Интеллигенция в политической жизни страны в начале 20 века

Для российской интеллигенции был характерен высокий уровень оппозиционности по отношению к существующей власти + идеологизация сознания (?). Степень политического радикализма зависела в первую очередь от социального происхождения. Разница была очень велика. В то время, как сельский учитель имел заработок сельского батрака, тонкий слой высшего интеллигентства вели вполне буржуазный, а то и аристократический образ жизни. Доход 40% интеллигенции к моменту Февральской революции не достигал 1,5 тыс. руб. в год, около половины имели 1,5 тыс. руб. (прожиточный минимум). Учителя имели заработок – 550 руб. в год. Поэтому основная масса интеллигенции тяготела к идеям социализма, социальной справедливости, но преимущественно в меньшевистском или эсеровском исполнении. Относительно небольшая часть тяготела к большевикам. Высшая интеллигенция ориентировалась на либералов, прежде всего, кадетов. Для подавляющего большинства интеллигенции было характерно непримиримое отношение к самодержавию.

Одной из причин неудовлетворенности интеллигенции существующим порядком было замедленное в сравнении с Западом экономической развитие России, что снижало роль интеллигенции в обществе. С другой стороны, сказывался перекос в системе подготовки кадров, когда большинство получавших высшее образование, специализировались на гуманитарном профиле (юристы, журналисты, люди вольных профессий и т.д.). При этом в стране катастрофически не хватало агрономов, инженеров, врачей и т.д. Поэтому среди высшего руководства во многом находились иностранцы.

На формирование сознания интеллигенции большое влияние оказывала в этот период литература, особенно классическая, во многом антибуржуазная по своей сути. Кроме того, в литературе особенно начала 20 века (Горький М.М.) стал воспеваться в качестве идеала образ непримиримого борца со злом и несправедливостью. Одним из следствий подобных явлений становилось и такое явление, как терроризм, присущий первоначально народовольцам, а затем и эсерам. Причем в роли террористов не редко выступали люди образованные, достаточно интеллектуально развитые, например, Каляев (эсер).

У правительства, испытывающего недоверие к интеллигенции и сдерживающего ее политические порывы, тоже были определенные основания для такого поведения. Как замечает Кургенян С.Э., «в современных дискуссиях, как правило, звучат обвинения в адрес центральной российской власти в том, что по ее вине в России так и не сложилось свободное гражданское общество, и редко принимается во внимание то обстоятельство, что образованные классы в России в массе своей не умели или не желали различать «свободу от» и «свободу для», чаще всего трактуя эту свободу, как эгоистическую или вообще анархическую волю, для реализации которой требовалось чуть ли не крушение существующей государственной власти. С другой стороны, российская власть, практическая любая, справедливо не доверяя такой свободе, своих наиболее образованных и социально боеспособных подданных старательно оседлывала образованную вольницу и вводила ее в удобные для себя берега деспотическим диктатом. И обе эти «правоты» сходились на общем поле понимания и действия очень редко. Пожалуй, лишь тогда, когда надвигавшаяся катастрофа пробуждала в образованных подданных настоящую полноценную по большому счету гражданственность, и когда власть не могла вне и помимо этой гражданственности сохранить себя и страну. Лишь тогда «образованщина» становилась элитой, то есть вспоминала и реализовывала рефлекс служения Отечеству, а власть оценивала это служение искренне и сполна, в том числе открывая возможность движения во власть через служение. И лишь тогда, когда русские входили в Париж, почти из ничего происходила индустриализация, советский солдат вооружал знамя победы над Рейхстагом и во все языки входили слова «спутник» и Гагарин».

Взаимная нетерпимость власти и интеллигенции, ярко проявившаяся на рубеже столетий, являлась серьезным препятствием на пути эффективного реформирования страны, хотя это препятствие было не единственным. Левандовский пишет: «Таким образом, Россия попадала в воистину железные тиски, созданные двумя мифами противоположной направленности. Один – господствующий – трактовал истерзанную серьезными проблемами страну, как рай всеобщего благоденствия, и был нацелен на сохранение существующего положения вещей. Другой – революционный миф – обещал это благоденствие после грандиозного переворота во всех сферах русской жизни». Жуткий зазор, образованный этими непримиримыми идеологемами, попадали те, кто пытался рассуждать взвешенно и прагматично, исходя из реалий русской жизни. Хорошо известна печальна с карьерной точки зрения судьба либералов 1860-х годов Лорис-Меликов и С.Ю. Витте, пытавшихся решать проблемы путем постепенных последовательных преобразований.

Немалую роль в политической жизни России играло и западное влияние. С.Г. Кара-Мурза замечает по этому поводу, «что все острые кризисы в России последних 200 лет, зарождались и вызревали в той части общества, которая наиболее близко соприкасалась с западными идеями и образом мысли была к ним наиболее восприимчива. Это естественно, так как именно в западном мироощущении утвердилась идея изменения через революцию, слом старых структур, свержение авторитетов. Соединяясь с мессианским религиозным мироощущением русского человека или, аналогично, конкурирующим с ним мировоззрением русского еврея, эти уравновешенные на Западе рациональностью идеи приобретали в России взрывчатую силу. Американский историк Мартин Алеа (?) замечает: В силу ее позднего исторического рождения, российская интеллигенция, весьма увлекавшаяся проблемами теории, и с европейского культурного развития унаследовала «весь тяжкий груз английской, немецкой, французской интеллектуальной традиции. А так как далеко идущие последствия распространения этих традиций были слишком велики, чтобы закореневшее крепостническое самодержавие могло к ним безболезненно приспособиться, результатом стала сверхкаллорийная идеологическая диета и хроническое интеллектуальное несварение». В переводе на нормальный язык, сказанное следует понимать так: непомерные политические запросы российской интеллигенции, которая при опоре на западные теории требовала не много не мало, а установления в России республиканского строя, столкнулась с противоположной реакцией монархического режима, который отнюдь не стремился кончать свою жизнь самоубийством. Фактически, политическая жизнь России, в силу особенностей ее исторического развития, была еще более сложной, поскольку задачи социалистической революции в России были поставлены на повестку дня почти одновременно с задачами буржуазной трансформации полуфеодального общества, то есть произошло наложение эпох.

В начале 20 века оформившиеся в России политические партии (в 1901 г. партия эсеров, в 1903 г. – РСДРП, в 1905 г. – кадеты и октябристы, 1906 г. – энесы и т.д.) по своей идеологии выглядели преимущественно как партии, исповедующие западные образцы. Исключение составляла партия эсеров, идеологически унаследовавшая основные мировоззренческие установки народнического движения России. Отсюда ее идея самобытного российского крестьянского социализма, экономический и психологический фундамент которой должна была составить крестьянская община. То есть ее надлежало освободить от самодержавного, помещичьего, бюрократического, чиновничьего, религиозного гнета, наделить всей имеющийся в стране землей и распространить общинные порядки на все общество. То есть это была идея «перепрыгивания» в социализм, минуя развитой капитализм. Отсюда – идея одной революции, которая, будучи антимонархической, должна была стать и социалистической. Что касается социалистов, то в их представлении Россия должна была сначала пройти через буржуазную революцию, открыть дорогу свободному развитию капитализма, и, спустя какое-то время, создать условия для социалистической революции. Либералы ни о какой социалистической революции слышать не хотели, их вполне удовлетворяли революция буржуазная, которая, на их взгляд, могла реализоваться и в форме сделки между монархией, помещичьим классом с одной стороны, и набирающей силу буржуазией с другой стороны. Результатом такой сделки должна была стать конституционная монархия.

Партия эсеров оставалась наиболее почвеннической до начала Первой мировой войны. В период войны, и особенно в начале 1917 года руководство партии в значительной мере пересмотрела свои идеологические установки и встала на меньшевистские позиции.

Что касается кадетов, меньшевиков, то задававшая тон во всех этих партиях интеллигенция в своих идеологических установках была ориентирована на Запад. Именно оттуда были позаимствованы основная идея революции, то есть революционного переустройства общества и идея политических прав и свобод граждан (в концепции правого государства) + идея свободного капитализма в России, для чего, по мнению их всех, следовало устранить пережитки феодального общества, под которыми понимались самодержавие, помещичье и церковное землевладение и засилье церкви, религии как в государственных делах, так и в системе народного образования.

Либералы и кадеты в принципе не исключали такого рода перемен, реализуемых в результате реформ и достигаемые за счет политического компромисса между ними и верховной властью. Компромисс этот должен был вылить в вариант конституционной монархии, ограничивающей власть царя конституцией и парламентом, в котором ключевую роль должна была играть крупная буржуазия и ее полномочные представители, в частности, в лице кадетов. Вместе с тем, кадеты имели обыкновение пугать царя народной революцией, и в конечном счете сыграли очень большою роль в ситуации накануне Февральской революции.

Члены РСДРП и большевики, и меньшевики, в отличие от эсеров, ориентировавшихся на крестьянский общинный социализм в России, считали себя сторонниками социализма марксистского, в соответствии с которым смена общественного строя может происходить лишь по мере вызревания необходимых исторических предпосылок. И меньшевики, и большевики не сомневались в том, что для буржуазной революции Россия уже созрела, и феодальные пережитки уже явно тормозят ее дальнейшее развитие. Но меньшевики, прочно встав на эти позиции под руководством Плеханова, остановились на данном тезисе не только в период до Февральской революции, но и после нее. Будучи уверенны, что при том уровне развития страны (уровень урбанизации не более 15%, численность промышленного и рабочего класса – 4,5 млн. человек, неграмотность населения – до 70% и т.д.), что ни о какой социалистической революции на данном этапе быть не может, так как нет соответствующих предпосылок. Российские социал-демократы с позиций марксистской теории решительно отрицали, а то и высмеивали возможность социалистической революции.

1917 год

Февральская революция ликвидировал монархию, тем не менее, не решив некоторые задачи классической буржуазной революции, прежде всего, аграрный вопрос. Попытки правящих кругов (кадетов) затянуть решение этого вопроса, в конечном счете, стали главной причиной на второй этап революции, спустя 8 месяцев. Другим фактором, приведшим Россию к Октябрьской революции, было участие России в Первой мировой войне. Отсюда и ленинский вывод о неизбежности новой революции, которая должна была, с одной стороны, доделать то, что не доделала буржуазная революция, и вместе с тем, забежать несколько дальше ее. Важнейшей особенностью ситуации после Февраля явилось двоевластие, которое также создавало предпосылки для второго этапа революции и, вместе с тем, связывала руки февральскому режиму в лице советов, почти полностью лишая его возможности перейти к репрессиям. Все эти факторы были приняты во внимание в ленинских апрельских тезисах, в которых большевистская партия нацеливалась на углубление Февральской революции, а не на стабилизацию режима, сложившегося после падения монархии, чего добивались как либералы, так и умеренные социалисты.

В этих условиях намечается осторожный поворот от западничества к более почвенническим воззрениям. Начинает отход от ортодоксального марксизма в духе меньшевиков к марксизму, в какой-то степени учитывающему цивилизационные особенности нашей страны. В апрельских тезисах Ленина этот момент обозначен лозунгом «Вся власть советам!», поскольку система советской власти являлась, с одной стороны, логическим продолжением многовекового общинного крестьянского самоуправления, а с другой стороны, распространением принципа этого деревенского самоуправления на всю страну.

Крестьянской общинное самоуправление, в том числе и реализуемое в форме советов, наряду с позитивными моментами, несло в себе очень мощный заряд крестьянской анархии. С этой анархией большевикам после победы Октябрьской революции придется бороться, одной рукой вводя систему советов, а с другой, ограничивая их склонность к анархической вольности. Средством обуздания становится система партийно-политического руководства. То есть советы скрещиваются с партией. Модифицированный в таком духе марксизм в советской историографии получил название ленинизм. В нем определенные метаморфозы претерпел национальный вопрос. Прежде всего, это касалось проблемы государственного строительства, когда произошел отход от идеи единого, в определенном смысле унитарного государства и территориальными автономными вкраплениями к идее федерации. В ортодоксальном марксизме господствовала идея о постепенном стирании национальных различий и создании единого человечества в эпоху строительства коммунизма. Предполагалось и отмирание самого государства, как и отмирание товарно-денежных отношений. От этих установок пришлось отказаться, отчасти еще при Ленине (переход к нэпу), отчасти уже при Сталине (решение 17го съезда об укреплении советского государства).

Своеобразие советского строя заключалось в том, что он означал реставрацию, хотя и в несколько измененных формах, Российской Империи, российской ментальности, когда в основу жизни как общества в целом, так и его отдельных субъектов (колхозов, совхозов, трудовых коллективов, фабрик, заводов и т.д.) были положены принципы общинности, принципы не конкуренции, а взаимопомощи и сотрудничества, когда основные духовные ценности православия в той или иной мере были положены в основу общественной жизни, культуры, пропаганды, когда главным объединяющим началом, сплачивающим народы страны, стала идея общего дела: создания мощного самодостаточного государства, стремящегося к реализации принципов социальной справедливости.

С учетом всего сказанного, сложно согласиться с утверждениями, что в 1917 году Россия свернула со своего исторического пути, с пути движения в сторону цивилизации, под которой идеологами либерализма понимаются исключительно западные цивилизации, и что сегодня, перестраиваясь в западном духе, мы возвращаемся на свой правильный исторический путь.