7. Понять прошлое с помощью настоящего

Общность эпох настолько существенна, что познавательные связи между ними и впрямь обоюдны. Незнание прошлого неизбежно приводит к непониманию настоящего. Но, пожалуй, столь же тщетны попытки понять прошлое, если не представляешь настоящего. <…> Способность к восприятию живого – поистине главное качество историка. <…> ее надо непрестанно упражнять и развивать. Каким образом? Пример этому дал сам Пиренн – постоянным контактом с современностью. Ибо в ней, в современности, непосредственно доступен нашим чувствам трепет человеческой жизни, для восстановления которого в старых текстах нам требуется большое усилие воображения. Я много раз читал, часто сам рассказывал истории о войне и сражениях. Знал ли я действительно – в полном смысле слова «знать», – знал ли я нутром это жгучее отвращение, прежде чем сам его испытал, прежде чем узнал, что означает для армии окружение, а для народа – поражение?¹² Прежде чем я сам летом и осенью 1918 г. вдохнул радостный воздух победы (надеюсь, что мне придется еще раз вдохнуть его полной грудью, но, увы, запах его вряд ли будет таким же), знал ли я подлинный смысл этого прекрасного слова? По правде сказать, мы сознательно или бессознательно в конечном счете всегда заимствуем из нашего повседневного опыта, придавая ему, где должно, известные новые нюансы, те элементы, которые помогают нам воскресить прошлое. Самые слова, которыми мы пользуемся для характеристики исчезнувших состояний души, отмерших социальных форм, – разве имели бы они для нас какой-то смысл, если бы мы прежде не наблюдали жизнь людей? Это инстинктивное смешение гораздо разумней заменить сознательным и контролируемым наблюдением. Думается, что великий математик будет не менее велик, если пройдет по миру, в котором он живет, с закрытыми глазами. Но эрудит, которому неинтересно смотреть вокруг себя на людей, на вещи и события, вероятно, заслуживает, чтобы его, как сказал Пиренн, назвали антикварным орудием. Ему лучше отказаться от звания историка.

Не всегда, однако, дело лишь в воспитании исторической чуткости. Бывает, что знание настоящего в каком-то плане еще более непосредственно помогает пониманию прошлого.

Действительно, было бы грубой ошибкой полагать, что порядок, принятый историками в их исследованиях, непременно должен соответствовать порядку событий. При условии, что история будет затем восстановлена в реальном своем движении, историкам иногда выгодней начать ее читать, как говорил Мэтланд, «наоборот». Ибо для всякого исследования естественно идти от более известного к более темному. Конечно, далеко не всегда свидетельства документов проясняются по мере того, как мы приближаемся к нашему времени. Мы несравненно хуже осведомлены, например, о X в. нашей эры, чем об эпохе Цезаря или Августа. Однако в большинстве случаев наиболее близкие к нам периоды совпадают с зонами относительной ясности. Добавьте, что, механически двигаясь от дальнего к ближнему, мы всегда рискуем потерять время на изучение начал или причин таких явлений, которые, возможно, окажутся на поверку воображаемыми. Даже славнейшие из нас совершали порой странные ошибки, отвергая в своей практике регрессивный метод тогда и там, где он был нужен. Фюстель де Куланж сосредоточился на «истоках» феодальных учреждений, о которых он, боюсь, имел довольно смутное представление, и на зачатках серважа¹³, который он, зная лишь из вторых рук, видел в совершенно ложном свете.

Вовсе не так уж редко, как обычно думают, случается, что для достижения полной ясности надо в исследовании доходить вплоть до нынешних дней. В некоторых своих основных чертах наш сельский пейзаж, как мы уже видели, восходит к эпохам чрезвычайно далеким. Но чтобы истолковать скудные документы, позволяющие нам проникнуть в этот туманный генезис, чтобы правильно поставить проблемы, чтобы их хотя бы представить себе, надо выполнить одно важнейшее условие: наблюдать, анализировать пейзаж современный. Он сам по себе дает перспективу целого, из которой необходимо исходить. Не для того, конечно, чтобы рассматривать этот облик как раз навсегда застывший и навязывать его каждому этапу прошлого, встречающемуся при движении к верховьям потока времени. Здесь, как и повсюду, историк хочет уловить изменение. Но в фильме, который он смотрит, целым остался только последний кадр. Чтобы восстановить стершиеся черты остальных кадров, следует сперва раскручивать пленку в направлении, обратном тому, в котором шла съемка.

Стало быть, есть только одна наука о людях во времени, наука, в которой надо непрестанно связывать изучение мертвых с изучением живых. Как ее назвать? Я уже говорил, почему древнее слово «история» мне кажется наиболее емким, наименее ограничивающим; оно также более всего насыщено волнующими воспоминаниями о многовековом труде. Следовательно, оно наилучшее. Если мы, вопреки известным предрассудкам – впрочем, куда менее старым, чем оно, – расширяем его до познания настоящего, то при этом – надо ли тут оправдываться? – мы не преследуем никаких узко корпоративных интересов. Жизнь слишком коротка, знания приобретаются слишком долго, чтобы даже самый поразительный гений мог надеяться освоить тотальный опыт человечества. Современная история всегда будет иметь своих специалистов, так же как каменный век или египтология. Мы только просим помнить, что в исторических исследованиях нет места автаркии. Изолировавшись, каждый из специалистов сможет что-либо постичь лишь наполовину, даже в собственной области; единственно подлинная история, возможная лишь при взаимопомощи, – это всемирная история.

Всякая наука, однако, определяется не только своим предметом. Ее границы в такой же мере могут быть установлены характером присущих ей методов. Остается задать вопрос, не следует ли придерживаться в корне различной техники исследования в зависимости от того, приближаемся мы или удаляемся от настоящего момента. Это и есть проблема исторического наблюдения.

ПРИМЕЧАНИЯ

¹ Блок М. Апология истории, или Ремесло историка. 2-е изд., доп. / Пер. Е. М. Лысенко, прим. и ст. А. Я. Гуревича. – М.: Наука, 1986. – С. 6–14.

² Слова Поля Валерии («Заметки о величии и упадке Европы», 1930), который считал историю прислужницей политики и источником шовинизма и национализма. Из истории, утверждал он, невозможно извлечь никаких уроков.

³ Согласно Конту, науки образуют иерархию, определяющуюся степенью простоты и общности. Она начинается математикой и завершается социологией; каждая из наук предполагает наличие элементарных фактов предшествующих наук. Главный труд Конта – «Курс позитивной философии». Т. 1–6 (1830–1842).

⁴ Социология Дюркгейма, в частности его учение о «коллективных представлениях», оказала влияние на Блока, хотя он не во всем разделял взгляды Дюркгейма и относился к ним критически (см. стр. 303).

⁵ Выражение «историки, рассказывающие историю» (historiens historisants) принадлежит французскому историку Анри Берру, который критиковал «историзирующую историографию» за фактографичность и отстаивал идею необходимости широкого синтеза в науках об обществе. Эту критику продолжили Блок и Февр.

⁶ Блок М. Указ. работа. – С. 15–29.

⁷ Греческое слово ioropia означает «исследование», «расспрос», «рассказ», «знание».

⁸ Beneficium – буквально: «благодеяние». В средние века так называлось пожалование сеньором земли вассалу на условии исполнения последним военной или иной службы.

⁹ См. Жюль Мишле. Народ. М., 1965. – С. 10.

¹⁰ Клио, одна из девяти муз – покровительниц искусств в древности, дочерей Зевса и Мнемосины; Клио считалась покровительницей историографии и эпоса.

¹¹ «Рамаяна» – древнеиндийская эпическая поэма.

¹² В чине капитана Блок участвовал в военных действиях летом 1940 г. и попал в окружение в районе Дюнкерка, на побережье Па-де-Кале (26 мая – 4 июня), откуда вместе с уцелевшими французскими войсками был эвакуирован в Англию. 22 июня 1940 г. в Компьене Франция признала свою капитуляцию перед Германией.

¹³ Серваж (servage) – личная и поземельная зависимость крестьян в средневековой Франции. Имеется в виду работа Фюстель де Куланжа «История общественного строя древней Франции» (Т. 1–6, 1888–1892)

.

Н. Я. ДАНИЛЕВСКИЙ

РОССИЯ И ЕВРОПА

ВЗГЛЯД НА КУЛЬТУРНЫЕ И ПОЛИТИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ СЛАВЯНСКОГО МИРА

К ГЕРМАНО-РОМАНСКОМУ¹

Цивилизация европейская тождественна ли

с общечеловеческой?

<...> Деление истории на древнюю, среднюю и новую, хотя бы и с прибавлением древнейшей и новейшей, или вообще деление по степеням развития – не исчерпывает всего богатого содержания ее. Формы исторической жизни человечества, как формы растительного и животного мира, как формы человеческого искусства (стили архитектуры, школы живописи), как формы языков (односложные, приставочные, сгибающиеся), как проявление самого духа, стремящегося осуществить типы добра, истины и красоты (которые вполне самостоятельны и не могут же почитаться один развитием другого), не только изменяются и совершенствуются повозврастно, но еще и разнообразятся по культурно-историческим типам. Поэтому, собственно говоря, только внутри одного и того же типа или, как говорится, цивилизации и можно отличать те формы исторического движения, которые обозначаются словами: древняя, средняя и новая история. Это деление есть только подчиненное; главное же должно состоять в отличение культурно-исторических типов, так сказать, самостоятельных, своеобразных планов религиозного, социального, бытового, промышленного, политического, научного, художественного – одним словом, исторического, развития. В самом деле, при великом влиянии Рима на образовавшиеся на развалинах его романо-германские и чисто германские го­сударства, разве история Европы есть дальнейшее развитие начал исчезнувшего Римского мира? <...>

Рассматривая историю отдельного культурного типа, если цикл его развития вполне при­надлежит прошедшему, мы точно и безошибочно можем опре­делить возраст этого развития, – можем сказать: здесь оканчи­вается его детство, его юность, его зрелый возраст, здесь начинается его старость, здесь его дряхлость, или, что то же самое, разделить его историю на древнейшую, древнюю, сред­нюю, новую, новейшую и т.п. Мы можем сделать это с некоторым вероятием, при помощи аналогии, даже и для таких куль­турных типов, которые еще не окончили своего поприща. Но что можно сказать о ходе развития человечества вообще и как определить возраст всемирной истории? На каком основании отнести жизнь таких-то народов, такую-то группу исторических явлений – к древней, средней или новой истории, то есть к детству, юношеству, возмужалости или старости человечества? Не обращаются ли термины: древняя, средняя и новая история (хотя бы и правильнее употребленные, чем это теперь делается) – в слова без значения и смысла, если их применять не к истории отдельных цивилизаций, а к истории всемирной?

<...> Отыскание и перечисление этих типов не представля­ет никакого затруднения, так как они общеизвестны. За ними не признавалось только их первостепенного значения, которое, вопреки правилам естественной системы и даже просто здра­вого смысла, подчинялось произвольному и, как мы видели, со­вершенно нерациональному делению по степеням развития. Эти культурно-исторические типы, или самобытные цивилиза­ции, расположенные в хронологическом порядке, суть:

1) египетский, 2) китайский, 3) ассирийско-вавилоно-финикийский, халдейский, или древнесемитический, 4) индийский, 5) иранский, 6) еврейский, 7) греческий, 8) римский, 9) новосемитический, или аравийский и 10) германо-романский, или европейский. К ним можно еще, пожалуй, причислить два аме­риканские типа – мексиканский и перуанский, погибшие на­сильственной смертью и не успевшие совершить своего раз­вития. Только народы, составлявшие эти культурно-историчес­кие типы, были положительными деятелями в истории человечества; каждый развивал самостоятельным путем нача­ло, заключавшееся как в особенностях его духовной природы, так и в особенных внешних условиях жизни, в которые они были поставлены, и этим вносил свой вклад в общую сокровищницу. Между ними должно отличать типы уединенные от типов, или цивилизаций, преемственных, плоды деятельности которых пе­редавались от одного к другому, как материалы для питания, или как удобрение (то есть обогащение разными усвояемыми, ассимилируемыми веществами), той почвы, на которой должен бы развиваться последующий тип. Таковыми преемственными типами были: египетский, ассирийско-вавилоно-финикийский, греческий, римский, еврейский и германо-романский, или евро­пейский. Так как ни один из культурно-исторических типов не одарен привилегией бесконечного прогресса и так как каждый народ изживается, то понятно, что результаты, достигнутые пос­ледовательными трудами этих пяти или шести цивилизаций, своевременно сменивших одна другую и получивших к тому же сверхъестественный дар христианства, должны были далеко превзойти совершенно уединенные цивилизации, каковы ки­тайская и индийская, – хотя бы эти последние и одни равня­лись всем им продолжительностью жизни. Вот, кажется мне, самое простое и естественное объяснение западного прогресса и восточного застоя. Однако же эти уединенные культурно-ис­торические типы развивали такие стороны жизни, которые не были в той мере свойственны их более счастливым соперни­кам и тем содействовали многосторонности проявления че­ловеческого духа, – в чем, собственно, и заключается прогресс. <...>

Но и эти культурно-исторические типы, которые мы на­звали положительными деятелями в истории человечества, не исчерпывают еще всего круга ее явлений. Как в Солнечной сис­теме, наряду с планетами, есть еще и кометы, появляющиеся время от времени и потом на многие века исчезающие в безднах про­странства, и есть космическая материя, обнаруживающаяся нами в виде падучих звезд, аэролитов и зодиакального света; так и в мире человечества, кроме положительно-деятельных культурных типов, или самобытных цивилизаций, есть еще временно появля­ющиеся феномены, смущающие современников, как гунны, мон­голы, турки, которые, совершив свой разрушительный подвиг, по­могши испустить дух борющимся со смертью цивилизациям и разнеся их остатки, скрываются в прежнее ничтожество. Назо­вем их отрицательными деятелями человечества <...>. Наконец, есть племена, которым (потому ли, что самобытность их прекращается в чрезвычайно ранний период их развития, или по дру­гим причинам) не суждено ни зиждительного, ни разрушитель­ного величия – ни положительной, ни отрицательной историчес­кой роли. Они составляют лишь этнографический материал, то есть как бы неорганическое вещество, входящее в состав исто­рических организмов – культурно-исторических типов; они, без сомнения, увеличивают собой разнообразие и богатство их, но сами не достигают до исторической индивидуальности. <…>