Агафонушка

А и на Дону, Дону, в избе на дому,

На крутых берегах, на печи на дровах,

Высока ли высота потолочная,

Глубока глубота подпольная,

А и широко раздолье – перед печью шесток,

Чистое поле – по подлавечью,

А и синее море – в лохани вода.

А у Белого города – у жорнова

А была стрельба веретенная:

10

А и пушки, мушкеты горшечные,

Знамена поставлены помельные,

Востры сабли – кокошники,

А и тяжкие палицы – шемшуры,

А и те шешумры были тюменских баб.

А и билася‑дралася свекры со снохой,

Приступаючи ко городу ко жорному, –

О том пироге, о яшном мушнике;

А и билися‑дралися день до вечера,

Убили они курицу пропащую.

20

А и на ту‑то драку, великой бой

Выбежал сильной могуч богатырь,

Молодой Агафонушка Никитин сын.

А и шуба‑то на нем была свиных хвостов,

Болестью опушена, комухой подложена,

Чирьи да вереды – то пуговки,

Сливные коросты – то петельки.

А втапоры старик на полатях лежал,

Силу‑то смечал, во штаны ‹...›;

А старая бабу, умом молода,

30

Села ‹...›, сама песни поет.

А слепые бегут, спинаючи глядят,

Безголовые бегут, они песни поют,

Бездырые бегут – ‹...›,

Безносые бегут – понюхивают,

Безрукой втапоры клеть покрал,

А нагому безрукой за пазуху наклал.

Безъязыкого того на пытку ведут,

А повешены слушают,

А и резаной тот в лес убежал.

40

На ту же на драку, великой бой

Выбегали тут три могучие богатыри:

А у первого могучего богатыря

Блинами голова испроломана,

А другого могучего богатыря

Соломой ноги изломаны,

У третьего могучего богатыря

Кишкою брюхо пропороно.

В то же время и в тот же час

На море, братцы, овин горит

50

С репою, со печенкою,

А и середи синя моря Хвалынского

Вырастал ли тут крековист дуб,

А на том на сыром дубу крековостом

А и сивая свинья на дубу гнездо свила,

На дубу гнездо свила,

И детей она свела – сивеньких поросяточок,

Поросяточок полосатеньких,

По дубу они все разбегалися.

А в воду они глядят – притонути хотят,

60

В поле глядят – убежати хотят.

А и по чистому полю корабли бегут,

А и серой волк на корме стоит,

А красна лисица потакивает:

«Хоть вправо держи, хоть влево, затем куда хошь».

Они на небо глядят, улетети хотят.

Высоко ли там кобыла в шебуре летит.

А и черт ли видал, что медведь летал,

Бурую корову в когтях носил.

В ступе‑де курица объягнилася,

70

Под шестком‑то корова яицо снесла,

В осеку овца отелилася.

А и то старина, то и деянье.

Благословите, братцы, про старину сказать

Благословите, братцы, старину сказать,

Как бы старину стародавную.

Как бы в стары годы, прежния,

Во те времена первоначальныя

5

А и сын на матере снопы возил,

Молода жена в при́прежи была,

Ево матушка обленчива,

Молода жена зарывчева,

Молоду жену свою поддерживал,

л. 72 об., 10

Он матушку || свою подстегивал

Своим кнутиком воровинныем,

Изорвался кнутик, он – березиной.

СКАЗКА

Как у нас на селе заспорил Лука с Петром, сомутилася вода с песком, у невестки с золовками был бой большой; на том на бою кашу‑горюху поранили, киселя‑горюна во полон полонили, репу с морковью подкопом взяли, капусту под меч приклонили. А я на бой не поспел, на лавочке просидел. В то время жили мы шесть братьев – все Агафоны, батюшка был Тарас, а матушка – не помню, как звалась; да что до названья? Пусть будет Маланья. Я‑то родом был меньшой, да разумом большой. Вот поехали люди землю пахать, а мы шесть братьев руками махать. Люди‑то думают: мы пашем да на лошадей руками машем, а мы промеж себя управляемся. А батюшка навязал на кнут зерно гречихи, махнул раз‑другой и забросил далеко.

Уродилась у нас гречиха предобрая. Люди вышли в поле жать, а мы в бороздах лежать; до обеда пролежали, после обеда проспали, и наставили много хлеба: скирда от скирды, как от Казани до Москвы. Стали молотить – вышла целая горсть гречихи. На другой год батюшка спрашивает: «Сынки мои возлюбленные, где нам нынче гречиху сеять?» Я – брат меньшой, да разумом большой, говорю батюшке: «Посеем на печке, потому что земля та порожняя; все равно круглый год гуляет!» Посеяли на печке, а изба у нас была большая: на первом венце1 порог, на другом потолок, окна и двери буравом наверчены. Хоть сидеть в избе нельзя, да глядеть гожа.

Батюшка был тогда больно заботлив, рано утром вставал – чуть заря занимается, и все на улицу глазел. Мороз‑то и заберись к нам в окно да на печку; вся гречиха позябла. Вот шесть братьев стали горевать, как гречиху с печи собирать? А я – родом хоть меньшой, да разумом большой. «Надобно, – говорю, – гречиху скосить, в омет2 свозить». – «Где же нам омет метать?» – «Как где? На печном столбе: место порожнее». Сметали большой омет.

Была у нас в дому кошка лыса: почуй она, что в гречихе крыса, бросилась ловить и прямо‑таки о печной столб лбом пришлась; омет упал да в лохань попал. Шесть братьев горевать, как из лохани омет убирать? На ту пору пришла кобыла сера, омет из лохани съела; стала вон из избы бежать, да в дверях и завязла: таково‑то с гречихи у ней брюхо расперло! Задние ноги в избе, а передние на улице. Зачала она скакать, избу по улице таскать; а мы сидим да глядим: что‑то будет! Вот как брюхо у кобылы‑то опало, я сейчас в гриву ей вцепился, верхом на нее ввалился и поехал в кабак. Выпил винца, разгулялся добрый молодец; попалось мне в глаза у целовальника ружье славное. «Что, – спрашиваю, – заветное аль продажное?» – «Продажное». Ну, хоть полтину и заплатил, да ружье купил.

Поехал в дубовую рощу за дичью; гляжу: сидит тетерев на дубу. Я прицелился, а кремня‑то нет! Коли в город за кремнем ехать – будет десять верст; далеко; пожалуй, птица улетит. Думаючи этак сам с собою, задел невзначай полушубком за дубовый сук; кобыла моя рванула с испугу да как треснет меня башкой о дерево – так искры из глаз и посыпались! Одна искра упала на полку, ружье выстрелило и убило тетерева; тетерев вниз упал да на зайца попал; а заяц сгоряча вскочил, да что про меня дичины набил! Тут я обозом в Саратов отправился; торговал‑продавал, на пятьсот рублев дичины сбывал. На те деньги я женился, взял себе славную хозяюшку: коли вдоль улицы пройдет, всю подолом заметет; малые ребятишки встречают, поленьями кидают. Не надо покупать ни дров, ни лучины; живу себе без кручины.

Сказка

Уродился я ни мал, ни велик – всего‑то с игольное ушко, не то с приворотную надолбу. Пошел я в лес, самое дремучее дерево рубить – крапиву. Раз тяпнул – дерево качается, в другой тяпнул– ничего не слышно, в третий тяпнул– выскочил кусок, мне, добру молодцу, в лобок. Тут я, доброй молодец, трои сутки пролежал; никто меня не знал, не видал, только знала‑видала меня рогатая скотина – таракан да жужелица. Встал я, доброй молодец, отряхнулся, на все четыре стороны оглянулся, побрел по берегу, по берегу все не нашему. Стоит река – вся из молока, берега из киселя. Вот я, добрый молодец, киселя наелся, молока нахлебался . . . Пошел я по берегу, по берегу все не нашему; стоит церковь – из пирогов складена, оладьями повершена, блином накрыта. Вступил я на паперть, вижу двери – калачом двери заперты, кишкою бараньей задернуты. Тут я, доброй молодец, догадался, калач переломил да съел, кишку собакам отдал. Вошел я в церковь, в ней все не по‑нашему: паникадило‑то репя‑ное, свечи морковные, образа пряничные. Выскочил поп толоконный лоб, присел – я его и съел. Пошел я по берегу, по берегу все не нашему: ходит тут бык печоный. в боку нож точоный. Кому надо закусить, изволь резать да кроить.

Текст напечатан А. Н. Афанасьевым без обозначения места записи, см.: Народные русские сказки А. Н. Афанасьева, т. III. Под ред. М. К. Азадовского, Н. П. Андреева, Ю. М. Соколова. Л., 1940, № 425, с. 251–252. О наличии вариантов см.: там же, с. 456.