3.3. Смк в социально-политических процессах российской и советской действительности (от середины XIX века до начала 90-х гг. XX века)

Отрезок истории российской печати от середины XIX века до конца восьмидесятых годов XX века получил достаточно подробную характеристику в работах отечественных дореволюционных и современных авторов, таких как К.К. Арсеньев, А.Д. Градовский, В.В. Каллаш, М.К. Лемке, Н.Я. Новомбергский А.М. Скабичевский, Н. Флеровский, П.К. Щебальский, В. Розенберг и В. Якушкин, Н.А. Энгельгард; Е.В. Ахмадулин, А.В. Блюм, Т.М. Горяева, Г.В. Жирков и др. Поэтому в настоящей работе указанный исторический период анализируется преимущественно с точки зрения теории взаимовлияния и взаимозависимости развития государственной власти и общественного сознания в рамках формирования государственной информационной политики.

К началу второй половины XIX века в России упрочились тенденции развития капитализма¹. Новые капиталистические отношения, или переход к индустриальной эпохе, требовали квалифицированной рабочей силы, увеличения числа технически грамотного населения. Все это влекло необходимость расширения границ просвещения и формирования самодостаточной, мыслящей личности. Мыслящая личность становилась социально активной, осознающей свои права и готовой за них бороться.

Александр II и его ближайшее окружение, учитывая данные тенденции и оценив недочеты царствования своего отца, после многолетнего игнорирования властью общественного мнения по важнейшим социально-политическим и социально-экономическим вопросам, после длительного запрета на открытое обсуждение недостатков действий властей и работы государственного аппарата, сознательно стимулировали начало «эпохи обличения». Так, в журнале Морского министерства «Морской сборник», выпускавшемся под патронажем великого князя Константина Николаевича и возглавляемом его личным секретарем, начиная с 1857 г., обсуждались острейшие политические вопросы, нередко сопровождавшиеся критикой внутренней политики и бюрократии, наживающейся на проведении в жизнь ошибочных решений. Вслед за этим журналом ряд официальных изданий последовал данному примеру, что способствовало расширению свободы выражения мнений другими печатными изданиями и сужению границ действия цензуры. Одновременно это вело к быстрому росту числа новых СМИ² и широкой вовлеченности граждан в решение важнейших социальных проблем: только по крестьянскому вопросу государем было получено более 60 коллективных и индивидуальных обращений. К концу 50-х гг., по мнению современников, казалось, вся Россия обсуждала пути «обустраивания» страны. Растущей активизации гражданских инициатив и признанию гражданских прав населения служило создание губернских комитетов по обсуждению крестьянского вопроса в 1857 г., предание гласности с 1862 г. распределения бюджета страны, с 1864 г. – установление принципа гласности в судопроизводстве. Рост социальной активности и расширение информационного потока способствовало снятию запретов на политическую, в первую очередь внутриполитическую, информацию. Н. Энгельгард отмечает, что «Колокол» А.И. Герцена в это время не только свободно обращался в России, но лежал на письменном столе каждого сановника и оказывал влияние на служебные перемещения. «Молчаливое соглашение попускало свободу слова Герцена, потому что само правительство для проведения неизбежных реформ нуждалось в свете бесцензурной мысли»¹.

Таким образом, государь и правительство сознательно стимулировали уход от попечительных отношений между обществом и властью и вхождение российского общества в новые отношения, более высокие по своему уровню – отношения полицейской и в какой-то степени правовой эпохи. Признаками правовой эпохи были, в частности, формирование законодательной базы, нацеленной на сближение сословных прав и обязанностей, закрытие Александром II в 1880 г. III отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, позволявшей тайно контролировать деятельность всего государственного аппарата, что влекло сужение самодержавных функций, а также признание за печатью права на социальный контроль над управленческими решениями и процессами. Позднее по этому поводу в сборнике-обращении к Николаю II выдающихся русских ученых, писателей, публицистов в связи с подготовкой нового закона о печати отмечалось, что Александр II «решился оградить себя от самовластия министров предоставлением печати права не только обсуждать мероприятия администрации, но и критиковать самую деятельность министров. <…> Контроль печати, строгий и честный, обуздывал лихоимство администрации, от министров до городовых, зорко следил за общественными делами в самых отдаленных углах и создал ту неописанную и в законе не указанную ответственность министров, о которой не мечтал даже и Сперанский»¹.

Закрепляя отказ от «исключительности мысли власти», правительство готово было мириться с другими мнениями, готово было принимать конструктивные идеи и признавать право населения оказывать влияние на принятие управленческих решений. Связь общества и власти осуществлялась при помощи СМК, и к анализируемому времени российская журналистика впервые стала объективно претендовать на роль «4 власти». В связи с этим правительство особое внимание уделяло проблемам информационной политики: в январе 1858 г. в Совете Министров был поднят вопрос о государственной политике в сфере информации. Данным периодом можно датировать начало официального формирования российской государственной информационной политики.

В рамках новой политики журналистике официально было разрешено принимать участие в обсуждении внутриполитических проблем. В начале 1859 г. Совет министров и Александр II одобрили специальную записку министра народного просвещения Е.П. Ковалевского «О гласности в печати», которая легла в основу циркуляра от 3 апреля 1859 г. Согласно данному циркуляру, власть признавала «благонамеренную гласность союзницей и помощницей» и отмечала заинтересованность в том, чтобы печатные СМИ освещали злоупотребления и беспорядки, так как это позволяло правительству через прессу получать информацию о происходящем в стране в целом, а также о работе системы государственных учреждений. Одновременно в циркуляре отмечалось, что печать должна проводить идеи «неприкосновенности самодержавия и его аппарата» и отказаться от обсуждения преимуществ других форм государственного устройства².

Также в рамках проводимой информационной политики правительство стремилось направить в цензурные органы высококвалифицированных специалистов, людей широких взглядов¹, способных на сравнительно объективную оценку изменений в направлениях деятельности прессы. Пресса рассматривалась правительством и государем императором как катализатор современной действительности. С 1859 г. цензурный аппарат был использован для систематического информирования власти о состоянии дел в стране: высококвалифицированные цензоры каждые две недели готовили обозрения средств массовой информации. В январе 1859 г. была выпущена особая инструкция с критериями отбора «извлечений из печати» для лиц, принимающих решения.

Однако предложенная сверху свобода слова в какой-то степени опережала уровень общественного сознания. Общественность, активно выражавшая свое мнение, к середине 50-х гг. была преимущественно разночинная: в период замедленного капиталистического развития, обусловившего слабость формирующегося класса буржуазии, опирающегося на свои капиталы, интеллигенция превратилась в весомую общественную силу. Интеллигентами в данный период называли не просто образованных людей, но тех, для кого идеальное государственное устройство, высокие мысли о социальных преобразованиях были важнее собственного благополучия. Они не желали мириться с монотонностью жизни и удручающим серым трудом вне высокой идеи и подвига. А идея, которой они руководствовались, – попасть в будущее, минуя западную «материалистическую ошибку», но оставляя за собой все достижения Запада. «Ненависть к «постепенщине» делала «интеллигентом» любого студента, взявшегося за великий ускоритель – бомбу народовольца, но почти отказывала в этом звании неутомимым гениям науки, таким, как Д.И. Менделеев, которые видели в труде, а не в демонстративном отвращении к методическому, будничному улучшению жизни главный путь в будущее», - так характеризовал интеллигенцию А.И. Уткин в работе «Россия и Запад: история цивилизаций»². Как правило, интеллигенты-разночинцы были приверженцами революционно-демократических взглядов, они пропагандировали идеи безграничной свободы. В противовес им передовое, либерально настроенное дворянство понимало необходимость сочетания свободы и ответственности и выступало за ограниченную свободу. Так Б.Н. Чичерин в статье «Современные задачи русской жизни» (1855 г.) под ограниченной свободой трактовал следующие семь свобод: «1. Свобода совести… 2. Свобода от крепостного состояния… 3. Свобода общественного мнения… 4. Свобода книгопечатания… 5. Свобода преподавания… 6. Публичность всех правительственных действий… 7. Публичность и гласность судопроизводства…»¹. Из программы западников-либералов видно, как высоко ценились ими общественное мнение, свобода печатного и письменного слова и публичность действий ветвей власти, насколько взвешенными были их предложения по социальной реорганизации общества.

Однако, начиная с конца 50-х гг. и особенно с начала 60-х гг., когда активизировалось хождение нелегальных прокламаций и «широкими кругами русской разночинной интеллигенции, особенно университетской молодежи, овладел, с одной стороны, дух революционно-социалистического народничества Чернышевского, с другой, дух анархистского нигилизма Писарева»², с особой силой раздавался голос революционной социал-демократии, требовавшей полного разрушения существующего строя во имя некоего гипотетического и весьма неясного «светлого будущего». Даже В.И. Ленин признавал, что в «русском социализме» Герцена и Чернышевского на деле нет социализма. «Это, – по определению В.И. Ленина, – такая же прекраснодушная фраза, такое же доброе мечтание, облекающее революционность буржуазной крестьянской демократии в России, как и разные формы «социализма 48-го года» на Западе»³. Позднее, в 70-е гг., русская радикальная интеллигенция разделилась по своим направлениям на «лавристов» (или «пропагандистов») и «бакунистов» (или «бунтарей»). Те и другие вели активную антиправительственную пропаганду. Как отмечал бывший военный министр Д.А. Милютин, «над правительственными органами всех степеней явно издевались и глумились в публике и печати»¹.

Характеризуя перемены первого десятилетия правления Александра II, произошедшие в печати, П.К. Щебальский писал, что в 1855 г. периодическая печать представляла собой нечто «однообразное и одноцветное», но не потому, что все были настроены на один лад, а потому, что «одинаково были подавлены извне шедшим гнетом», «искусственно были приведены к одному знаменателю». С первыми проблесками свободы появилась первая дифференциация между СМИ, и в течение нескольких лет основным объединяющим для всех изданий началом было отрицательное отношение к недавнему прошлому. «Чем больше, однако, становилось число, чем важнее – значение вопросов, требовавших разрешения, тем слабее делалась эта связь (между печатными СМИ – авторск.), тем шире развертывались центробежные силы. <…> Как это всегда бывает, столкновение мнений приводило к их обострению: одни все более уклонялись вправо, другие – в противоположную сторону»².

Таким образом, чем больше свободы получает пресса, тем многообразнее и разномысленней она становится. Это ведет к росту числа дифференцированных мнений в обществе. Чем более разномысленным становится общество, тем, как показывает исторический опыт, быстрее оно прогрессирует. Несомненно, власти сложнее управлять многочисленными самодостаточными личностями, чем послушной массой, не имеющей собственных идей. Но подобная масса не может быть в авангарде процессов общественного развития и способствовать формированию государства всеобщего благоденствия, страны счастливых граждан.

В условиях повышенного возбуждения умов правительство продолжало работу над формированием государственной информационной политики. В частности, в январе 1859 г. был организован негласный комитет по делам книгопечатания, названный русским «Bureaux de la presse». Решение по его созданию было вынесено в конце 1858 г. и целью его было «служить орудием правительства для «подготовления умов» посредством журналов к предпринимаемым мерам и направлять, по возможности, новые периодические издания к общей государственной цели, поддерживая обсуждение общественных вопросов в видах правительственных». Новый комитет должен был действовать «не силою официальной строгости, а мерами убеждения и поощрения»¹. Некоторые возлагаемые на комитет функции были функциями, ныне присущими пресс-службам. Например, статьи, подготавливаемые в министерствах для передачи в периодику, должны были предварительно препровождаться в комитет. Если СМИ желали получить от министерств или главных управлений необходимые им сведения или пояснения по опубликованным или готовящимся к публикации материалам, они должны были обращаться в данный комитет. Материалы, публикуемые под специальной рубрикой как правительственные, служили для цензоров руководством к действию. Такая централизованная фильтрация информации, касающейся деятельности государственных органов власти, сегодня входит в компетенцию пресс-службы той или иной официальной структуры.

Однако комитет просуществовал менее года. Единственным относительно долговременным результатом реализации его широких планов стало создание газеты «Северная почта», которая начала выходить с 1 января 1862 г. Данная газета должна была противостоять оппозиционной прессе, проводя официальную точку зрения на происходящие события. С этой целью Министерство внутренних дел, к которому с 1862 г. отошел надзор за печатью, обязало все ведомства передавать информацию о всех проводимых преобразованиях в «Северную почту», тем самым характеризуя активную работу правительства и нейтрализуя нападки оппозиционных изданий, по мнению П.А. Валуева, «всегда тенденциозных и почти всегда недобросовестных»². С этого времени официальное издание правительства, желая привлечь к себе внимание читателей и СМИ, получило право первым публиковать законодательные акты. Данным правом продолжает пользоваться и сегодня официальный печатный орган правительства РФ «Российская газета».

В рамках формирования государственной информационной политики, особенно при министрах народного просвещения А.В. Головнина и внутренних дел П.А. Валуева, правительство тщательно подходило к изучению зарубежного и отечественного опыта в сфере взаимодействия власти и СМИ, в частности путем усвоения и издания материалов по цензуре. Так в интересах цензуры, к которой постоянно повышались требования со стороны власти и общества, и в интересах печати, и в интересах общественности был опубликован целый ряд книг по истории и теории зарубежной и отечественной печати и цензуры: «Сборник постановлений и распоряжений по цензуре в России с 1720 по 1862 г.», «Исторические сведения о цензуре в России», «Краткое обозрение направления периодических изданий и отзывов их по важнейшим правительственным и другим вопросам в 1862 г.», «Сборник статей, недозволенных цензурой в 1862 г.», «Изменения из законов о печати французского, прусского и австрийского законодательства», проекты цензурного устава.

Одновременно с такой масштабной работой по изучению механизмов регулирования деятельности печати А.В. Головнин провел в условиях подготовки новых цензурных правил, возможно, первый социологический опрос представителей цензуры, журналистов, редакторов, издателей на предмет целесообразности узаконения предупредительной или карательной формы цензурирования материалов. В 1862 г. по распоряжению министра был издан сборник «Мнения разных лиц о преобразовании цензуры», давший представление о различии подходов разных представителей социума к изменениям в цензуре.

В результате длительного всеобщего обсуждения появились сначала Временные правила по цензуре от 12 мая 1862 г., а затем Временные правила о цензуре и печати 6 апреля 1865 г., получившие силу закона и действовавшие в течение 40 лет. В соответствии с этими правилами большая часть СМИ и книги, объемом свыше 10 печатных листов, освобождались от предварительной цензуры и были подвержены последующей, или карательной, цензуре. Продукция меньших объемов, которую сложнее было отследить и которая, как правило, предназначалась для широких масс, должна была подвергаться предварительному анализу. Освобожденные от предварительной цензуры издания, говорилось в правилах, «в случае нарушения в них законов, подвергаются судебному преследованию». Таким образом, было положено начало широкой судебной практике как регулятору деятельности СМИ – в действие вступали правовые механизмы регулирования социальных отношений, которые позволяли разрешать вопросы не в пользу силы, не за счет запретов, а в пользу закона, в пользу формирующейся свободы и ответственности.

Уже правилами о цензуре 1862 г. власть признала необходимым снятие запрета на обсуждение в печати политических, социальных, внутренних и международных проблем, этим она сама себя поставила перед необходимостью отлаживать отношения сотрудничества и взаимодействия с печатными изданиями. В связи с этим министр внутренних дел стал проводить политику экономической поддержки изданий, которые вызывали «интерес у читателей». Это называлось «покровительством правительства» и выражалось в негласном субсидировании, чтобы «не уронить доверия публики к изданию», в долевом участии правительства в некоторых изданиях, во всякого рода льготах СМИ.

За полгода до гибели Александра II новый министр внутренних дел гр. Лорис-Меликов во время специально организованной личной встречи сообщил представителям выходивших в Санкт-Петербурге печатных изданий о готовности правительства дать прессе возможность обсуждать различные мероприятия, постановления, распоряжения власти, но с условием, чтобы печать не смущала общественность нереальными, «мечтательными иллюзиями». В это же время новое руководство главного управления по делам печати стало практиковать встречи с редакторами изданий, был сделан ряд цензурных послаблений столичной печати¹.

Правительство также осознанно проводило широкомасштабную, как теперь принято говорить, PR-деятельность. В созданной им самим, то есть правительством, атмосфере благоприятствования свободе слова издания А.И. Герцена после 1855 г. получили широкое распространение, разнося по дальним уголкам России не только идеи политического иммигранта, но и растиражированные Герценом идеи публицистов, которые не могли быть озвучены на страницах русской печати. Наличие вольного русского слова за рубежом вынуждало власть выстраивать более гибкую информационную политику. В частности министерством народного просвещения в рамках кампании по нейтрализации влияния изданий А.И. Герцена была подготовлена «Записка о «Колоколе», намечавшая целую программу противодействия популярной газете, в первую очередь при помощи вынесения на всеобщее обсуждение взглядов Герцена и методичного их опровержения. Более того, в рамках политики нейтрализации герценовского влияния отечественной прессе было разрешено расширить отделы внешней политики, а ряду СМИ, зарекомендовавших себя как благосклонно относящихся к правительству, было разрешено бесцензурно выписывать периодику и брошюры из-за границы на русском и иностранных языках. Такая мера, по мнению правительства, позволяла читателям через расширение потока зарубежной информации убеждаться, что «даже за границею, при несравненно высшем уровне народного образования, некоторые правительства по разным вопросам внутренней политики действуют менее либерально, чем это делается у нас, и что реформы идут там медленно и постепенно, а в некоторых государствах, как, например, в Австрии, Италии и Турции, внутренние раздоры и волнения, продолжающиеся несколько лет, не дают возможности идти тем прогрессивным путем, которым в последнее время шло наше отечество»¹.

Важной составляющей государственной информационной политики в это время становится регулирование властью информационного потока, приходящего к общественности через СМИ. Правительство оценило, что оказывать влияние на формирование общественного мнения возможно не только путем запретов, но и путем акцентирования внимания на конкретных фактах и событиях. В частности П.А. Валуев отмечал необходимость сместить акценты с политических вопросов на вопросы социально-экономической деятельности: совершенствование земских учреждений (главными направлениями деятельности земств были заботы о народном образовании и организации медицинской помощи населению), становление новых предприятий, банковской системы, строительство железных дорог. «Это будет питать активность значительной части прессы, наряду с людьми, – замечал П.А. Валуев в записке императору от 26 июня 1862 г., – которые шумят и фрондируют в настоящее время потому, что им нечего делать»¹.

С одной стороны, тем самым правительство стремилось направлять энергию масс на созидательные процессы, а не на разрушительные (последнее являлось результатом политической конфронтации). С другой стороны, конечно, оно осуществляло информационное манипулирование. Этому были, в том числе, объективные причины, так как самая активная в социальном плане часть населения страны – разночинная интеллигенция, как правило, не обладавшая высоким порогом знаний и культуры, увлекалась идеями разрушения авторитетов, революционного радикализма и анархизма. В этом причина, например, почему в 1863 г. правительством был издан новый университетский устав, по которому профессорские корпорации получили широкое самоуправление, совет профессоров мог избирать всех должностных лиц университетской администрации и набирать преподавательский состав. Специалисты, ученые, исследователи, лица, принимающие решения, практически имели полный доступ к иностранной литературе. Также во времена руководства цензурным комитетом В то же время студентам, большая часть которых состояла из разночинцев и относилась к разряду «неблагонадежных», было отказано в праве на создание своих корпораций, был сокращен доступ посторонних лиц к слушанию университетских лекций. Таким образом, хотя правительство и использовало манипулятивные методы в регулировании информационного потока, оно соразмерно возможностям общества оценивало его потенциал и стремилось направлять этот потенциал в конструктивное русло, помогая расти общественности в мировоззренческом плане, образовательном и гражданском.

Тем не менее, бурная интеллектуальная работа для общества была характерна преимущественно в пределах крупнейших городов страны. На местах, как правило, пресса оставалась бесправной: цензорские обязанности в провинции выполняли не подготовленные специалисты, а обычные чиновники, назначенные губернатором, защищавшие его интересы, не допускавшие никакой критики местной или иной власти; в местных изданиях нередко запрещалась публикация материалов, прошедших в столичной печати. Наличие более свободной местной прессы могло позволить стране и правительству узнавать факты, которые оказывали влияние на принятие управленческих решений. Во внутреннем обозрении «Вестника Европы» в связи с этим отмечалось, что общество осознало невозможность разрешения многих общих вопросов без собрания самых точных и подробных сведений о той или другой стороне народной жизни. Подобную услугу могла оказать самостоятельная, широко разветвленная провинциальная периодическая пресса. «Если бы такая пресса у нас существовала, мы узнали бы гораздо раньше о голоде в Самарской, о чуме в Астраханской губернии; мы имели бы массу статистических данных, более достоверных, чем многие работы губернских статистических комитетов. Гласность судебных заседаний в провинции не была бы пустым словом; процессы, рисующие в ярких красках положение русского общества, доходили бы до всеобщего сведения <…> Деятельность управ, земских собраний, городских дум сделалась бы предметом живого интереса и действительного контроля – предполагая, конечно, что вместе с провинциальной прессой были бы освобождены от цензуры и отчеты о заседаниях выборных собраний»¹. Имевшееся положение дел замедляло процессы общественного развития как в провинции, так и в стране в целом.

Массовое движение «в народ» русской радикальной интеллигенции, пришедшееся на 70-е гг. XIX в., продемонстрировало, что народ в силу неподготовленности оказался невосприимчив к пропаганде «народников». Появление в деревнях учителей, волостных писарей, фельдшеров, торговцев и даже чернорабочих «из городских», конечно, обратило внимание на пропагандистов социалистических идеалов и простых людей, и властей, что закончилось многочисленными арестами и массовыми процессами по обвинению в революционной пропаганде, но народ в целом был еще далек от осознанной защиты своих прав. Подтверждением этому, в частности, является следующий факт: во время выборов волостных старшин и сельских старост многие крестьяне не хотели принимать на себя их обязанности². Однако государь император и правительство продолжали работу по расширению границ взаимодействия с широкой общественностью: в день своей гибели Александр П одобрил и подписал так называемую «конституцию» Лорис-Меликова по привлечению представителей земского самоуправления к участию в обсуждении проектов необходимых в государстве реформ.

Таким образом, трагедия русского народа состояла в том, что он еще не готов был поддержать преобразования Александра. Не готова была поддержать эти преобразования и консервативно настроенная часть элиты (как свидетельствуют современные исследования, в окружении государя-реформатора было немало влиятельных персон, не желавших передавать властные полномочия обществу и потому способствовавших подготовке последней террористической операции против императора.). Следовательно, «народ безмолвствовал», элита стремилась затормозить процессы общественного развития, а революционно настроенная часть агрессивно-активной революционной общественности снова надеялась решить социально-политические проблемы путем кровавого переворота в короткие сроки.

Во времена правления Александра II пресса закономерно приобрела мощнейшее влияние в социуме, потому что часть российского общества доросла до взаимоотношений с властью, характерных для полицейского государства, когда мысли о защите прав личности стали получать широкое распространение, вовлекая все более широкие массы в процесс осознания и отстаивания своих прав. В подобных условиях господствующая мысль власти, желая сохранить за собой господствующие позиции, как правило, усиливает борьбу против иных мнений. Основным источником мнений на этом этапе являются средства массовой информации, и потому им отводится ведущее место в борьбе мнений. Согласно предложенной в работе концепции, власть, стремящаяся к прогрессу общественного развития, нацеливает себя на расширение свободы СМИ и на урегулирование социально-политических вопросов посредством диалога, осуществляемого при помощи СМИ. Власть, не поддерживаемая обществом, пытается продлить свою агонию путем стеснения мысли через цензурные запреты.

Таким образом, эпоху Александра II следует рассматривать как период прогрессивного развития власти. В начале преобразовательных процессов П.А. Валуев в качестве ведущих проблем России выделял «господство бюрократии и стеснение мысли»¹. И на протяжении всего царствования Александра II с переменными успехами решалась проблема «освобождения мысли». Н.М. Катков в «Московских Ведомостях» отмечал: «Отныне печать наша находится на твердой почве закона и не подлежит произволу <…> Общественное мнение впервые возводится в степень законной силы»². Так произошло определение роли и места печати в российском обществе: печать была признана в качестве основного источника общественного мнения³.

Из изложенного следует вывод, что мудрости власти хватало на то, чтобы дать обществу свободу самовыражения. Это привело, к сожалению, из-за невежества основной массы населения, в том числе к терроризму, социалистическому утопизму, но это и послужило толчком к мощному развитию российского общества: мы вступили не только в полицейские отношения, отношения защиты личностью своих прав, но и приступили к одновременному выстраиванию основ правового государства.

Иначе сложившуюся ситуацию ко времени прихода к власти оценил новый государь Александр III. Он был убежден, что самодержавие 60-70-х гг. XIX в. ослабило свои позиции и потому считал необходимым в условиях развития революционного движения и разрастания тактики террора усилить тенденции централизации в управлении и личный контроль за деятельностью государственного механизма. Для обеспечения безопасности на ряде территорий империи, согласно изданному в 1881 г. «Положению о мерах к охранению государственной безопасности и общественного спокойствия», была введена чрезвычайная система управления, позволяющая совершать аресты только на основании подозрений «в причастности к преступному сообществу». При этом реформы в целом не остановились, но темпы их проведения не были сравнимы с периодом предыдущего царствования.

В правительстве Александра III особую роль стали играть обер-прокурор Святейшего Синода К.П. Победоносцев (он возглавил контроль над прессой и литературой, причем цензорская функция со временем стала одной из основных функций его государственной деятельности), министр народного просвещения граф Д.А. Толстой и публицист-издатель М.Н. Катков. Все трое имели непосредственное отношение к знаниям, мнениям и их распространению, что еще раз свидетельствует о всевозрастающей роли образования и средств массовой информации. Мощная потребность в знаниях, появившаяся в народе после хождения интеллигенции «в народ», а также с появлением рабочих и церковно-приходских школ, бесплатных читален отражается в следующих цифрах: при Александре II насчитывалось 273 учебных заведения с 13 035 учениками, к концу правления Александра III работало 31 835 учебных заведений с 981 076 учащимися. Естественно, увеличился выпуск литературы для массового читателя: лубка, народной азбуки, дешевых изданий классических произведений. Несмотря на то, что к концу XIX в. грамотное население едва превышало 25%, в 1890 г. в России было издано 8 638 книг, в то время как в Англии эта цифра равнялась 5 735 и в Соединенных Штатах Северной Америки – 4 559 книгам (правда, при этом в Германии было издано в указанный год 18 875 книг и во Франции – 13 643 книги¹).

Соответственно, в новых условиях, когда правительство стало считать, что Россия не готова к демократическим преобразованиям и свободе слова, изменилось и отношение к печати. В августе 1882 г. были утверждены новые Временные правила о печати, согласно которым решение о закрытии издания рассматривало специально образованное Совещание трех министров: внутренних дел, народного просвещения, юстиции – и обер-прокурор Синода. Это Совещание заменило собой суды. Увеличивалось число запрещений по освещению конкретных тем, например, нельзя было публиковать сведения о неприязненном отношении крестьян к помещикам, о беспорядках в университетах, «тенденциозные» сведения о внутренней жизни учебных заведений. Также чиновников обязали заявлять о каждом своем участии в повременных изданиях, особенно если это участие могло каким-либо образом угрожать интересам службы. Новая мера ставила в зависимость от начальника всякое сотрудничество с периодическими изданиями, в то время как предыдущий закон требовал начальственного разрешения на сочинительство только когда оно касалось «внешних и внутренних отношений государства».

Участились случаи приостановления деятельности периодических изданий. Как отмечается в работе К.К. Арсеньева, с июня 1882 по май 1889 г. было выдано 24 предостережения о закрытии издания, деятельность 15 журналов и газет была приостановлена. Всего в течение царствования Александра III было закрыто 15 газет и журналов. Помимо этих методов борьбы с неугодными СМИ широко использовались такие методы экономического воздействия, как запрещение розничной продажи (с 1882 по 1889 гг. их было сделано 34, с 1889 по 1895 гг. – 24) и запрещение печатать объявления (с 1882 по 1889 гг. – 4, с 1889 по 1895 гг. – 6)¹.

Параллельно становилось нормой выдача субсидий официальным, полуофициальным, провинциальным, научным, духовным и иным изданиям.

Александр III, в отличие от своего отца, не стремился ознакомиться со всеми выходящими газетами и журналами, и в этом не было необходимости: цензурный аппарат работал как отлаженный механизм, приводимый в действие профессионалами.

Одновременно с перечисленными процессами происходили изменения в самой читательской среде: постоянно расширялся круг читателей, увеличивалось число подписчиков. Периодическая печать становилась одной из насущных потребностей русского общества. Этому во многом способствовали издатели, просветители и благотворители, стремившиеся сделать массовое печатное слово общедоступным для всех категорий населения. Например, издатель А.Ф. Маркс выпускал дешевые и бесплатные собрания сочинений классиков литературы. В то же время нельзя не отметить, что издательское дело стало очень доходной частью предпринимательства, стимулируя появление дешевой печатной продукции рекламного и бульварного характера, удовлетворяющей далеко не самые высокие человеческие пристрастия.

Со сменой императора Александра III на Николая II власть по-прежнему стремилась притормозить развитие общественной мысли. Однако процессы укрепления индустриальной эпохи в пределах государства закономерно вели к повышающейся потребности все более широкой части населения в знаниях, повсеместному внедрению новых техник и технологий, росту городов и в результате, в связи с изменяющимся мировоззрением, – к повышению социальной активности общества. Появление новых социально активных сообществ людей, заполнивших города, способствовало политизации общества в целом и, соответственно, разрастанию конфликтов, характерных для полицейского государства.

С одной стороны, рост общественного сознания требовал дальнейшего развития социальных отношений, которые воплощались в формировании политических партий и увеличении числа печатных изданий, позволяющих не только пропагандировать определенные идеи, но и оценивать происходящие процессы. С другой стороны, усиливалась потребность власти в монопольном управлении обществом, в первую очередь при помощи дозирования информационных потоков с целью сдерживания тенденций брожения идей. В связи с этим средства массовой коммуникации выдвигались на первое место в социально-политической жизни страны.

Значение печати современниками оценивалось все выше. Например, Н. Флеровский, автор книги «Свобода речи, терпимость и наши законы о печати»¹ отмечал, что печать необходима, «чтобы в каждой местности люди научились самостоятельно думать, разъяснять свои местные интересы и приводить их в согласие с интересами страны (курсив – авторс.)»¹. Согласно убеждениям профессора Петербургского университета А.Д. Градовского, социальные институты способны «действовать успешно только под контролем общества», который может быть осуществлен при помощи печати. Более того, Градовский утверждал, что «здравая народная политика должна обеспечивать и улучшать условия народной самодеятельности ради защиты прав человека, снижения тягот, распространения просвещения, формирования гражданского духа, гласного обсуждения законопроектов». В случаях, когда правительство принимает все решения на себя, таким «благодетельствованием» оно ставит общество на «опасный путь», ибо «слагает с народа всякое попечение о своих делах и возбуждает в нем преувеличенные и неосуществимые надежды на правительственную заботливость»². Как отмечал в свое время Радищев, правительство тем самым превращает народ в ребенка, способного ходить только «на помочах», не готового управлять «своим наследием»³, то есть лишает его возможности саморазвития.

Печать в качестве организующего и консолидирующего начала все выше оценивали и руководители различных политических организаций. Реакция в обществе, возникшая в результате убийства Александра II, на время отвлекла широкие круги интеллигенции, и в частности студенчества, от террористической «деятельности» и от политики вообще. Однако небольшие группы активного меньшинства продолжали искать пути революционной борьбы с самодержавным строем. Эти группы работали или в подполье, или в эмиграции – главным образом в Швейцарии, Париже, а так же в Лондоне, где в 90-х гг. находилось революционное издательство «Фонд вольной русской прессы». С 80-х гг. начинается распространение в русской революционной среде марксистских идей, идей об освободительной роли классовой борьбы пролетариата⁴. Ко времени вступления на престол императора Николая II в обществе все острее проявляло себя желание политических реформ. В 90-е гг. XIX в. только в России выходило большое число изданий либерального, консервативного, марксистского, народнического направления. Они будоражили умы уже не отдельных, а самых широких слоев населения.

На первое место в развитии информационной службы населения стали выходить газеты. Они в большей степени, чем журналы, были способны удовлетворять разнообразные потребности: публики – за счет оперативности и частоты выхода; капитала – за счет приближения широких масс к продвигаемым на рынок товарам; политических партий – за счет доступности.

Правительство всячески стремилось оградить народ «от влияния злонамеренной пропаганды». Уже в 1878 г. особым совещанием был поставлен вопрос об издании дешевых книг для народа, которые, внешне не имея официального характера, должны были укреплять верноподданнические и религиозные чувства. Таким образом, власть искала новый поворот в борьбе со «злонамеренной пропагандой»: она прибегала к самостоятельному стимулированию информации и литературы для массовой аудитории. Но в новых условиях этого было недостаточно. Россия вступила в полосу широкомасштабных социально-политических потрясений: недовольство существующими порядками охватило широкие слои населения. Все громче заявляло о себе рабочее движение. В деревне набирали силу крестьянские выступления. Борьбу за ниспровержение существующего строя вели революционные группы эсеров, социал-демократов и представители других партий. За завершение реформ 60-х – 70-х гг. XIX в., превращение империи в правовое государство по тому или иному европейскому образцу и, прежде всего, – за создание общероссийского народного представительства с законодательными функциями ратовало либеральное общество, стремившееся добиться своих целей мирными, ненасильственными средствами, но вступившее в начале XX столетия по примеру революционеров на путь создания нелегальных политических организаций.

На таком историческом фоне развивающихся событий, особенно после убийства двух министров внутренних дел¹, заместивший их князь П.Д. Святополк-Мирский провозгласил начало «эпохи доверия». Новый руководитель министерства внутренних дел выразил пожелание печати помогать «правительству в трудном деле управления». Он стал проводить личные встречи с редакторами и журналистами, неоднократно высказывался о необходимости расширения свободы слова и печати. Было также принято решение об образовании специального «совещания» для пересмотра действующего цензурного законодательства и составления нового устава о печати. Однако реализация преобразований запоздала: кровавое воскресенье 9 января 1905 г. вывело журналистику из-под контроля власти.

Представители редакций газет разных направлений совместно приняли решение не замалчивать событий 9 января, хотя в большинстве случаев вынуждены были публиковать сообщения, исходившие от правительства. Тем не менее, именно в этот период журналистика поднялась до комментария к публикациям, СМИ стали издавать бюллетени, объявленные цензурой под запретом. Журналисты осознали, что борьба в одиночку не может принести положительного результата, и в октябре 1905 г. создали Союз в защиту свободы печати.

Власть со своей стороны также прилагала усилия к бесконфликтному решению проблемы взаимоотношений с прессой, и с 10 февраля 1905 г. инициировала работу Комиссии Кобеко, в которую входили как представители от поддерживающих правительство сил, так и от оппозиционных. В течение 36 заседаний, продлившихся до декабря, проходила полемика по проблемам прессы, и к маю комиссия выработала проект нового устава. Однако этому уставу не суждено было быть принятым. Тем не менее, 17 октября 1905 г. был обнародован Высочайший манифест, согласно которому россиянам впервые в отечественной истории даровались «незыблемые свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний, союзов». На основании этого манифеста были выработаны «Временные правила о повременных изданиях», вступившие в силу 24 ноября. В период с 19 октября до 24 ноября впервые за многие десятилетия печатные издания выходили бесцензурно. Такое положение дел в сфере печати послужило отправной точкой к возникновению многочисленных СМИ: по подсчетам историка журналистики С.В. Смирнова, в 1905-1907 гг. выходило рекордное для России число газет и журналов – 3310, причем из них вновь возникшими общественно-политическими были 1143 газеты и журнала.

Однако, хотя Временные правила отменяли предварительную общую и духовную цензуру, свобода слова продлилась недолго. Уже в конце ноября 1905 г. Министерство внутренних дел стало настаивать на активизации судебных преследований печатных изданий. В результате темпы репрессий начали нарастать, и за период с 17 октября 1905 г. по декабрь 1906 г. было закрыто 370 изданий, конфисковано более 430 изданий, опечатано 97 типографий, арестованы и оштрафованы 607 редакторов и издателей¹. Тем не менее, процесс роста числа изданий остановить было невозможно: закрытые правительством газеты и журналы выходили вновь под другим названием.

Это происходило потому, что в обществе уже осуществились необратимые изменения: сознание народных масс доросло до понимания необходимости борьбы за свои права и свободы. Такие изменения выражались, в первую очередь, в создании политических партий и профессиональных союзов; в забастовках, в том числе всеобщих, когда одни трудящиеся поддерживали из солидарности других, а не просто боролись за удовлетворение собственных интересов; это выражалось в активизировавшихся крестьянских выступлениях и в потребности общества в целом самостоятельно решать свою судьбу, обсуждая насущные проблемы и открыто критикуя действия правительства. Работа Государственной Думы, особенно первой и второй, активно противостоящей правительству, во многом способствовала данным процессам. Большая часть депутатов, политиков являлась активными публицистами, и периодика достаточно свободно обсуждала еще недавно закрытые темы государственного управления и парламентаризма, прав человека и свободы слова. Большинство политических партий в своих программах подчеркивало, что свобода печати является главным средством борьбы со служебными злоупотреблениями, основным способом исправления недостатков социально-политической жизни и центральной ареной выдвижения и обсуждения мнений и мыслей, также выдвигая печать на передовые рубежи социально-политической действительности.

Рассмотрение проблем свободы прессы как важнейших оставалось и в послереволюционный период так называемого «обновленного строя»¹. Литераторы, осознавая растущую их значимость, стали создавать разного рода объединения и с 1913 г. начали издавать профессиональный журнал «Журналист».

Правительство не могло игнорировать общественных потребностей и шаг за шагом продолжало выстраивать свою информационную политику. Например, еще в начале сентября 1906 г. по распоряжению Совета министров и МВД было создано Осведомительное бюро, обеспечивающее прессу «достоверными сведениями» о действиях правительства и о важнейших событиях, происходящих в государстве. Бюро (с 1913 г. оно было переименовано в Бюро печати) готовило, с одной стороны, специальные бюллетени для прессы и, с другой стороны, обозрения газетно-журнальных публикаций для руководителей Совета министров, Министерства внутренних дел и Главного управления цензуры.

Во время работы Государственной Думы правительство не препятствовало активному взаимодействию депутатов и журналистов. В Думе всех четырех созывов функционировало постоянное представительство журналистов при парламенте и правительстве. Пресса пристально наблюдала за выступлениями депутатов, составляла краткие отчеты о заседаниях парламента и направляла их в правительственные учреждения и подписчикам. Она также готовила отчеты для провинциальных газет, рассылая их телеграфом, и для иностранных изданий. Более того, журналисты отправляли выступления депутатов и отчеты об их деятельности на территории, от которых они были избраны. При Думе работали представители Санкт-Петербургского телеграфного агентства, которые отправляли по всем указанным адресам аналитические материалы о деятельности фракций и комиссий. В Думе также работала временная комиссия по печати, в которой обсуждались подготавливаемые законы и запросы, прошедшие в СМИ мнения по важнейшим социально-политическим проблемам, отслеживалась ситуация с цензурой, устраивались дискуссии депутатов и публицистов. Временная комиссия принимала активное участие в подготовке законопроекта о печати, она вовлекла в процесс обсуждения законопроекта около 100 депутатов. При Государственной Думе работал солидный корпус представителей повременной печати: только от столичных изданий было представительство 28 СМИ, 56 собкоров – от провинциальных изданий, по 2-3 корреспондента от Австрии, Англии, Германии, Греции, Франции. Общество думских журналистов издавало «Справочный листок» для депутатов и подписчиков, который выходил с осени до весны¹.

Со своей стороны, с введением конституционных законов и, соответственно, появлением острой необходимости популяризировать принимаемые решения, власть настаивала на проведении правительственными чиновниками встреч с разными сословными группами по всей стране, на подготовке сборников и брошюр, разъясняющих народу необходимость Созыва Государственной Думы и порядок проведения выборов.

Активизация журналистики как важнейшей составной части социально-политической жизни страны вела к необходимости постановки вопроса о повышении ответственности журналистики перед обществом и законом – эта проблема все чаще и чаще обсуждалась в печати, в первую очередь, думской и партийной.

Общество и правительственные круги (Министерство внутренних дел готовило новый закон о печати) активно обсуждали подготовку законопроекта в сфере СМИ, но она была остановлена с началом первой мировой войны и введением «Временного положения о военной цензуре», подписанного 20 июля 1914 года, то есть уже на следующий день после начала войны. К весне 1915 г. военная цензура стала распространяться не только на прифронтовые территории, но и была введена в Москве, постепенно трансформируясь из военной во всеобъемлющую, в первую очередь – политическую.

Это усугубляло и без того усложнявшуюся в связи с потерями на фронтах ситуацию: нараставшее народное недовольство не могло открыто выплеснуться на страницы печати, отсутствие дискуссий в СМИ нередко загоняло проблемы в тупик, не давая пару, согласно образному выражению Тургенева, выйти, что неминуемо влекло общество к революционным потрясениям.

В то же время цензурный аппарат начал разделять контроль над прессой с представителями капитала. Предприниматели, бизнесмены, финансисты использовали журналистику не только для рекламы своих товаров и услуг, но для борьбы за власть и рынок. Они вкладывали средства в газетно-книжно-журнальное производство, создавая свои издания, подкупая журналистов, ведя информационные войны локального характера. Однако эти тенденции, проявившиеся в начале XX века в отечественных СМИ, впоследствии были прерваны событиями Октября 1917 г. на семьдесят лет. До того, как это произошло, российская печать получила возможность в течение нескольких месяцев существовать свободно: после отмены самодержавия в апреле 1917 г. Временное правительство приняло постановление «О печати», согласно которому был узаконен беспрепятственный выпуск и распространение печатных изданий независимо от их политической направленности. Но уже в конце августа были обнародованы новые «Временные правила о специальной военной цензуре» и положение правительства «О военной цензуре печати». В соответствии с данными документами каждому периодическому и непериодическому изданию вменялось в обязанность быть предоставленным военной цензурной комиссии, были закрыты большевистские газеты.

С победой большевиков отношение власти к печати усугубилось еще в большей степени.

Одним из первых декретов Совета Народных Комиссаров был Декрет о печати, датированный 27 октября 1917 года, согласно которому новая социалистическая власть временно приостанавливала контрреволюционные издания. В Декрете утверждалось: «Как только новый порядок упрочится, – всякие административные воздействия на печать будут прекращены, для нее будет установлена полная свобода в пределах ответственности перед судом, согласно самому широкому и прогрессивному в этом отношении закону¹». Однако уже 8 ноября был подписан второй важный документ в области СМИ – «Декрет о введении государственной монополии на объявления». Это означало, что все издания негосударственного типа лишались доходов и, следовательно, возможности дальнейшего существования.

Но и этого молодому советскому правительству показалось недостаточным. И 28 января 1918 года на заседании Совета Народных Комиссаров был утвержден «Декрет о революционном трибунале печати». Согласно этому документу, ведению Революционного трибунала печати подлежали «преступления и проступки против народа, совершаемые путем использования печати»². Революционный трибунал печати состоял из 3 человек (избираемых на срок не более 3 месяцев Советом рабочих и солдатских депутатов), и его решения обжалованию не подлежали; он мог определить наказания от денежного штрафа или общественного порицания до конфискации имущества и типографий, удаления за пределы Российской Федерации, лишения всех политических прав.

С точки зрения большевиков, у них были все основания для проведения подобной репрессивной политики: издания почти всех партий характеризовали большевистское вооруженное восстание как плод «политического безумия и авантюризма» и рассматривали переворот как «уголовно наказуемое деяние», некоторые издания призывали граждан не подчиняться «власти насильников».

На основании Декрета о печати за период с октября 1917 г. по июнь 1918 г. прекратили свое существование около 470 оппозиционных газет.

Вопреки протестам, наступление властей на оппозиционную прессу продолжалось, при этом политические методы воздействия чередовались с экономическими.

С расколом России на «белую» и «красную» положение печати еще более усугубилось. И те, и другие требовали полного подчинения прессы интересам каждой из сторон, в противном случае СМИ закрывались, к редакторам и журналистам применялись разного рода репрессивные меры, вплоть до расстрела. Возвращение к мирной жизни и даже введение новой экономической политики не улучшили положения печати.

В 1919 г. в Москве при Наркомпросе РСФСР было учреждено Государственное издательство (Госиздат), предназначенное для централизации цензуры страны. Скоро Госиздат стал правительственным органом: Совнарком назначал его редколлегию, ВЦИК ее утверждал, ее председатель обязательно был членом Наркомпроса. Политика в области печати выстраивалась таким образом, что Госиздат и его отделения на местах вытесняли с рынка печати частные и кооперативные издательства, решая тем самым главную свою цель – сокращение инакомыслия. Никакие доводы оппонентов власти о необходимости наличия разномыслия для полноценного развития общества не могли остановить процесса установления господствующей мысли партии. В борьбе за монополию мысли партии В.И. Лениным был предпринят беспрецедентный акт – депортация из страны 160 «философов-идеалистов», профессоров, литераторов, которые не могли смириться с духовным и идеологическим большевистским террором. Следующий мощный шаг со стороны власти – создание в июне 1922 г. Главного управления по делам литературы и издательств (Главлита).

На первых порах Главлит объяснял необходимость цензуры, но не смущался тем, что прибегал к ней: среди первых циркуляров этой организации один имел название «О существовании разных видов цензуры». Главлит принял на себя широкие полномочия по наведению порядка в социально-политической жизни общества и в первую очередь был нацелен на защиту Коммунистической партии и Советской власти. Политическая цензура Советской России работала в тесном сотрудничестве с ЧК, ГПУ, ОГПУ, НКВД и другими подобными организациями, кроме того, по положению, один из трех руководителей Главлита назначался по согласованию ГПУ. Главлит, помимо цензорской деятельности, выдачи разрешений на издательскую деятельность и на публикацию отдельных произведений, занимался засекречиванием информации. Число «тайн» в «Перечне сведений, составляющих тайну и не подлежащих распространению в целях охранения политико-экономических интересов СССР», имевших гриф «Совершенно секретно», в 1925 г. составлял 96 наименований, в 1936 г. – 372, в 1937 г. – свыше 600. Цензурное ведомство работало по целому ряду направлений: контроль информации, выходящей за границу и приходящей из-за границы, контроль за местными печатными органами, за центральными печатными изданиями и радиовещанием, контроль за торговой сетью, библиотеками, полиграфическими предприятиями и т.д. К 1940 г. только в РСФСР насчитывалось около пяти тысяч цензоров, и лишь каждый десятый цензор имел высшее образование.

Примечательно, что в Советской России государственную цензуру как таковую заменила цензура партийная. В.И. Ленин при создании партии опирался на газету как на тип издания, занявший в начале XX века ведущие позиции в информировании широкой аудитории, и преуспел. С установлением в стране к 1919 г. однопартийной системы журналистика в резолюции VIII съезда РКП(б) получила название «партийной и советской печати». С этого времени партия приняла на себя определение задач, функций, характера всей деятельности сначала печатной прессы, затем радио- и телевещания. Строгая иерархичность всей системы средств массовой информации СССР, подчиненной ЦК КПСС, и всеобъемлющая цензура, опирающаяся на деятельность силовых ведомств, позволили партии подчинить себе деятельность всех творческих и информационных процессов в стране. Духовная жизнь общества определялась не творческим потенциалом народа, а «руководящей и направляющей ролью партии».

На определенных этапах исторического развития партия осознавала необходимость модернизации цензурных механизмов и идеологического руководства процессами духовной жизни общества. Так, в середине 60-х гг. велась подготовка проекта закона о печати, но события в Чехословакии не позволили родиться советскому закону о СМИ. Вторая попытка появления такого законодательного акта пришлась на 1976 г., когда в СССР вступил в силу Международный пакт о гражданских и политических правах, предполагавший (статьей 19) свободу информации. Но изменения, которые стремилась произвести партия, предполагали сохранение общей стратегии отношений между обществом и властью, сохранение господствующей мысли партии. Так, новый проект закона предусматривал за партийными, государственными и общественными организациями право создания печатных периодических изданий, а «право на информацию» ограничивалось неконкретизированными «интересами государства, общества и граждан». О статусе журналиста речи не шло. И даже в таком виде закон не появился.

В 1986-87 гг. в плане законопроектных работ снова появился проект закона о печати, подготовленный в кабинетах ЦК КПСС и напоминающий своего предшественника десятилетней давности¹.

Однако первый закон советского периода «О печати и других средствах массовой информации» был принят только 12 июня 1990 года.

До принятия этого закона политическая цензура СССР умело саккумулировала весь предшествующий цензурный опыт. К 30-м годам сформировалась многоярусная контролирующая машина, осуществляющая всепроникающий контроль как за печатным словом, так и за публично произнесенным.

А.В. Блюм выделил пять основных ее уровней. Прежде всего, это самоцензура, своеобразный защитный механизм, предотвращающий от столкновения с внешней цензурой и позволяющий предугадать идеологические, политические и иные претензии контролирующих инстанций. Следующий уровень – редакторская, осуществляемая сотрудниками издательств, средств массовой информации, театров и т.д. Со временем воспиталась целая генерация советских редакторов, выступавших против авторов вместе с цензурой. Третий уровень – это официальный государственно-административный институт Главлит, который отсекал все, что противоречило или расходилось с идеологическими установками партии.

На следующем уровне карательную цензуру осуществлял орган тайной политической полиции, имевший для этих целей отдел Политконтроля, позднее – 5-е управление КГБ. Под карательной цензурой понималась не цензура судебная, а, наоборот, внесудебная расправа и всепроникающее тайное наблюдение за всем ходом литературного процесса, за вышедшими произведениями. К последнему, пятому, уровню отнесена идеологическая цензура, осуществляемая партийным руководством, в первую очередь, ЦК КПСС.

Таким образом, отношения между властью и средствами массовой коммуникации в период советского правления установились на уровне, когда мысль партии определила себе исключительное положение и не терпела никаких других мыслей рядом.

Подводя итоги сказанному в данной главе, необходимо отметить, что за два столетия российское общество в своем развитии прошло путь от господствующей мысли власти до формирования периода многообразия мнений, от неясных представлений отдельных личностей и небольших кружков о потребности в отстаивании своих прав и свобод – к пониманию необходимости удовлетворения интересов, в первую очередь, личности и общества.

1. Петр I начал процесс уравнивания сословий общими правами и обязанностями. После Петра дворянство и торгово-промышленное сословие стали превращаться из простого орудия правительства в правящий класс, уходивший от государственных обязанностей. Крепостное крестьянство, смутно понимавшее несправедливость и незаконность перераспределения обязательств перед государством, также стало добиваться свободы противоправными методами – через восстания. Изменить положение впервые предполагал император Павел I, но проводимые им преобразования были лишены твердости и последовательности и дали преимущественно негативные результаты. Следующую попытку согласования интересов разных слоев общества предпринял Александр I: одновременно с реформами административного характера была заявлена реформа в общественных отношениях.

2. В связи с реформами в общественных отношениях правительство объявило о намерении подготавливать сначала умы, а затем и законодательные установления к отмене крепостного права. Так народное образование и цензура вошли в преобразовательные планы правительства важнейшей составной частью. Восстановив ряд законодательных актов, действовавших в наиболее благоприятные времена правления своих предшественников, переподчинив цензуру научным и учебным заведениям, приняв либеральный Устав о цензуре, Александр I тем самым активизировал издательское дело, способствовавшее широкому распространению знаний и мнений.

Однако либеральные настроения оказались недолговечными: с активизацией внешних отношений России и Франции преобразования внутренней жизни отошли на второй план и у представителей социальной элиты стали появляться опасения, что печать способна возбудить народные массы на борьбу за свободу. Власть понимала глубокую значимость печатного слова, но неспособна была объективно оценить границы его воздействия на общественное сознание и потому из чувства безопасности непомерно расширяла эти границы. После неудачных военных походов в союзе с Австрией и Пруссией, полиция вновь получила полномочия надзирать за книгопродавцами и типографиями, за иностранными и театральными сочинениями, печатанием афиш и объявлений.

3. По завершении войны 1812 г. ситуация в общественной жизни России резко изменилась. Если государь вышел из войны с чувством усталости и нежелания продолжать начатые реформы, то предавая часть российского общества после пребывания в Европе испытывала подъем и небывалое оживление: идеи, брошенные государем обществу, наконец, дали ростки в среде передового дворянства. Но власть поменяла свои ориентиры на процессы социального преобразования – так правительство и передовая часть русского общества разошлись между собою как никогда ранее. И это привело к образованию тайных обществ. В свою очередь, правительство поставило в качестве одной из своих задач – надзор за тем, как мыслили и чувствовали, то есть появилась «полиция умов». Таким образом, власть, согласившись на существование рядом со своей господствующей мыслью других мыслей, стремилась оставаться господствующей, ужесточая надзор за иными мыслями.

Рост числа тайных обществ взращивал правительственную оппозицию. Большая часть этой оппозиции понимала необходимость подготовки постепенных социально-политических изменений через изменения сознания широких народных масс. Однако такой подход предполагал кропотливую и малозаметную работу с далеко отсроченным результатом. Часть передового общества соблазнилась ситуацией декабря 1925 года, когда, казалось, путем переворота можно было добиться социальной справедливости. Восстание на Сенатской площади принесло как положительные, так и отрицательные результаты. С одной стороны, разгром декабристов способствовал росту числа тайных обществ, расширяя ряды инакомыслящих, ряды социально активных, желавших отстаивать свои права и свободы. С другой стороны, по принятии в 1926 г. нового, «чугунного» «Устава о цензуре» общественность была отстранена властью от активного участия в социальных преобразованиях.

_{4. С приходом к власти на волне декабристского движения Николая I «полиция умов» стала основой духовной жизни российского социума. Государь уловил смысл главной проблемы общества, обозначенной Петром Великим как уравнение всех сословий общими правами и обязанностями и консолидация их деятельности на благо общества. Николай I стал прилагать усилия к сокращению до минимума разрыва между основной общественной массой и элитой и к подъему уровня общественного сознания первой. В рамках достижения данной цели государь приступил к осуществлению ряда реформ, но от всех своих начинаний он постарался удалить общество, не доверяя ему после событий декабря 1825 г. решения социальных проблем. В реализации своих планов Николай I опирался на быстро разраставшуюся бюрократию, которая еще больше отдалила власть от общества. В итоге, несмотря на колоссальные прилагаемые усилия, время Николая I на десятки лет осталось в памяти потомков как эпоха политической деспотии и интеллектуального террора.}

_{Император Николай не смог оценить главной закономерности общественного развития – невозможности совершить социальный переворот без участия самого общества. Вторая важнейшая ошибка его правления состояла в том, что государь пытался самостоятельно и при помощи строго ограниченного круга доверенных лиц руководить процессами развития общественной мысли. Таким образом, возможности саморазвития общества были сведены к минимуму и объективно задерживали процессы общественного прогрессирования. Происходило это в том числе из-за отсутствия свободно функционирующего рынка идей и из-за ужесточения цензуры в сфере распространения мыслей и мнений, в первую очередь в области печати. Идеи же, поданные обществу Александром I, декабристами и их последователями, должны были, согласно теории Г. Лебона, завершить свою эволюцию, остановить ход идей – не во власти людей.}

_{5. Крымская кампания подтвердила зависимость научно-технического развития государства от низкого уровня распространения знаний в стране. К середине XIX века в печати ширилась пропаганда всякого рода теорий социально-политического преобразования общества, но правительство не решилось вступить в открытую полемику с носителями революционных идей и на конкретных примерах доказать, в том числе пагубную роль революционных потрясений, а также предложить иные способы решения вставших перед обществом важнейших социально-политических проблем. Однако такой подход повлек бы дальнейшие уже не половинчатые преобразования в стране, к которым, с одной стороны, власть не была готова, а с другой стороны, власть считала, что не готово было само общество. Потому правительство избрало путь наложения вето на обсуждение важнейших социальных вопросов вместо их разрешения. Сила иллюзии Николая I и правительства путем запрета знаний и широкого распространения информации остановить процессы общественного развития была столь велика, что власть поздно оценила усиление концентрации негативных мнений, исходящих к ней со стороны общества. Необходимость борьбы за свои права и свободы стала характерной не только для дворянства, но для разночинцев и мещанства. Общественность стала разрастаться за счет этих многочисленных кругов, тем самым обеспечивая переход от попечительного этапа развития отношений между властью и обществом к полицейскому.}

6. К началу второй половины XIX века в России упрочились тенденции развития капитализма. Новые капиталистические отношения, или переход к индустриальной эпохе, требовали квалифицированной рабочей силы, увеличения числа технически грамотного населения. Все это влекло необходимость расширения границ просвещения и формирования самодостаточной, мыслящей личности. Мыслящая личность становилась социально активной, осознающей свои права и готовой за них бороться.

Александр II и его ближайшее окружение, учтя тенденции развития капитализма и ошибки царствования предшественника, сознательно стимулировали начало «эпохи обличения», сопровождавшейся ростом социальной активности и числа средств массовой информации. То есть государь и правительство целенаправленно уходили от попечительных отношений между обществом и властью и стремились ввести российское общество в отношения полицейской и в какой-то степени правовой эпохи. Закрепляя отказ от «исключительности мысли власти», правительство готово было мириться с другими мнениями, готово было принимать конструктивные идеи и признавать право населения оказывать влияние на принятие управленческих решений. Связь общества и власти осуществлялась при помощи СМК, претендовавшим на роль «4 власти». В связи с этим правительство особое внимание уделяло проблемам информационной политики, когда журналистике официально было разрешено принимать участие в обсуждении внутриполитических проблем. В обществе все чаще обсуждались проблемы «гласности». Власть признала, что пресса рассматривается ею как катализатор современной действительности.

7. Однако предложенная сверху свобода слова («подготовление умов» посредством журналов к предпринимаемым мерам) в какой-то степени опережала уровень общественного сознания, так как разночинная интеллигенция оказалась неспособной оценить предложенный правительством вариант постепенной эволюции в отношениях власти и общества.

8. Александр III в условиях развития революционного движения и разрастания тактики террора усилил тенденции централизации в управлении, в первую очередь, в сфере средств массовой коммуникации, так как считал, что Россия не готова к демократическим преобразованиям и свободе слова: правовое регулирование в сфере СМИ было заменено на репрессивное. Процессы общественного развития замедлились, но остановить их было не в силах власти. При Николае II, особенно после революции 1905-1907 гг., значение печати росло, и постепенно правительство вынуждено было признать ее в качестве реальной «4 власти». Это происходило потому, что в обществе произошли необратимые изменения: сознание народных масс доросло до понимания необходимости борьбы за свои права и свободы, в первую очередь свобода самовыражения через прессу. Со своей стороны, правительство не могло игнорировать общественных потребностей и продолжало совершенствовать свою информационную политику. В этом плане показательным является значение прессы в деятельности Государственной Думы, а также подготовка первого в истории страны закона о печати.

9. Однако с приходом к власти большевиков был принят ряд декретов, которые свели на нет оппозиционную печать. К 30-м годам в СССР была создана сложная многоуровневая система цензуры, не позволявшая публично проявиться идеям, шедшим вразрез с идеями партии. В отношениях «власть – СМИ» наступил этап «исключительной мысли партии». В отношениях «власть – общество» страна вернулась с порога полицейско-правового государства в попечительное и даже вотчинное.