4.2.3. Дети

С дочерьми султанов было все сравнительно просто. Они получали хорошее образование и выдавались замуж за высших чиновников. С мальчиками, шах-заде,— куда как сложней Дело в том, что каждый, будь он рожден он рожден от жены или наложницы, был вправе претендовать на престол. Формально царствующему султану наследовал старший мужчина в семье. Но на деле существовали варианты. Поэтому в гареме всегда шла скрытая, но беспощадная борьба между матерями, каждая из которых только и мечтала о том, чтобы самой получить титул валиде-султан. Эта борьба вела к формированию различного рода союзов между женщинами (и, конечно же, евнухами) и, таким образом, пронизывала собою всю жизнь гарема.

Участь сыновей была незавидна. С восьми лет каждого из них помещали в отдельные комнаты, может быть самого зловещего дворца во всем гареме, называемого Кафес — «Клетка». С этого момента они могли общаться только со своими слугами и учителями. Друг с другом братья уже не виделись никогда. С родителями им доводилось видеть лишь в самых исключительных случаях — на больших торжествах. Считалось, что они получали хорошее образование в так называемой «Школе принцев», где их учили письму, чтению и толкованию Корана, математике, истории, географии, а в XIX веке ещё французскому языку, танцам и музыке. После завершения курса наук и наступления совершеннолетия вся прислуга шах-заде заменялась на глухонемых.

Глухонемыми были и их одалиски, которые скрашивали их ночи. Впрочем, женщины не только не могли слышать и говорить, у них были удалены яичники и матка, дабы не допускать появления в гареме незаконнорожденных детей.

Золотая клетка (Кафес) — резиденция наследных принцев, каждая из которых состоит из двух-трех комнат. Покои принцев богато украшены росписями, изразцам, витражами, их устилали драгоценные ковры. Часто шах-заде доводилось проводить в ней всю свою жизнь. При этом, пусть и золотая, клетка оставалась клеткой, тюрьмой, поэтому вовсе неудивительно, что многие из них повреждались рассудком.

Впрочем, кое-кому выпадало и счастье дождаться смерти султана. Первой заботой по восшествии на престол было вырезать всех своих братьев, чтобы никто из них не смог бы составить заговор.

Дальше гарем начинал новую жизнь в новом составе…

5. Институт семьи в европейской культуре

5.1. Античная семья

В греческом полисе воспитание детей составляло прямую заботу государства. Государство вмешивалось в жизнедеятельность семьи уже с самого момента рождения ее нового члена.

Так, в Спарте сразу после рождения ребенок подлежал специальному освидетельствованию и — при наличии явных дефектов — сбрасывался в пропасть с Тайгетской скалы. То же происходило в других городах.

Плутарх о государственном контроле над рождением

«Родитель не мог сам решить вопроса о воспитании своего ребенка, он приносил его в место, называемое «лесха», где сидели старшие члены филы, которые осматривали ребенка. Если он оказывался крепким и здоровым, они разрешали отцу кормить его, выделив ему при этом один из девяти тысяч земельных участков, если же ребенок был слаб или уродлив, его кидали в так называемые «апофеты», пропасть возле Тайгета. По их мнению, для самого того, кто при своем рождении был слаб и хил телом, так же как и для государства, было лучше, чтобы он не жил...»²⁴⁷

Родителям возвращались только прошедшие эту жестокую «отбраковку» младенцы, но уже на седьмом году своей жизни они снова поступали под полный контроль государства.

Спарта выносит воспитание за пределы семьи и ставит его под неусыпный надзор правительства. Армия и ничто иное составляет основу могущества этого полиса, и отнятые от семьи мальчики-спартиаты, которым специально назначенными педагогами прививается выносливость, терпение, дисциплина, сила, ловкость, сметка, чувство товарищества и в то же время стремление к первенству, словом, качества, совсем не лишние и в условиях мира, но все же более уместные на войне, приучаются в первую очередь, к военной службе.

Афины воспитывали своих детей по-своему, но и здесь государство брало на себя многое. Афины, конечно же, не столь милитаризированы, поэтому идеал воспитанного человека здесь заметно отличается от спартанского. Для афинянина совершенно недостаточно одной только физической силы, ловкости и умения владеть оружием,— от молодого человека требуются еще и хорошие манеры, красивая осанка, правильная речь, знакомство с музыкой, поэзией, отчасти даже некоторая ученость.

Римляне много заимствуют и у греков, в особенности у спартанцев, поэтому практически все время существования Республики здесь господствует суровый и строгий дорический строй подготовки подрастающего поколения к тем вызовам, который она бросает окружающему миру. Рим воспитывал в своих детях, в первую очередь, мужество и гражданственность, а потому, в отличие от эллинов, сокращал до минимума в программах своих школ преподавание изящных искусств и даже критиковал греческую педагогику за то, что она побуждает более мечтать, нежели действовать. Впрочем, позднее, во времена Империи Римом был перенят не чуждый гуманитарным началам афинский образец.

Может быть, самой главной, свойственной всем — и спартанцам, и афинянам, и римлянам, чертой была любовь к отечеству; вся система формирования гражданина была направлена в первую очередь на то, чтобы взрастить в нем готовность к любым испытаниям и даже к подвигу, к принесению самого себя в жертву ради него.

Здесь, следует заметить, что и эта готовность, и эта жертвенность отчасти были свойственны и Востоку, воспитывавшему элитарное юношество в соответствии со своими традициями. Однако за пределами Эллады существует принципиальное отличие, оно проявляется в том, что в одном случае воспитание охватывает собой лишь сыновей из громких фамилий, преданных властителю и сознающих свою ответственность только перед ним, в другом — формирует могущественный орден (гоплиты), силовой каркас целого государства. Кроме того, Восток вообще не знает понятия отечества; в лучшем случае ему свойственно лишь общее всем народам инстинктивное неприятие иноязычной культуры. Поэтому здесь нет полного отождествления собственной судьбы индивида с судьбой своего государства.

Разумеется, это не значит, что древняя семья не знала любви. Свойственные животному инстинкты, которые повелевают ему заботиться о своем потомстве, никуда не исчезают. Напротив, облагораживаются глубоким чувством. Поэтому функция продолжения рода получает специфическую эмоциональную окраску, которая оставляет неизгладимый след в культуре. Мы обнаруживаем его уже в древнем фольклоре.

Песнь песней

«Что лилия между тернами, то возлюбленная моя между девицами.

Что яблоня между лесными деревьями, то возлюбленный мой между юношами. В тени ее люблю я сидеть, и плоды ее сладки для гортани моей. Он ввел меня в дом пира, и знамя его надо мною — любовь. Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю. Левая рука его у меня под головою, а правая обнимает меня».²⁴⁸

Разумеется, это не значит и того, что в древней семье нет теплых чувств, связывающих между собой детей и родителей, братьев и сестер…

«О, если бы ты был мне брат, сосавший груди матери моей! тогда я, встретив тебя на улице, целовала бы тебя, и меня не осуждали бы».²⁴⁹

Но, повторим сказанное ранее: семья как первичный союз, связующий мужчину и женщину где-то там… «на небесах», и семья как структурная ячейка огромного социального института — это совсем не одно и то же. Поэтому нет ничего удивительного в том, что ценности второго часто (чаще всего?) подавляют биение сердца.

О ценностях же института и его отношении к реальному человеку можно судить по уже приводившимся здесь свидетельствам.

1. «Я был молод и состарился, и не видал праведника оставленным и потомков его просящими хлеба».²⁵⁰ Правда, здесь говорится о Господней награде за веру, но то же самое мы встречаем и в светской культуре (приведем начало цитаты из Тиртея):

Тот же, кто в первых рядах, распростившися с жизнью желанной,

Сгибнет, прославив отца, город и граждан своих,

Грудью удары приняв, что пронзили и щит закругленный,

И крепкий панцирь ему, — стоном застонут о нем

Все без разбора, и дряхлый старик, и юноша крепкий,

И сокрушенный тоской город родной заскорбит.

Будет в чести и могила героя, отведают чести

Дети, и дети детей, и все потомство его…²⁵¹

2. Плач Андромахи (продолжим приведенную выше цитату):

С днем сиротства сирота и товарищей детства теряет;

Бродит один с головою пониклой, с заплаканным взором.

В нужде приходит ли он к отцовым друзьям и, просящий,

То одного, то другого смиренно касается ризы,—

Сжалясь, иной сиротливому чару едва наклоняет,

Только уста омочает и неба в устах не омочит.

Чаще ж его от трапезы счастливец семейственный гонит,

И толкая рукой, и обидной преследуя речью:

— Прочь ты исчезни!²⁵²

Как видим, реальный человек интересует институт только как функциональная единица. Институт безразличен к нему, и только там, где исполнение функции может служить примером для других, он берет его под защиту.