472, P.483], они делают поле дейксиса обширным. Эти дейктические сферы ориентированы на внеязыковую действительность и понимаются как «первичный» дейксис (Origo-система я – здесь – сейчас, по К. Бюлеру).

В свете представления концепта «текст» З. Бердыховская говорит о т. н. «процедуральном» дейксисе. Он определяется коммуникативными и прагматическими факторами и интерпретируется «коммуникативно-когнитивно» [283, S.13]. Это понимается ещё как «дейксис дискурса», который реализуется речеорганизующими средствами в актах коррекции и редактирования, поддержания и проверки внимания, которые носят метакоммуникативный характер [139, с.111]. Такое понимание дейксиса напрямую связано с отражением ситуации в сознании и с ментальной сферой обработки информации о ней. Не последнюю роль в этом играют артиклевые слова.

Существительное при повторном упоминании носителя референции наделяется признаком «известно», что выражается в артиклевых языках в употреблении дефинитного артикля¹⁹. Оба артикля (определённый и неопределённый), подобно проформам, являются для Наблюдателя своего рода инструкцией по поиску элементов в тексте, которые соотносятся с маркируемыми ими существительными. В этом случае, по традиции, говорят о т. н. текстовом дейксисе. Неопределённый артикль служит сигналом «катафорического», а определённый – «анафорического» дейксиса. Более того, определённый артикль служит индикатором того, что Слушающий располагает (или должен располагать) знаниями, лежащими за пределами текста. В этом случае говорят о «дейксисе фоновых знаний» [435, S.249]. (О роли артикля в когнитивных операциях см.: 1.3.).

Существительные вообще идентифицируются только в случае, если они несут в себе признак «определённость» или «ожидаемая определённость». Таким признаком наделены имена собственные, либо эту функцию берут на себя определённый артикль и соответствующие ему грамматические формы: указательное местоимение dieser, отчасти притяжательное местоимение sein и др., относительное местоимение welcher, а также solcher, derartiger, selbiger. Таким образом, дейксис как языковой механизм перспективизирует логико-семантические отношения в тексте. На этот когнитивно-референциальный фактор при осмыслении коммуникативного события указывают многие учёные [311; 457; 400; 318; 280; 359; 421; 110; 109; 252].

Все носители дейксиса как лексические единицы могут оформляться в грамматические категории. Так, для предлогов и указательных местоимений дейктическое значение является одновременно их лексическим значением. Такие лексические единицы называются обобщённо дейктиками, а их значения являются дейксемами. Дейктическое поле может формироваться грамматическими категориями глагола – времени и видо-временных отношений. Учёные отмечают роль временных форм Perfekt и Plusquamperfekt в актуализации фактитивности, другими словами, презумпции свершившегося факта или события. Временные формы идентифицируют сущности, наделяя пропозиции коммуникативным признаком «известно» [268; 215; 70; 7; 178; 463; 487; 385; 314; 289; 329; 512]. С другой стороны, Infinitiv Perfekt при модальном глаголе wollen указывает на производный грамматический признак «одушевлённость», а Infinitiv Präs. – на «неодушевлённость», напр.,

Trotz der Dunkelheit will er die Autonummer erkannt haben. [LG, 1146]

Das Fenster will einfach nicht zugehen. [LG, 1146]

Сказанное подтверждает сформулированный в лингвистике тезис о дейктичности глагольных форм. Среди грамматических категорий дейктически-маркированной считается также категория вежливости, несущая указание на социальный статус участников речевого акта.

Дейктичным знаком считается метафора. Согласно критериям, выделенным С.Д. Кацнельсоном, метафора как номинативный знак имеет следующие свойства дейктичности: ситуативность (смысловая зависимость от ситуации речи, вне которой значение языковой единицы расплывчато, неясно); эгоцентризм (постоянная соотнесенность с субъектом речи); субъективность (выделение внешнего объекта не по собственным признакам, а по совершенно случайному признаку, детерминированному Говорящим); мгновенность и эфемерность актуального значения (изменение значения от одного случая употребления к другому) [134].

Из сказанного вытекает, что метафора не называет референт, а косвенно указывает на него; её референция меняется с ситуацией употребления; она готова заполнить свой смысловой вакуум любым содержанием в зависимости от речевой ситуации и намерений Говорящего. Дейктичность метафоры имеет двойную актуализацию одновременно: указание на объект (носителя признака) – отсылочность лингвистического знака в широком смысле - и указание на обобщенный образ в виде «пучка» представлений. Если отсутствует объект образа, то не релевантен и сам образ в данный момент речи. Способность метафорического знака выступать в тексте в качестве анафоры и катафоры и тем самым связывать текст в единое целое предписывает ей эндофорическую функцию дейксиса, которая реализуется в «контекстуальном поле указания» [371, P.33].

Развивая эту мысль дальше, вслед за Т. Гивоном, можно говорить о дейктическом контексте, который формируется разными видами дейксиса: отношениями между коммуникантами, дейксисом речевой ситуации [359, P.324]. Дейктические отношения выражают речевые роли (я – ты, здесь – там, сейчас – тогда), цели общения, вид речевого акта, профессиональный статус и др. Прагматический аспект дейктического контекста у А. Яворского называется «социолингвистическим дейксисом» [396].

Этот вид дейксиса является производным феноменом прагмареференциальных сущностей дискурса и именуется как «внешний», «текстовый», «вторичный», «дискурсивный». В рамках теории дискурса он называется аргументативным, нарративным, социальным, признаковым и др.

Он реализует себя как «синтагматический» дейксис и в этом смысле сопределен с понятием анафоры в широком смысле. Эти термины настолько переплетены, что их трудно различить. К. Бюлер пишет в этой связи, что не только в относительных местоимениях в узком смысле содержится момент указания, но и в союзах. Последние указывают не на места в пространстве восприятия, а на места, которые надо отыскать в пространстве речи [303, S.121]. Учёный иллюстрирует эту мысль на немецком детерминанте da в разных функциях и его производных союзных словах darum, deshalb, danach.

Дейксис, индицируемый языковыми единицами в дискурсе или возникший в онтологическом ракурсе, то есть «вторичный», формирует у подобных единиц уже другое лексическое значение. Ср. deshalb, ebenda, damit, hiermit, trotzdem, also. На примере коннективных средств хорошо просматривается различительный признак понятий дейксис и анафора. Дейктики показывают на часть действительности, в которой протекает дискурс, а анафора указывает на элементы дискурса по поводу этой действительности. Поэтому не удивительно, что большинство анафор, если не все, являются дейктиками. Эту мысль с когнитивных позиций развивает П. Валентин, подчёркивая, что анафоры есть не что иное, как дейктики ментальных представлений, которые создаёт дискурс [508]. Эта мысль перекликается с мыслью других лингвистов, рассматривающих анафору как отсылочную номинацию активизированного в сознании Говорящего представления о фрагменте описываемой ситуации [135, с.79].

Сравнительно новым направлением в теории дейксиса стало описание дейктичности широкозначных глаголов. Под дейктическими глаголами понимается их лексико-грамматическая характеристика, которая требует выполнения определенных условий для их употребления (контекста). Впервые интерпретацию дейктического значения глагола сделал Ч. Филмор на примере come [347]. Исследование дейктически-маркированных глаголов приобрело регулярный характер: английские глаголы do, make [64; 47], причастия coming, going [461; 433]; немецкие глаголы machen и tun [296; 517; 333; 340; 200; 254; 117; 190], gehen / kommen, bringen / mitbringen, geben / nehmen / gelten / geschehen [515; 516; 320; 333]; местоименные глаголы делать, поступать, а также гипостазированные формы сделано, быть (наличествовать) и иметь место [262], совершить преступление, согрешить и др. [8].

Местоименные глаголы и их структуры с позиций когнитивной лингвистики являются «дейктическими доминантами», которые реализуют когнитивные проекции. «Главная функция дейктических доминант − придание высказыванию отсылочного, «вторичного» по логической предикации смысла, создание речевой ситуации недосказанности, умолчания, двусмысленности» [236, с.46].

Выделение «вторичного» дейксиса напрямую связано с интерпретацией языковой единицы. В.З. Демьянков понимает интерпретацию как когнитивный процесс и одновременно результат в установлении смысла речевых и/или неречевых действий [Демьянков, http://www.infolex.ru/SMl1htm]. Поэтому интерпретативность следует трактовать как когнитивное свойство, которое актуализирует лингвистический знак. Оно определяется присутствием имплицитной ссылки на предшествующее значение более конкретного единичного действия, свойства или признака. Следовательно, дейктичность языковой единицы измеряется фактитивностью и интерпретативностью её логико-семантического значения, что указывает на прецедентность языковой единицы.

В синхронии можно говорить о развитии местоименных, а, следовательно, дейктических значений целых предложений, ставших номинативным источником прономинативов кто-нибудь, кому следует и т. д. [43; 177]. Прономинальные единицы с застывшей вербальной структурой предложения и др. отмечены также на материале немецкого языка: wie folgt, gewissermaßen и др. [71].

С позиций когнитивной парадигмы знания о формах бытия языка сформирована идея Единства дейктического центра Е.В. Падучевой, лингвистический замысел которой в некоторой степени использован в диссертации. На примере „родительного отрицания“ в русском языке учёный показывает, что генитив при отрицании «обозначает не просто отсутствие, а наблюдаемое отсутствие, то есть в ситуации отсутствия присутствует Наблюдатель», которым может быть как Субъект восприятия, так и Субъект сознания. Ср. Секретаря на месте не оказалось. Как жаль, что меня не было с вами [196, с.8]. Из постулируемого тезиса, генитив отрицания выступает творцом «концепта ситуации», так как он координирует единый дейктический центр, в который входят генитив объекта с идентифицирующей референцией, временной и пространственный дейксис, подчиненные одному лицу – субъекту. В выводе Е.В. Падучевой присутствует мысль Э. Бенвениста о зависимости всех указателей дейксиса от неизбежно присутствующего в высказывании «Я» [28].

В когнитивном аспекте сегодня говорят о т. н. «дейксисе инференции», когда осуществляется отсылка к фоновым знаниям Интерпретатора [435, S.249], то есть об мплицитной ссылке в семантике языковой единицы. Исходя из вышесказанного, представления об этой языковой универсалии в рамках данного исследования укладываются в традиционное триединство дейктического производного знака как лингвистического: дейктического значения, формы выражения дейктических характеристик и дейктической функции, обусловленное действием когнитивного механизма ОТСЫЛКА. Поэтому дейксис понимается как эксплицитная или имплицитная ссылка в семантике языковой единицы на лицо, место и время события, объекта и его признака с позиции Наблюдателя (Говорящего / Слушающего), то есть Интерпретатора.

Выделенные выше дейктические отношения в рамках дискурса представлены в описании текстовых указателей как функционального разряда языковых единиц (см.: 2.2.7. - 2.2.8.2.).