3.2. Политика Николая I в области печати и ее последствия

Государственную политику Николай Павлович выстроил на консервативных основаниях. В силу полученного образования и воспитания он особо ценил точность, симметрию, равновесие, порядок, иерархическую стройность, что и положил в основание государственного устройства, отказавшись от любых революционных нововведений и стремясь к постепенному совершенствованию устойчивых форм социального управления. Он надеялся управлять Россией так, как управляют сложным хозяйством, т. е. при помощи расчета, порядка, единства власти и закона.

Консервативную направленность государственной политики поддержал и привлеченный к активной общегосударственной деятельности некогда смелый реформатор М.М. Сперанский². К консервативности склоняли государя события 1830 г. (июльская революция во Франции и польское восстание) и, конечно, события 1848 г. (европейская революция).

При этом Николай I, зная о разъедавших практически все слои общества коррупции и многочисленных злоупотреблениях, решил взять все управление страной в свои руки. Поэтому «Собственная Его Величества канцелярия», не игравшая прежде важной роли в государственном управлении, превратилась в решающее правительственное учреждение. Среди пяти отделений особо выделилось Третье отделение, опиравшееся на новоучрежденный особый Корпус жандармов, оно ведало политической полицией и возглавлялось доверенным лицом императора А.Х. Бенкендорфом. Государь поручил Бенкендорфу «отечески» опекать русское общество и «охранять нравственность», что было непросто, так как взятки и воровство стали неотъемлемой частью жизни общества, с чем государь, как правило, безуспешно боролся.

Автор исследования считает, что Николай Павлович попытался продолжить разрешение задачи уравнения всех сословий в правах, поставленной еще его отцом и старшим братом, без выполнения которой общество, день ото дня подраставшее в самосознании, уже не могло функционировать вне социальных потрясений. Однако решение этой задачи император, пережив события на Сенатской площади, надеялся осуществить, устранив от руководства обществом само общество. Потому он вынужден был усложнить механизм центрального управления – число чиновников катастрофически росло. Согласно поставленной задаче, Николай Павлович попытался вернуть дворянство, в большинстве своем окончательно развращенное крепостным правом и отсутствием строгих обязанностей перед государством, в рамки предполагаемой законности, ограничив формируемую ими исполнительную и судебную власть. Постепенно дворянство на местном уровне тесно переплелось с чиновничеством и стало под полное управление центральной власти. Чиновничество превратилось в главную силу в стране: при Николае нередко говорили, что государством правит не император, а столоначальник. Одним из доказательств этому является история с законом от 8 октября 1847 г., согласно которому крестьяне, продававшиеся с торгов, должны были выкупаться с землей (к этому времени две трети дворянских имений имели неоплатные долги казенным учреждениям). Закон официально вступил в силу, но через несколько месяцев после его принятия вышло новое издание Свода законов, где он отсутствовал. И когда крестьяне обращались с ходатайствами в государственные учреждения, им разъясняли, что такого закона просто нет. Так, несмотря на то, что высшая власть не отменяла закона, бюрократия¹ просто украла его у народа².

В рамках уравнения всех сословий в правах государь с первых дней царствования занялся решением крестьянского вопроса. На протяжении 30-летнего правления было составлено несколько секретных и очень секретных комитетов, выработавших целый ряд проектов, большая часть которых, к сожалению, не осуществилась. Но реальная подготовка к освобождению крестьян велась³.

В ходе подготовки к крестьянской реформе Николай I считал необходимым поднять в стране уровень юридического образования, усилить персонал юристов и подготовить удовлетворительную редакцию гражданских и уголовных законов, а затем только проводить реформы. Это был разумный, но малоблагодарный подход к реформам. Таким образом, Николай решился на ту незаметную подготовительную работу, которая только и была способна привести к грядущим переменам. И за которую не взялись его предшественники.

С точки зрения автора работы, характеризовать политику Николая I как политику, лишенную всяческих попыток нововведений, нацеленную исключительно на приведение в порядок имеющихся установлений, можно только условно. Но в качестве причины проведения чрезмерно взвешенной политики, на наш взгляд, следует принять понимание государем того, что в обществе не созрели такие отношения, чтобы решение важных социальных вопросов должно было передать самому обществу. Автор считает, что, объективно оценивая уровень общественного сознания соотечественников, Николай I небезосновательно опасался ужасов революционных преобразований и потому стремился к преобразованиям эволюционным. В связи с этим утверждением интерес представляют рассуждения из неотправленного письма А.С. Пушкина к П.Я. Чаадаеву от 19 октября 1836 г., в котором поэт писал, что «нынешний император первый воздвиг плотину (очень слабую еще) против наводнения демократией, худшей, чем в Америке (читали ли вы Токвиля? я еще под горячим впечатлением от его книги и совсем напуган ею)»¹.

Следовательно, не только государя, но и мыслящих его современников тревожили последствия передачи власти обществу (демократии) в условиях незрелости общественного сознания. Примечательно, что далее в том же послании в связи с опубликованием первого «Философического письма» П.Я. Чаадаева поэт оценил много выше социальные позиции правительства, чем общества: «Что надо было сказать и что вы сказали, это то, что наше современное общество столь же презренно, сколь глупо; что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всему, что является долгом, справедливостью, правом и истиной, ко всему, что не является необходимостью. Это циничное презрение к мысли и к достоинству человека. Надо было прибавить (не в качестве уступки, но как правду), что правительство все еще единственный европеец в России. И сколь бы грубо и цинично оно ни было, от него зависело бы стать сто крат хуже. Никто не обратил бы на это ни малейшего внимания (выделено. – С.К.)»².

Таким образом, и Чаадаев, и Пушкин признавали низкий уровень общественного сознания и неспособность современного общества к разумным социальным преобразованиям на непоступательном пути общественного развития. Такие же идеи разделяли и современники государя, приближенные к нему.

В одном из писем А.С. Пушкин описывает холерные бунты, возникшие в военных поселениях летом 1831 г., когда по причине тяжелой жизни в военных поселениях и по причине народного невежества в распространении эпидемии были обвинены и убиты 15 лекарей, якобы специально лекарствами отравляющие жителей, и более ста офицеров. О «младенчестве» народа, его неспособности объективно оценивать происходящие события и его полной беспомощности свидетельствует то, что, убив одних офицеров, народ выбрал других управлять собой, таких же¹,².

Эпоху Николая Павловича и саму его личность принято оценивать скорее негативно, чем позитивно: о нем сложилось стереотипное представление как об одном из деспотичных государей, а о времени его правления – как о времени затяжной реакции, бездушной власти. На самом деле Николай Павлович успел очень много сделать для страны за годы правления: при помощи М. М. Сперанского удалось систематизировать все законы Российской Империи, создав единый свод законов, который практически действовал до 1917 г.; он укрепил финансовое состояние государства в результате денежной реформы 1843 г.; без его предварительной работы по решению крестьянского вопроса освобождение крестьян Александром II было бы невозможным. Он развил бурное строительство в стране, способствовал открытию многих специальных учебных заведений военного и технического профиля; при нем были преодолены формальные преграды в обучении для «разночинцев»; в годы его правления получили развитие научные общества и строились обсерватории; государь активно поддерживал научные издания. Николай Павлович принимал самое активное участие в духовном строительстве русского общества. При нем получило развитие право литературной собственности, система пенсий людям, достигшим творческих успехов, высокая оценка их достижений со стороны власти, вплоть до придания творчеству статуса государственного значения, и приучение общества, еще не очень грамотного, к уважению человеческого гения. В этом сказывалась мудрость государя, который через позитивные знания и мысли готов был вести свой народ к совершенствованию социального устройства. В Николаевскую эпоху раскрылись двери университетов для широкой публики – для слушания публичных лекций. В это же время окончательно сформировались два конкурирующих взгляда на историю и пути развития России – славянофильский и западнический. При всех имеющихся разногласиях и западники, и славянофилы были едины в критике существующих порядков. С течением времени в эпоху Николая I оппозиционные правительству настроения усилились, стали модой, правилом хорошего тона, что при жесткой деспотии невозможно (как показала последующая история России).

В анализируемую эпоху наблюдалось бурное развитие научных, литературных и литературно-политических журналов и сборников, пусть не во все периоды одинаково продуктивное. Да, их деятельность была стеснена цензурой, однако с их помощью активно обсуждались передовые идеи, на статьях этих изданий воспитывалась альтернативно мыслящая интеллигенция. Например, если в 1801 г. выходило 10 журналов, то в 1841–1850 гг. – 57 и в 1851–1855 гг. – уже 88 журналов. Правда, число общественно-политических и литературных журналов, выросших в количественном отношении к 1830 г. до двух с половиной десятков, в период между 1935 и 1855 гг. колебалось в пределах от десяти до двадцати и резко возросло только с приходом к власти Александра II. Однако число научных изданий, которых до 1825 г. было менее двадцати, увеличилось к 1855 г. втрое (т.е. стало выходить более шестидесяти). В 1837–1838 гг. произошел резкий скачок числа официальных изданий: правительственных, городских, земских, а также частных объявлений, листовок и т.д. Так, если в 1825 г. подобных периодических изданий было менее десяти, то к 1855 г. – 60 Немаловажным фактом является и то, что число типографий с 1825 г. по 1855 г. увеличилось в полтора раза, а количество издаваемых книг – в три раза¹.

Согласно предлагаемой в диссертационном исследовании теории, эти процессы – процессы расширения информационного пространства и увеличения количественного и качественного потенциала научных знаний – вели (через расширение границ потребления позитивного знания) к росту уровня общественного сознания. Общественное сознание, основанное на научном знании, является более устойчивым, чем основанное на социально-политическом мировоззрении.

Было бы несправедливым не отметить, что все вышеперечисленные позитивные социокультурные явления происходили на фоне господствующих цензурных строгостей, постоянно вспыхивающих запрещений обсуждения политических и философских тем, обучения старшеклассников и студентов маршировке, выдвижения в качестве жизненно важных вопросов политической благонадежности профессуры и студентов.

Тем не менее, развитие социально-политической проблематики нарастало, втягивая в круг обсуждающих политические проблемы уже не только дворянство, но более широкую аудиторию – разночинцев и формирующуюся, в том числе из разночинцев, интеллигенцию. Сильнейшее потрясение испытала образованная часть страны с публикацией «Философических писем» П.Я. Чаадаева, в которых впервые в истории России открыто была сделана оценка места России в цивилизационных процессах с точки зрения прозападнических настроений.

Развитие национального самосознания и общественного сознания к сороковым годам ХIХ в. настолько расширило свои границы, что начался массовый поиск философского обоснования истории¹, но пока только в пределах образованного слоя населения России, однако уже включающего в себя не только дворянство, но и разночинную интеллигенцию, мещанство.

Проникновение в Россию философских идей Канта, Шеллинга, Гегеля привело к признанию убеждения, что сила разума состоит в способности влияния на исторический ход событий; это делает человека ответственным за свое участие и в истории своей страны, и в истории человечества. Встав на такие философские позиции, приверженцы западничества первыми широко заговорили о необходимости свободы и самоценности каждой человеческой личности. К.Д. Кавелин в сочинении «Взгляд на юридический быт древней России», характеризуя роль личности в духовном развитии народа, отмечал: «<…> Для народов, призванных ко всемирно-историческому действованию в новом мире, <…> такое существование без начала личности невозможно. <…> Личность, сознающая сама по себе свое бесконечное, безусловное достоинство, - есть необходимое условие всякого духовного развития народа»².

Поднявшись до осознания острой потребности в защите прав и свобод личности, которая только одна и способная стать двигателем прогресса, западники усматривали первейшую необходимость в отмене крепостного права, расширении демократических традиций и преодолении пассивности народа, развитии политических форм организации общества; все это, понимали они, невозможно без обеспечения экономической базы широких народных масс за счет интенсивного развития торговли, промышленности, транспорта. Причем они считали, что промышленность и торговля должны были развиваться вне государственного вмешательства, т.е. в условиях рынка. Ни политические, ни экономические свободы они не мыслили без развития просвещения и науки. Оптимальной формой политического управления приверженцы западного опыта считали парламентский строй, переход к которому должен был осуществиться мирным путем¹.

Славянофилы представляли собой патриотическое крыло русского дворянства и интеллигенции и подпитывались теми же, что и западники, учениями современной западноевропейской философии. И славянофилы, и западники испытали влияние декабристских идей, критиковали современный отечественный социально-политический режим, выступали за отмену крепостного права, отстаивали свободы совести, слова, печати¹. Однако в основу своей позиции славянофилы положили идею самобытности российского общества, его исторического развития, которые они усматривали в поземельной крестьянской общине и артелях, в православии, что, по их мнению, было единственным истинным выражением христианства. Они противопоставляли славянину западного человека. Если для первого важнейшими были, согласно теориям славянофилов, нравственная духовность, общинные принципы жизни народа, приоритет не закона, но обычая, принятие власти не как права, а как обязанности (А.С. Хомяков) или добровольное признание власти (К.С. Аксаков), то для второго – рационализм, эгоизм, индивидуализм и принудительная государственность (К.С. Аксаков). К.С. Аксаков утверждал, что за народом в России сохраняется полная свобода внутренней жизни и мысли, в то время как за государством – полная свобода действий в сфере политической жизни. Подобные отношения не нуждаются в таких правовых гарантиях, как, например, общественный договор или конституция, потому что они основываются на нравственных убеждениях, соответствующих русскому понятию правды. В «Записке «О внутреннем состоянии России», представленной Государю Императору Александру II» и написанной в 1855 г., Аксаков отмечал: «Русский народ есть народ негосударственный, т.е. не стремящийся к государственной власти, не желающий для себя политических прав, не имеющий в себе даже зародыша народного властолюбия. <…> Не ища свободы политической, он ищет свободы нравственной, свободы духа, свободы общественной, - народной жизни внутри себя. <…> Всякое стремление народа к государственной власти отвлекает его от внутреннего нравственного пути и подрывает свободой политической, внешней, свободу духа, внутреннюю. Государствование становится тогда целью для народа, и исчезает высшая цель: внутренняя правда, внутренняя свобода, духовный подвиг жизни. Правительством народ быть не должен. Если народ – государь, народ – правительство, тогда нет народа»¹.

Идеи славянофилов на анализируемом этапе развития страны, когда превалировала охранительная деятельность государства, направленная на ограждение России от западноевропейского революционного влияния путем опеки и детальной регламентации всех проявлений народной и общественной жизни, была ближе к официальной позиции по сравнению с позицией западников. Официальная формула, оглашенная министром народного просвещения С.С. Уваровым – православие, самодержавие, народность, – во многом перекликалась со славянофильскими теориями.

На таком общественно-историческом фоне, когда западники призывали народ к социально-политической активности, защите прав и свобод личности, а славянофилы, в том числе по причине неприятия западноевропейских революционных потрясений, идеализировали народную покорность и пассивность, Николай I должен был решить, как он будет осуществлять руководство главной – идеологической стороной жизни общества.

Автор считает, что описанный период в истории страны можно характеризовать как время активного перехода от попечительного этапа развития государственной власти – к полицейскому. Его доводы следующие: на фоне широкого доступа к знаниям (разночинцы получают формальную возможность обучаться в университетах, любой желающий может слушать публичные лекции), значительного увеличения числа научной и познавательной литературы, активного проникновения в страну западноевропейских идей, расширения круга политически мыслящих граждан, то есть публики, сначала отдельными апостолами, а затем все более широкими кругами общественности обсуждаются вопросы самоценности человеческой личности, ее достоинства, необходимости разного рода свобод, призвание народов к всемирно-историческому «действованию» в новом мире, которым повеяло с Запада, необходимости духовного развития народа.

В этот момент Николаю Павловичу и его ближайшему окружению необходимо было разумно сформулировать государственную информационную политику, опираясь не на ужесточение запрещений в выражении мнений, а на широкую, возможно, регулируемую сверху полемику по важнейшим социально-политическим проблемам времени. И дальнейшее свое управление страной не просто соизмерять с проблемами общества, а управлять в условиях активного и постоянного диалога. Однако, возможно, на данном этапе развития российского народа такая политика тоже не была бы до конца продуктивной: общение с народом на местах можно было осуществлять только через местные власти, которые, так же, как и весь народ в основе своей, за исключением сформировавшейся публики в крупных городах, не понимал бы действий правительства и, скорее всего, извращал бы получаемые указания.

Но это происходило бы только на каком-то начальном этапе предполагаемых реформ, потому что, согласно закономерностям общественного развития, мысли, исходящие от апостолов, постепенно получали бы все более широкое распространение и в конце концов овладели бы самыми широкими народными слоями, находя в них поддержку и опору. И общество наше не останавливалось бы в своем социально-политическом развитии, а полицейский этап стал бы подготавливать платформу для формирования правового государства (только подготавливать платформу, так как без построения индустриального общества переход к новой стадии общественного развития невозможен). Тогда России, предполагает автор, удалось бы избежать революционных потрясений 1905-1907 гг. и революционного переворота 1917 г. И сегодня пусть мы не построили бы шведский социализм и не создали аналог американской демократии, что совсем не нужно, возможно, нашему народу, но мы могли бы создать реальное социальное государство, формирование которого мы запланировали только Конституцией 1993 г.

Однако Николай Павлович при всем его искреннем радении о благополучии России не смог решиться на подобный шаг стремительного движения вперед по ступеням общественного развития; в силу рациональной консервативности он решил притормозить процессы политического взросления общества и допустил роковую ошибку – попытался подчинить только себе управление общественной мыслью.

С введением Устава 1828 г. правительство достаточно искренно декларировало опеку жизнедеятельности общества с точки зрения интересов самого общества. Поэтому целью цензуры, согласно новому законодательному акту, было установление наблюдения за тем, чтобы не выходило вредных печатных изданий, но снималась установка на руководство литературным процессом и тем более на вмешательство в творческий процесс писателя¹. Однако Устав 1828 г. страдал, как и предыдущие, неопределенностью в основных положениях, давая широкий простор для противоречивых толкований. Впоследствии в зависимости от того, как менялась политическая ситуация в стране, менялся и угол зрения при рассмотрении тех или иных положений устава. В целом же главные положения устава сводились к следующему. Основными произведениями словесности, подвергавшимися запрещению, были определены «клонящиеся к поколебанию учения православной греко-российской церкви», «нарушающие неприкосновенность верховной самодержавной власти» и оскорбляющие «добрые нравы и благопристойность», а также «честь какого-либо лица»².

Для общего надзора за действиями цензуры было учреждено Главное управление цензуры, во главе которого (в отличие от установлений цензурного Устава 1826 г., когда цензурой руководили министры народного просвещения, внутренних и иностранных дел) были поставлены шесть членов, из них трое являлись президентами Императорской, Российской Академии наук и Академии художеств и трое - представителями министерств: товарищ министра народного просвещения и двое членов, назначаемых от министерств иностранных и внутренних дел. Таким образом, новым уставом наметилась тенденция отхода от жесткого правительственного контроля и передачи большей части полномочий в области цензуры науке. Председательствующим в Главном управлении цензуры по-прежнему был назначен министр народного просвещения.

Устав 1828 г. объединил положения внутренней цензуры и цензуры иностранных книг. Что касается внутренней цензуры, то она имела, согласно Уставу, достаточно свободы в рамках того или иного ведомства. Так, официальные акты и законоположения могли быть напечатаны под ответственность издающих их руководителей; книги духовного содержания одобрялись в основном цензурой святейшего Синода и Комиссии духовных училищ; учебные книги, издаваемые Комиссией духовных училищ и Главным управлением училищ для употребления в подведомственных оным заведениям, могли печататься под надзором и ответственность указанных организаций; сочинения, издающиеся от имени академий и университетов, – под их же ответственность. Была закреплена и упрочена ведомственная цензура. Внутренняя цензура в городах, имеющих университеты, возлагалась на цензурные комитеты при университетах, в иных городах – на специально определяемых цензоров.

В уставе особое внимание уделено политическим изданиям. Например, все политические материалы для Санкт-Петербургских академических ведомостей (на русском и немецком языках) и для газеты Министерства иностранных дел (на французском языке) печатались по рассмотрении указанного министерства. Более того, если разрешение на издание новых журналов и «всяких повременных листков по части словесности, наук и искусств», согласно Уставу, давало Главное управление цензуры, то параграфом 19 особо оговаривалось, что издание «новых журналов и газет политического содержания» выдается «министром народного просвещения с высочайшего соизволения, испрашиваемого через Комитет Министров». Таким образом, с резким увеличением спроса на политические издания и, соответственно, с ростом их влияния в обществе, контроль за их появлением Кабинет министров и Его Императорское Величество закрепили за собой. Запрещение существующих изданий могло последовать только «по высочайшему повелению».

На цензуру иностранных книг распространялись те же правила, что и на внутреннюю, ей подвергались все книги, выписываемые и привозимые из-за границы как «казенными местами», так книгопродавцами и частными лицами.

Положения нового Устава, в отличие от предыдущего, демонстрировали более терпимости в отношении мнений и предложений, касающихся государственного управления: чиновникам запрещалось разглашать информацию, которая сегодня подпадает под «служебную тайну». Также журналам было дано право на публикации тяжебных дел и разборы театральных представлений, что вызывало большой интерес у публики и влияло на рост тиража.

Соответственно, в целом Устав 1828 г. был много лояльнее Устава 1826 г. В составах цензурных комитетов появилось немало людей с более широкими взглядами, чем у предшественников.

Однако новым Уставом однозначно закреплялось право государя и правительства на управление политическими информационными процессами. Это произошло, когда интерес к политическим новостям стал превалировать над другими духовными интересами в русском обществе. Повышенный интерес читающей публики и издателей к политике беспокоил не только верховную власть. Когда издатель «Московского Телеграфа» Н.А. Полевой получил разрешение на издание частной политической газеты, неизвестный автор обратился с аргументированным посланием в III Отделение, требующим запретить частное политическое издание: «Издание политической газеты даже в конституционных государствах поверяется людям, известным своею привязанностью к правительству, опытным, умеющим действовать на мнение. <…> Цензура не может заставить издателя рассуждать в пользу монархического правления или говорить, где ему угодно молчать, а потому дух газеты всегда зависит от образа мыслей издателя». В конце своей записки неизвестный автор вносит предложение, в следующем году вошедшее составной частью в Устав о цензуре 1828 г.: «Весьма полезно было бы, чтобы вообще позволение вновь издавать политические газеты даваемо было не иначе, как с высочайшего разрешения, как сие делается во Франции»¹.

О чем свидетельствует процитированный отрывок? Во-первых, о том, что цензура, конечно, осуществлялась во времена правления Николая I, но не была, по крайней мере до 1848 г., такой жесткой, как о ней принято говорить («Цензура не может заставить издателя рассуждать в пользу монархического правления или говорить, где ему угодно молчать…»). Во-вторых, – о понимании автором глубокого воздействия печатного слова на читателя («В политической газете самое молчание о предметах, могущих произвести приятное впечатление, и просто голый рассказ о событиях, представляющих власть в виде превратном, могут волновать умы и подавать неблагоприятные ощущения в читателях»). В третьих, последняя цитата ясно дает понять, что помимо Николая I, на государственную информационную политику оказывали влияние и другие лица, поддерживающие охранительные тенденции в социально-политических отношениях.

Такое ревностное отношение части российского общества к охранительным традициям власти нарастало с развитием революционного движения в Западной Европе. В этом была одна из причин, почему после событий 1830 г., в частности в 1832 г., было введено постановление о необходимости получения «высочайшего соизволения» на открытие любого периодического издания, причем, помимо пояснения предмета его содержания, следовало предоставить обстоятельную информацию об издателе, в частности о его благонадежности.

В связи с чем остро встал вопрос о политической информации? Согласно выводам автора, в период николаевской эпохи шло активное развитие полицейского государства, увеличивалось число сторонников выдвижения требований по удовлетворению личных прав и свобод. Уже 20-е гг. ХIХ в. были периодом в истории страны, когда, как писал А.С. Пушкин, либеральные идеи стали признаком хорошего воспитания, в моду вошел исключительно политический разговор. В конце 20-х и в 30-е гг. эта тенденция усилилась. Резко возрос интерес читающей публики к политической проблематике. Например, когда А.С. Пушкин задумал в 1830 г. создать альтернативную «Северной Пчеле» Ф.В. Булгарина и Н.И. Греча газету¹, он понимал, что она обязательно должна быть политической. Аргументами поэта стали следующие: «Литература оживилась и приняла обыкновенное свое направление, то есть торговое. <…> Известия политические привлекают большое число читателей, будучи любопытны для всякого. “Северная Пчела”, издаваемая двумя известными литераторами, имея около 3000 подписчиков, естественно должна иметь большое влияние на читающую публику, следственно и на книжную торговлю. <…> Но журналы чисто литературные вместо 3000 подписчиков имеют едва ли и 300, и следовательно голос их был бы вовсе не действителен. Таким образом, литературная торговля находится в руках издателей «Северной Пчелы», и критика, как и политика, сделалась их монополией»².

Данные доводы предельно доказательны в плане выдвижения политической информации на первый план в российском обществе: Пушкину нужна была политическая газета, чтобы привлечь более широкий круг читателей, воздействуя на который можно было оказывать влияние на общественное мнение, в том числе и в области литературной.

Осенью 1832 г. издание газеты А.С. Пушкину было разрешено, но на условиях, не устроивших поэта, почему он не воспользовался предоставленным правом. Власть преднамеренно ограничивала источники поступления социально-политической информации, тем самым сознательно замедляя процессы развития политической мысли. Делалось это не только потому, что осуществлялась самоохранительная функция власти, но и из искреннего убеждения правительства и государя императора в неготовности общества к принятию объективных решений по встающим перед ним (обществом) проблемам.

С точки зрения автора, подобное убеждение не было совсем безосновательным. Еще раз следует подчеркнуть, что при достаточно искреннем радении правительства о подъеме общественного сознания, правительство должно было выстроить четкую систему планомерного совершенствования просвещения и информирования населения по важнейшим социально-политическим проблемам, а не ограничиваться запретительными мерами. Это необходимо было, в первую очередь, самому правительству потому, что только так между обществом и властью могло постепенно родиться взаимопонимание; в противном случае разрасталось недоверие, даже вражда, периодически разжигаемая разного рода экстремистами (как это и происходило неоднократно в нашей истории).

Постепенно власть ужесточила не только возможность получения права на создание нового периодического издания. Начиная с 1830 г. появились первые претензии со стороны министров на цензуру информации, касающейся деятельности их министерств. Однако министр народного просвещения князь Ливен, цитируя в межминистерской переписке Устав 1828 г., сумел доказать, что он не вправе вынуждать цензора обращаться за разрешением допуска к печати информации по конкретному ведомству в это ведомство. Он напоминал о праве министерства на опровержение в случае прохождения недостоверных сведений. Однако министерства не удовлетворяла такая постановка вопроса: легче было запретить информацию, чем доказывать через опровержение ее недостоверность. Но в таком случае нельзя было думать о правовом методе решения проблем свободы печати.

Ситуация изменилась с приходом к власти графа С.С. Уварова: министры, не затрудняя себя опровержениями при появлении недобросовестно подготовленной публикации, добились разрешения на проведение дополнительной предварительной цензуры каждый в своем министерстве. Так расширяла свои границы множественность цензур, когда для получения разрешения на публикацию надо было иногда пройти не одну, а три - четыре цензуры.

Со стороны цензуры практиковались такие методы отфильтровки информации, как запрет отдельных изданий к печати; конфискация уже напечатанных изданий и сожжение их; вымарывание отдельных мест и замена на варианты, рассматриваемые цензорами как более приемлемые (до их публикации); вырезание отдельных статей и рисунков (после их публикации). Нередко цензоры, пропустившие признанное позднее вредным произведение, подвергались арестам (сажались на гауптвахту), получали отставку от должности и даже ссылались. Чем больше требований предъявляло общество, особенно его элитная часть, к литераторам, тем более требовательными должны были становиться сами цензоры, чтобы избежать наказания.

Ревностное отношение цензоров к своему делу дало результаты, сказавшиеся на общем числе выпускаемых в стране книг после 1830 г. П.К. Щебальский приводит следующую статистику по пятилетним итогам издательской деятельности на период с 1833 по 1847 гг.: в 1833–1837 гг. было выпущено в свет 51828 книг; в 1838-1842 гг. – 44609 книг и в 1843–1847 гг. – 45795 книг. В период с 1833 по 1847 гг. уменьшилось число книг для детей, романов, стихотворных сборников, сочинений в области словесности и искусств, значительно снизилось число работ по философии и даже по отечественной истории, математике и медицине. Одновременно произошло увеличение числа выпускаемых книг по проблемам сельского хозяйства и юридическим наукам¹.

Общее число периодики, как уже отмечалось, выросло за счет изданий экономических и научно-технических, но удельный вес изданий общественно-лите-ратурных также уменьшился. Многие ведомства со второй половины 20-х гг. и в 30 гг. ХIХ столетия стали выпускать свои журналы. Так появились «Журнал мануфактуры» и «Журнал путей сообщения». Правительство открыло две отраслевые газеты - «Коммерческую газету»² и «Земледельческую газету», «Журнал министерства народного просвещения». Отраслевые издания ставили своей целью познакомить читателя с новейшими методами ведения хозяйства, коммерции, отдельных отраслей промышленности в период начавшегося промышленного переворота, замены ручного труда машинным. В силу расширяющейся востребованности появлялось все больше частных газет по специальной хозяйственной, научной, литературной проблематике.

Правительство взяло на себя обязанность по контролю за концентрацией прессы: в сентябре 1841 г. было сделано распоряжение, согласно которому не дозволялось одному лицу становиться редактором двух периодических изданий без особого на то разрешения. Тем самым правительство стремилось, чтобы определенное мнение искусственно при помощи печатных средств массовой информации не превалировало над другими. При этом необходимо отметить, что власть, исключая ведомственные печатные издания и издания органов местного управления (особенно губернских ведомостей, получивших наибольшее развитие с 1838 г.), не была нацелена на создание официальных изданий, направленных на достаточно широкую читательскую аудиторию с целью проведения конкретной информационной политики и идеологической обработки общественного мнения. «Северная Пчела» в силу ряда причин, напрямую не зависящих от правительства, заняла место официального органа, однако материалы, помещаемые в ней, не всегда удовлетворяли российское правительство и государя императора¹.

После расправы с декабристами важную роль в развитии общественного самосознания начал играть Московский университет: идеи либеральных и даже революционных изменений исходили от преподавателей и студенчества, то есть от лиц, являвшихся носителями знания.

В 20-30-е гг. существенно изменился социальный состав участников кружков и тайных обществ. Для сравнения отметим, что в декабристском движении первенствовали военнослужащие. По сословной принадлежности и имущественному положению современными учеными оценена одна третья часть участников этого движения и результаты таковы: 174 участника – потомственные дворяне, один обладал правами личного дворянства, трое являлись выходцами из духовенства, по одному – выходцами из купеческого сословия, однодворцев и крестьян. Среди потомственных дворян-участников декабристского движения 19 были представителями княжеского рода, 13 имели графский титул, 5 – титул барона, 8 являлись сыновьями генерал-лейтенантов, 7 – детьми сенаторов, 6 – детьми губернаторов и вице-губернаторов, 5 – детьми губернских и уездных предводителей дворянства¹. Если соотнести эти сведения с данными о должностном положении участников декабристского движения, прозвучавшими выше, то можно сделать вывод, что декабристами в подавляющем большинстве были не просто представители дворянской среды, но представители родовитого и зажиточного дворянства.

Таким образом, в период с 1816 по 1830 гг. ведущей общественной силой, поднимавшей вопросы социально-политического переустройства страны, являлись средний и высший слои дворянства, которые отстаивали преимущественно общедемократические принципы республиканской направленности.

В следующие после декабристского восстания почти двадцать лет общественное движение не было значительным. Основной организационной единицей стал кружок, объединявший, в первую очередь, тех, кто хотел заниматься самообразованием и стремился понять, какими должны быть социальные преобразования, чтобы российское общество стало гармонично отвечать потребностям всех слоев населения, что для этого необходимо сделать. Для многих представителей кружков была характерна тенденция перевоплощения в тайные политические и даже антиправительственные организации, но, как правило, в условиях жесткого полицейского надзора они оказывались разгромленными еще на начальной стадии своего развития.

Часть «кружковцев», считая себя наследниками революционного дела декабристов, готова была к применению силы для решения социально-политических проблем; она рассматривала народные массы в качестве решающего фактора в борьбе за радикальные преобразования; при этом не все «эпигоны декабризма» были нацелены тратить усилия на длительную разъяснительную работу в массах, некоторые были готовы на манипулирование массами во имя высоких целей преобразования общества. Другая часть отказывалась от тактики «военной революции», отдавала предпочтение западноевропейским философским теориям и доктринам утопического социализма, принимала курс длительного мирного экономического преобразования общества (основанного на повышении уровня образования широких слоев населения) и осуществления морально-этического совершенствования каждого гражданина¹.

Причем, на наш взгляд, не совсем корректны утверждения советских историографов о том, что только истинные последователи декабристов стояли на позициях демократических, так как поддерживали революционный характер решения социальных вопросов. И.И. Горбачевский, один из наиболее активных членов Славянского союза, или Соединенных славян, влившихся в 1825 г. в Южное общество, таким образом провидчески оценивал варианты исхода борьбы за социальное преобразование при революционном ее характере: «Никакой переворот не может быть успешен без согласия и содействия целой нации, посему, прежде всего, должно приготовить народ к новому образу гражданского существования и потом уже дать ему оный; народ не иначе может быть свободным, как сделавшись нравственным, просвещенным и промышленным (курсив. – С.К.). Хотя военные революции быстрее достигают цели, но следствия оных опасны: они бывают не колыбелью, а гробом свободы, именем которой совершаются»².

Понимание того, что без активного участия широких народных масс совершать преобразования в области общественного развития невозможно, стало характерным для социально активной части населения уже с конца 20-х гг. ХIХ в. Потому большое внимание, помимо внутрикружковой деятельности, нацеленной на повышение просветительско-образовательного уровня членов организаций и выработки программ их действия, уделялось пропаганде и агитации своих идей. В силу того, что, как отмечал С.С. Уваров, «вкус к чтению и вообще литературная деятельность, которые прежде заключались в границах сословий высших, именно в настоящее время перешли в средние классы и пределы свои распространяют даже далее»¹, кружковцы все чаще стали обращаться к письменным формам распространения информации. Воздействие печатным словом оказывалось через распространение стихотворений революционного содержания, путем рассылки анонимных писем государю и влиятельным лицам с целью проведения определенных реформ, а также через распространение прокламаций, рассчитанных на широкие общественные круги.

Василий Критский в своих признаниях после ареста отмечал, разъясняя своим сподвижникам важность роли печати в совершенствовании уровня общественного сознания, «…что для общего образования граждан нужна свобода книгопечатания и чтобы приготовить их к сему перевороту, надобно узнавать касательного сего их мысли через подкидывание возмутительных по улицам записок»².

А народ к «возмущению» был готов. Как пишет В.А. Федотов³, если в первой четверти ХIХ в. произошло не менее 280 случаев волнений помещичьих крестьян и 62 случая выступления крепостных рабочих, то во второй четверти того же века случилось 712 крестьянских волнений и 108 выступлений рабочих⁴. В отчете III отделения за 1841 г., называемом нравственно-политическим, говорилось: «…мысль о свободе крестьян тлеет между ними беспрерывно… Одним словом, семена беспокойства брошены в умы и идея свободы и возможности переселения кружится в народе»¹.

Крестьяне все чаще отказывались повиноваться своему помещику, они устраивали самовольные массовые переселения на другие территории страны в поисках своей земли и свободы или поодиночке бежали от произвола хозяина, а иногда отваживались на убийство помещиков и управляющих имениями, осуществляли поджоги². В случаях, когда для усмирения крестьян присылалась карательные отряды, крестьяне давали достойный отпор солдатам, не считаясь с жертвами. Нередкими были массовые народные обращения к местным властям и направление жалоб государю. Постепенно крестьяне стали бороться не только против произвола помещиков, но против непомерного роста государственных податей и даже в период Крымской войны – против рекрутчины.

Крестьяне учились организовываться и сплачиваться в своей борьбе, выносили решение наболевших проблем на сходки, проявляли солидарность с притесняемыми. Но в основном крестьянские выступления все еще отличались стихийностью, локальным характером, неосознанностью политических целей. Подобная ситуация складывалась и в среде формирующегося рабочего класса, тем более, что класс рабочих в подавляющем большинстве пополнялся за счет помещичьих или государственных крестьян, которые находились в феодальной зависимости и были связаны в большей или меньшей степени с сельским хозяйством.

Чаще всего волнения крестьян и рабочих происходили по трем основным причинам: чрезмерная эксплуатация при крайне низком уровне оплаты труда, низкий уровень просвещения и отсутствие коммуникативных связей между властью и народом.

С приближением середины века нещадная эксплуатация вызывала все более бурную реакцию со стороны народа. В связи с чем в декабре 1833 г. был распространен секретный циркуляр министра внутренних дел, предназначенный предводителям дворянства, с предписанием помещикам избегать обращения пахотных крестьян в фабричных целыми селениями, в ущерб крестьянскому сельскому хозяйству; не заставлять их работать на фабрике более трех дней в неделю; крестьянам, не имеющим своего сельского хозяйства, давать заработную плату; не заставлять работать крестьян в праздники, не изнурять непосильными трудом, а также при распределении работ принимать в расчет пол и возраст работников¹.

Несмотря на появление циркуляра, губернские власти повсеместно допускали, что положение работников всецело зависело от произвола хозяев предприятий. Как пишут В.К. Яцунский и М.К. Рожкова, «труд этих рабочих был принудительным; методы их эксплуатации были чисто феодальными: рабочие были прикреплены к предприятию, хозяева имели право применять к ним наказания вплоть до телесного»².

Вторая и третья причины народных волнений находились в тесной взаимосвязи и взаимозависимости. Низкий уровень народной просвещенности и отсутствие разъясняющей информации относительно деятельности властей усугубляли последствия первой причины: любое действие властей народ, как правило, в силу исторически сложившегося опыта, отсутствия достоверной информации и недостатка знаний рассматривал исключительно в качестве попытки дальнейшего закабаления.

Отсутствие у народа знаний, четкого представления об окружающем мире и происходящих в нем процессах приводили к трагическим и одновременно казусным ситуациям. Так, после неурожайных 1839 и 1840 гг. правительство, желая обеспечить голодавших крестьян хотя бы неприхотливым картофелем, приказало на казенных запашках и на волостных землях отводить специальные участки под посев картофеля. Крестьяне, во всем искавшие недобрый скрытый смысл, решили, что их хотят передать в удельное ведомство, так как заставляют засевать картофель на волостных землях. Начались жестокие, с кровопролитием «картофельные бунты»¹.

Ряд бунтов прокатился по стране и в связи с созданием семенного фонда в годы неурожая. Решение о создании семенного фонда было принято потому, что правительство понимало: если не создать такой фонд, то после второго неурожайного года в семьях изголодавшихся крестьян до посева может не сохраниться нужного количества семян. Решение правительства было достаточно рациональным. Однако оно не могло отследить всех нарушений, которые совершались на местах, и не потрудилось подробно разъяснить цели проводимой акции. То есть правительство преимущественно было нацелено на то, чтобы спускать сверху вниз свои распоряжения, и всяческими способами требовало их исполнения.

В силу сказанного, с одной стороны, крестьяне не имели полной информации о принимаемых управленческих решениях и нередко жили в среде создаваемых ими же слухов. С другой стороны, минимум разъяснительной работы в массах и максимум подчинения – вот к чему стремилась власть. Все это углубляло пропасть непонимания между верхами и народными низами.

Таким образом, все три причины народных волнений переплелись: народ не доверял своей власти, потому что сносил от нее множество притеснений; в силу крайне низкого порога просвещенности он не мог понять и оценить предпринимаемых действий власти и потому сопротивлялся им даже тогда, когда они были нацелены на разрешение важных социальных проблем; в силу отсутствия постоянных источников массовой коммуникации, объединяющих народ и власть, власть не могла объективно оценить тяжесть положения своего народа и выработать необходимые решения, а народ, соответственно, не понимал и не принимал решения власти.

Непонимание и недоверие представителей разных социальных слоев были так велики, что уже к концу 20-х гг. стали появляться антиправительственные и антидворянские лозунги в присутственных местах.

Появление антидворянских лозунгов стало еще одним подтверждением того, что до выражения широкого недовольства поднялся следующий за средним и высшим дворянством пласт – малоимущее и неимущее служилое дворянство¹, разночинцы, простой люд. Постепенно обедневшие дворяне и разночинцы начали усиливать влияние в среде членов тайных кружков и обществ. Подавляющее большинство участников социального движения 40-х гг. составляли чины четырех последних классов табели о рангах (от ХI до ХIV). Например, кружок братьев Критских был представлен пятью студентами Московского университета и 13 чиновниками, из которых семь были канцеляристами, двое – коллежскими регистраторами, один – титулярным советником и один – архитектурным помощником².

Мысли о правомерности свободы для каждого становились нормой не только для дворянства и разночинцев. В докладе министра внутренних дел в Комитет министров о волнении рабочих на Казанской суконной мануфактуре Осокина в 1836 г. говорилось, что «неповиновение фабричных, равно как и непрерывные жалобы их, происходят от ложной уверенности в праве на свободу»³. Рабочее движение разрасталось с такой мощью, что в конце 30-х гг. Николай I повел политику вынесения за пределы города Москвы фабрик и заводов как с экологическими целями, так и с целями предупреждения опасности от рабочих волнений в крупном городе⁴.

Подобные предупредительные меры были обоснованными. В начале 30-х гг. в Судогорском, Ковровском, Муромском уездах Владимирской губернии появились «записки», подкидываемые на дорогах, в селениях и в уездных городах: полиция обнаружила несколько сотен прокламаций в самых разных местах. Основная суть «записок» сводилась к призывам бороться за свободу, к доказательствам несправедливости и незаконности крепостного рабства, а также к предложениям программ социально-политического преобразования страны. Обороты речи, наличие орфографических ошибок убеждали, что их авторами могли быть представители крепостной интеллигенции, знакомой с некоторыми передовыми идеями, представители сельского духовенства, разночинцев, близких по своему положению к самым нижним слоям населения¹.

Данные «записки» свидетельствуют, что просыпающееся народное самосознание через подготовку своих собственных программ, активную агитацию и пропаганду идей борьбы против социальной несправедливости все активнее предпринимало самостоятельные поиски путей решения накопившихся проблем². Власть это видела. Когда в 1834 г. С.С. Уваров отметил, что участились прошения об издании дешевых книг и периодических сочинений, он вынес вопрос о целесообразности распространения подобной литературы на обсуждение Главного управления цензуры. Главное управление пришло к выводу, что «приводить низшие классы некоторым образом в движение и поддерживать оные как бы в состоянии напряжения, не только не бесполезно, но и вредно»³. Поэтому разрешения на выпуск дешевой литературы для народа если и давались, то при условии соблюдения множества формальностей и, как правило, только на издание конкретной литературы. Причина была в том, что воздействие печати на сознание основной массы населения, не способной выработать собственного отношения к проявлениям окружающей действительности, оказывалось особенно великим. Именно такая категория населения в первую очередь подвержена влиянию средств массовой информации, безоговорочно доверяет им, черпает из них модели поведения и корректирует с их помощью свою шкалу ценностей.

А влияние периодики, особенно газет, на широкие массы росло. Бутурлин в связи с анализом политической благонадежности «Русского Инвалида» писал, что «русские газеты читаются и всеми мелкими чиновниками, и на частном дворе, и в трактирах, и в лакейских, рассыпаясь таким образом между сотнями тысяч читателей, для которых все это свято, как закон, потому уже одному, что оно печатное»¹. Изданий же, как периодических, так и непериодических, которые бы отвечали интересам власти в идеологическом плане, почти не было, ибо к ним предъявлялось много требований². Кроме того, власть лукавила, когда, оставаясь на позициях декларируемого попечительства, провозглашала стремление повысить образовательный уровень народа. Например, когда генерал-губернатор Финляндии уведомил государя императора о намерении издавать романы, переведенные на финский язык, что предполагало создание литературы исключительно для простого народа, говорящего только по-фински, был получен ответ: это отвлекало бы рабочий и сельский классы от полезных занятий и могло оказывать вредное влияние на их понятия. Потому было приказано издавать на финском языке исключительно назидательную религиозную и хозяйственную литературу; первую – без прений о догматах, вторую – чисто практическую, без политико-экономических теорий³.

Прошения о выпуске дешевых периодических изданий для народа, типа «Penny Magazine», отклонялись, так как, по мнению министра народного просвещения, дешевая литература могла только препятствовать умственному развитию, представляя собой поверхностное чтение. Подобный довод был небезоснователен, особенно если учесть современный опыт функционирования «желтой прессы», но потребность в таких изданиях наличествовала, ее надо было разрешать, ибо она все равно реализовывалась, лишь в иных, чем неразрешенные издания, формах, часто более примитивных или агрессивных.

Так, параллельно официальной печатной литературе для народа продолжала по-прежнему существовать, минуя всякую цензуру, лубочная литература сказок и картинок самого разнообразного содержания: от религиозной до сатирической и откровенно скабрезной. С.С. Уваров также, как в свое время Петр I, попытался поставить лубочную литературу под контроль, процензурировав ее всю и частично запретив, так как цензура подтвердила низкий уровень его содержания. К вопросу о цензуре лубка в 1850 г. вернулся глава Комитета 2 апреля Д.П. Бутурлин. По его предложению было решено подвергать лубочные картинки предварительной цензуре на общих основаниях в цензурных комитетах и через отдельных цензоров; всю литературу, не прошедшую цензуры, – уничтожать. Это и стало, как писал В.Даль, причиной прекращения существования лубка¹.

Естественно, результаты работы цензуры не стали поводом к увеличению числа литературы для народа, подготовленной профессиональными писателями и издателями. В этом плане правительство действовало предельно недальновидно. Н. Тургенев, анализируя наработанный человечеством опыт, писал: «…Абсолютное правительство видит только одни неудобства в существовании прессы и вообще гласности; никогда оно не думает о выгодах, которые само могло бы извлечь из этой гласности (в большей или меньшей степени). Мы видим в мире моральном, также, как и в мире физическом, одинаковое явление: если сила, бесконечно возрастая, встречает на своем пути препятствия и не находит выхода, то она, в конце концов, производит взрыв и разбивает препятствие, которое ей мешает. Гласность сравнивают с предохранительными клапанами, назначение которых предупреждает взрыв в паровой машине. О’ Коннель сравнил также недавно свои гигантские митинги «с предохранительными клапанами, через которые, – говорит он, – испаряется кипучее мужество народов»; и этим он сказал много, больше, может быть, чем думал или чем хотел сказать. Сравнение вполне справедливое. Гласность не создает народного недовольства, столь страшного для абсолютного правительства; наоборот, недовольство появляется сначала, а гласность дает ему лишь средства высказаться, и если она не приносит исцеления от этого зла, которое породило недовольство, она помогает, по крайней мере, рассеять его, как дым. Если гласность и не исцеляет, то она облегчает и утешает»¹.

На взгляд автора работы, правительство Николая I не смогло подняться до такого уровня понимания проблемы. Еще будучи товарищем министра народного просвещения, граф С.С. Уваров в известном отчете от 4 декабря 1832 г. определил задачи, которые он предполагал в качестве ведущих в сфере высшего и среднего образования и цензуры России, и которые, судя по состоявшемуся вслед за этим назначению его министром, вполне отвечали интересам государя императора. Он писал, что « в общем смысле дух и расположение умов молодых людей ожидают только обдуманного направления, дабы образовать в большем числе оных полезных и усердных орудий правительства, что сей дух готов принять впечатления верноподданнической любви к существующему порядку», хотя и признает, что нельзя «безусловно утверждать, чтобы легко было удержать их в сем желаемом равновесии между понятиями, заманчивыми для умов недозрелых и, к несчастью Европы, овладевшими ею, и теми твердыми началами, на коих основано не только настоящее, но и будущее благосостояние отечества». Далее С.С. Уваров отмечал, что правительству необходимо, «постепенно завладевши умами юношества», дать ему «образование правильное, основательное, необходимое в нашем веке, с глубоким убеждением и теплою верой в истинно русские охранительные начала Православия, Самодержавия и Народности, составляющие последний якорь нашего спасения и вернейший залог силы и величия нашего отечества»².

Предложенная формула православия, самодержавия и народности в случае ее исполнения могла служить залогом стабильности государственной власти, особенно если рассматривать трактовку народности в понимании Уварова, который утверждал, что народность состоит в способности России «возмужало и достойно идти не позади, а, по крайней мере, рядом с прочими европейскими национальностями»¹. Однако, с одной стороны, здесь присутствует провозглашаемая необходимость параллели Западу, с другой стороны, эта необходимость параллели Западу в реальной политике оборачивается запретом всех социальных идей, исходящих от Запада. Мало того, что программа Уварова провозглашала вредность распространения западной формы социального мышления, она утверждала необходимость отторжения общества от процессов социально-политического регулирования, так как видела в лицах, стремящихся к социальным изменениям, исключительно «умы недозрелые».

Будучи уверенным, что именно журналистика способна поколебать государственные устои, Уваров вынес жесткий приговор журналистике, анализируя ее значение в жизни сограждан и в формировании общественного мнения, особенно в среде молодого поколения. Он отмечал, что журналисты при наличии полной литературной свободы способны извращать события и внушать неверные представления об окружающем и окружающих. Таким образом, автор в отчете выделяет две главные мысли: опасения негативного влияния журналистики на общественное мнение и необходимость следования формуле православия, самодержавия и народности. В связи с последним будущий министр народного просвещения советует профессорам возобновить издание «Ученых Записок Московского Университета» с тем, чтобы «посредством сего журнала внушить молодым людям охоту ближе заниматься историей отечественной, обратив больше внимания на узнание нашей народности. Не только направление к отечественным предметам было бы полезно для лучшего объяснения оных, но оно отвлекало бы умы от таких путей, по коим шествовать им не следует; оно усмиряло бы бурные порывы к чужеземному, к неизвестному, к отвлеченному в туманной области политики и философии (курсив. – С.К.)»².

Как видно из цитируемых отрывков, трактовка понятия народности в понимании С.С. Уварова была неоднозначной. С одной стороны, Уваров понимал, что, как бы ни был плох европейский путь цивилизационного развития, больших успехов, чем в Западной Европе, человечеству достичь не удалось. С другой стороны, его, как представителя социальной элиты России, не устраивал и даже пугал путь решения социальных вопросов через активизацию позиции народного большинства, тем более что в Европе эта позиция выражалась в форме революционных восстаний. Революционные восстания даже в странах с устанавливающимися правовыми традициями, традициями соблюдения не только свобод, но и ответственности приводили к ужасающим по своей жестокости результатам. В России, где закон не работал вообще, а вместо свободы и оборотной ее стороны – ответственности, распространение получила преимущественно «воля», результаты могли быть еще более разрушительными (впоследствии они таковыми и оказались). Это подталкивало государственных идеологов к поискам иных, отличных от западноевропейских путей развития России.

Например, в циркуляре от 27 мая 1847 г., разъяснявшем попечителям учебных округов, как надо понимать принцип народности, говорилось, что «русская народность» «в чистоте своей должна выражать безусловную приверженность к православию и самодержавию», а «все, что выходит из этих пределов, есть примесь чужих понятий, игра фантазии или личина, под которою злоумышленники стараются уловить неопытность и увлечь мечтателей»¹.

Следовательно, в качестве залога социально-политической стабильности рассматривались православие и самодержавие, две веры – в бога и в царя, но не вера народа в самого себя, в свои силы, в возможность самостоятельно решать свою судьбу.

Распространение многочисленных листовок, надписей, стихов бунтарского характера в разных слоях российского общества свидетельствовало, как уже отмечалось выше, о том, что общественное сознание начинало просыпаться в самых широких массах и его следовало направлять в русло просвещения и подготовки к грядущим реформам. Однако правительство пошло в противоположном направлении: оно стало применять жесткие репрессии против всех носителей идей, которые тем или иным способом могли поколебать трон или благополучие элиты общества и, соответственно, правительство стало усиливать цензуру (ибо печать рассматривалась в качестве основного источника таких идей) и тщательно регламентировать общественную жизнь. Это позволило правительству в течение какого-то времени справляться с общественным возбуждением, однако, как верно отмечал Н. Тургенев, «если сила, бесконечно возрастая, встречает на своем пути препятствия и не находит выхода, то она, в конце концов, производит взрыв и разбивает препятствие, которое ей мешает»¹. Первая русская революция на практике подтвердит верность данного вывода.

А пока в николаевскую эпоху запрет на обсуждение социально-политической проблематики в печати оставался действенным, полемика из сферы политической закономерно перемещалась в сферу художественной литературы. Вышедшая на арену общественной жизни новая сила – разночинцы – жадно впитывала через книги, журнальные статьи новые для нее идеи; она требовала новой литературы – для небогатых. Появился спрос и появилось предложение – издатель А.Ф. Смирдин сделал произведения русских писателей доступными для достаточно широкого круга читателей, увеличив их тираж и значительно снизив их цену. Сужение круга общественно-политических и литературных журналов привело к увеличению их объема. Таким образом, объективно складывающаяся ситуация так или иначе находила выход для своего разрешения.

Отсутствие же литературы для народа частично восполнялось литературой о народе. Например, в 40-е гг. особенно популярным стал новый тип издания – литературные сборники, в которых писатели и художники-иллюстраторы изображали жизнь, нравы, быт простого народа: мелких чиновников, дворников, лавочников, рабочих и крестьян. В 1846 г. Н.А. Некрасов выпустил «Петербургский сборник», составленный из произведений Ф.М. Достоевского, Н.А. Некрасова, И.С. Тургенева, В.Г. Белинского и других писателей, ставший новым явлением в русской литературе.

Ширился круг сатирических произведений о социальной действительности. Сатира вообще была характерна отечественной литературе от времен Екатерины II, но такой желчной и раздражительной, как в 30-40 гг., она до этого еще себя не проявляла. Под вымышленными именами, путем переноса событий в другие страны авторы высмеивали зарвавшихся сановников; при помощи вымысла они обходили цензуру, а публика научилась усматривать скрытый смысл в печатных работах и легко разгадывала его.

Процесс распространения идей освободительного характера был запущен, и остановить его оказалось невозможным даже с запретом легального доступа иностранной литературы: материалы из дел цензурных архивов удостоверяют, что девять десятых всех иностранных книг миновали цензуру и попадали в Россию самыми разными путями, в том числе в виде оберток на товарах и в обложках дозволенных сочинений¹. Жесткие цензурные установления способствовали развитию «списков», или переписанных от руки художественных произведений, особую популярность они приобрели в 30-40 гг.

В сложные отношения, складывающиеся между властью и прессой, нередко вносили диссонанс еще и сами журналисты. Ведя между собой борьбу за профессиональное первенство, они стремились победить соперника, прибегая к помощи цензуры, требуя от властей ее ужесточения².

Представители элитной части общества также усугубляли положение свободы прессы, иногда решая свои карьерные устремления за счет нагнетания обстановки в сложные исторические периоды вокруг национальной безопасности страны. Например, М. Лемке писал: «Как всегда в моменты, непосредственно следовавшие за политическими взрывами на Западе, у нас нашлись «государственные» люди с программой усиленной реакции»³. Прикрываясь сознанием «важности» и «исключительности» переживаемых событий, бывший попечитель Московского университета граф С.Г. Строганов (считавший С.С. Уварова причиной своей отставки) и статс-секретарь барон М.А. Корф (якобы желавший получить место министра народного просвещения С.С. Уварова) обратились к государю с записками об «ужасных идеях», господствующих в журналах и в литературе в целом и об угрозе безопасности страны от разрушительной коммунистической и социалистической философии, «заносимой» в отечество «в силу слабости министра и цензуры». Так на волне событий 1848 г. был создан сначала временный Комитет для рассмотрения правомерности деятельности цензуры и издаваемых журналов, а затем постоянно действующий комитет, впоследствии получивший наименование «Комитета 2 апреля 1848 г.» и просуществовавший до 1856 г.

Цели деятельности последней организации сводились к надзору за духом и направлением книгопечатания, причем главное внимание уделялось не тому, что было напечатано, а тому, что автор пытался сказать между строк; комитет не касался сферы деятельности предварительной цензуры (ею по-прежнему занималось министерство народного просвещения), но рассматривал все, что выходило из печати¹; так как комитет был создан как организация негласная, не нашедшая отражения в правовых документах о печати, его заключения вступали в силу после высочайшего их утверждения.

Комитет производил надзор не только над текущими произведениями, но и над сочинениями, изданными ранее; его деятельность распространялась на губернские ведомости, на издания местные и специальные; он не ограничивался только цензурою литературы, но указывал министру народного просвещения на произошедшие в его ведомстве неисправности. Таким образом, стал осуществляться надзор не только за направлением в литературе, но и за деятельностью цензоров. Как пишет А.С. Поляков, «цензурное ведомство с каждым годом все более и более теряет свою самостоятельность. В его распоряжения вмешиваются другие министерства и получают право «решать и вязать». Над всем главенствует III Отделение, желающее просматривать не только рукописи и книги, но и читать в мыслях и сердцах русского обывателя»¹.

Согласно указаниям комитетов было запрещено писать подробные отчеты о событиях в Западной Европе, рассуждать о строгостях цензуры; не разрешалось допускать в печать «никаких, хотя бы и косвенных порицаний действий или распоряжений правительства и установленных властей, к какой бы степени сии последние ни принадлежали»² (в силу чего нельзя было негативно отзываться, как писал А.М. Скабичевский, даже о действиях будочника, не то что квартального надзирателя); с 1849 г. был наложен запрет пропускать информацию о деятельности правительственных организаций и писать об обучении в университетах³; естественно, редакторам и авторам следовало стремиться не упоминать о конституциях европейских государств, выборах, утверждаемых законах, депутатах и избирательных правах граждан; избегать рассуждений о народной воле, о требованиях рабочих масс, о беспорядках студентов и т.д.

Одновременно с созданием первого Комитета 1848 г. в министерство народного просвещения по высочайшему повелению были созваны редакторы всех издаваемых в Санкт-Петербурге периодических изданий и им было объявлено, что своими изданиями они обязаны содействовать правительству в охранении публики от идей, вредных нравственности и общественному порядку; в случаях, когда «дурное направление» все же проявится в журналах даже намеками, редакторы понесут личную ответственность, не зависимо от ответственности цензора.

В области цензуры, помимо указаний, исходящих от Комитета, указания поступали и от III Отделения. Шеф жандармов граф А.Ф. Орлов в 1848 г. исхлопотал Высочайшее повеление, согласно которому было учреждено наблюдение за неблагонадежными писателями. В декабре следующего года появился документ, по сути представляющий собой правительственную программу наблюдения в области образования.

С самого начала работы Комитета, т.е. с 1848 г., вносились предложения путем давления на редакторов и переписывания цензорами авторских материалов давать через периодику «взгляды и понятия, согласные с видами правительства»¹. Однако канцлер граф К.В. Нессельроде отмечал невозможность исполнения этого предложения по двум причинам. Во-первых, он писал, что «указать редактору газеты, как надо переделать политическую статью, какое ей надо дать направление, на что в особенности следует обратить внимание, чтоб окончательно сделать полезное заключение, и все это в виду основных начал нашего государственного управления и общественного мнения, – все это требует зрелости, верной точки зрения, наконец истинной опытности, – достоинств, которые весьма трудно найти в одном лице» Далее граф Нессельроде отмечал, что подобные статьи не могут быть написаны посредственно, ибо в противном случае критика, пусть даже и словесная, сможет оспорить их и опровергнуть. В таком случае подобные переделки «не только не принесут пользы, но будут решительно вредны». «Весьма понятно, – продолжал он, – что на эти статьи и у нас и в чужих краях будут смотреть, как на выражение мнений правительства, отчего и в отношении дипломатическом могут возникнуть разные затруднения»².

Таким образом, при всех тех стеснениях свободы слова, которые были введены с 1848 г., власть не намеривалась через периодические издания излагать свою официальную позицию по политическим вопросам. Да, она контролировала процессы информации, направляла их, но не стремилась возглавить, централизовать, как это произошло в советский период истории России.

Тем не менее, жесткая информационная блокада стала проявлением недальновидности правительства. В стране ширилась пропаганда западных теорий, коммунистических и социалистических, революционного и полуреволюционного характера социальных преобразований. Одной из групп, распространявших эти теории, стал кружок М.В. Буташевич-Петрашевского, деятельность которого была нацелена на широкую пропаганду, или, как выражались петрашевцы, «пропагаторскую деятельность» во всех слоях населения: в среде крестьян и рабочих, в войсках, среди раскольников и студентов, среди представителей национальных меньшинств¹. М.В. Петрашевский считал необходимым «в самом черном виде» выставлять напоказ народу поступки исполнительных, полицейских и политических властей, ибо эти поступки вселяют в народе недоверие к царским властям, вооружают народ против них и, следовательно, лишая их возможности действовать с должным успехом, приготовляют таким образом тот переворот, которого всякий человек с душою, честью и истинно человеческими понятиями должен ожидать с нетерпением»².

С этой целью, прежде всего, использовались печатные издания: петрашевцы имели богатую библиотеку выписываемых из-за границы и, как правило, запрещенных цензурой книг по истории революционного движения, истории и теории социализма, по философии и политической экономии; члены кружка обязательно и постоянно обменивались книгами, и основная пропаганда осуществлялась путем их чтения и обсуждения, а также путем чтения и обсуждения политических сочинений членов кружка. М.В. Буташевич-Петрашевский готовился открыть собственный журнал, принимал активное участие в подготовке статей для «Карманного словаря иностранных слов, вошедших в состав русского языка», при помощи которого изложил основные положения социалистических учений и дал представление о социальных изменениях, происходящих на Западе.

Петрашевский прекрасно осознавал, что немедленная революция, не подготовленная «длительным революционным воспитанием масс (курсив – С.К.), «переросла бы в авантюру», и требовал настойчивой, продолжительной подготовки к кардинальным социально-политическим изменениям. В связи с этим он писал: «На нас лежит труд немалый труд – <…> внедрение в общественное сознание тех общих понятий, которые и могут дать человеческому общежитию надлежащий цвет и движение». Петрашевский понимал, что такие изменения способны осуществляться только через просвещение, в том числе народное: «Всегда количество просвещения народа, или, лучше сказать, образованность народная, отражается ясно в самом образе жизни общественной»¹. Он проводил параллель между образованностью и экономическим уровнем жизни общества: «Одним словом, когда свет образованности будет разлит в обществе соответственно с его потребностями, тогда благосостояние не замедлит внедриться в оном, ибо всякий член его, ясно понимая свои личные выгоды и неразрывность их с выгодами общественными, будет не только радоваться введению учреждений общеполезных, но и сам будет содействовать их введению»².

Подчеркивая идеи высокой значимости просвещения для общественного развития и тем самым подтверждая необходимость повышения массового самосознания народа для осуществления социального прогрессирования, Петрашевский был уверен, что даже радеющая за народ власть не способна переломить ситуацию, если просвещение не станет частью народной жизни: «Но представим себе у народа необразованного правителей истинно просвещенных и заботящихся об истинном благосостоянии их соотчичей, и они-то, руководимые светлой идеей общественного благосостояния, будут вводить новые, лучшие учреждения в обществе, ими управляемом, в надежде оставить о себе память в потомстве. Но их сограждане еще не приготовлены к восприятию этих улучшений; закосневшие в почитании заблуждений и предрассудков старины, они будут вместо благодарности обременять его память проклятиями, все его учреждения называть святотатственными и с ожесточением противодействовать их введению. Пример сему Петр и другие»³. Подобную мысль во время следствия высказал и петрашевец Толстов, он утверждал, что борьба против деспотизма будет до тех пор бесплодна, «…пока не будет к этому приготовлен народ, пока народ не убедится в том, что нет необходимости в царе, что все равно выберут другого, пожалуй»⁴.

На взгляд автора, Петрашевский делал правильный вывод, что достичь народной просвещенности в одиночку даже прогрессивно мыслящему правительству не удастся, потому «что поощрение и содействование к распространению общественного образования должно быть делом не одного попечительного правительства, но и всякого истинно благонамеренного человека»¹. Тем более, утверждал М.В. Буташевич-Петрашевский, недопустимы препоны на пути печатного слова. Поэтому он не уставал повторять, что необходимо добиваться, чтобы главная цель, к которой стремятся передовые люди России, стала известной широким народным массам, ибо только тогда возможны реальные социальные перемены. А для этого была необходима опять-таки активная печатная пропаганда и агитация.

Автор уверен, что некоторые современники николаевской эпохи осознавали диалектический ход исторического развития, его непрерывность и необратимость. Потому вполне закономерным было и то, что расследование по делу петрашевцев продемонстрировало: ввоз иностранных книг запрещенного характера в Россию не только не ослаб в 30-40 гг., но, наоборот, возрос. В 1849 г. только у одного книгопродавца в Петербурге было изъято более 2500 контрабандных изданий². Число зарубежной литературы нарастало год от года. Так, в 1832 г. было завезено около 200 тыс. томов иностранного производства, в 1837 г. – около 400 тысяч томов, а в 1844 г. – свыше 700 тысяч. В целом за период с 1832 по 1844 гг. в Россию было ввезено 6 миллионов иностранных книг³.

Итак, пропаганда в печати всякого рода теорий социально-политического преобразования общества ширилась, но правительство не решалось вступить в открытую полемику с носителями революционных идей и на конкретных примерах показать, в том числе и пагубную роль революционных потрясений, и предложить иные способы решения вставших перед обществом важнейших социально-политических проблем. Однако такой подход в обязательном порядке повлек бы и дальнейшие уже не половинчатые преобразования в стране, к которым власть не была готова. И потому правительство избрало путь наложения вето на обсуждение важнейших для общества вопросов вместо их разрешения. Причем «стеснение» мысли и слова, в том числе печатного, Николай I постоянно применял после 1830 г. не только в пределах собственного государства¹. Это свидетельствует о силе иллюзии, которую испытывали государь император и правительство, полагая, что через запрет знаний и широкого распространения информации возможно остановить процессы общественно развития, не понимая, что это могло только на время замедлить происходящие процессы и одновременно усилить степень концентрации негативных мнений со стороны общества.

Другой скорбной иллюзией российского императора была иллюзия могущества и величия его страны. Крымская война показала, что парусный флот России не мог сопротивляться вторжению в Черное море англо-французских пароходов, что русские ружья стреляли на двести ярдов, а западные – на тысячу. В ходе Крымской кампании Россия впервые с прискорбием осознала факт, что к югу от Москвы не было железных дорог, ближайшая, расположенная у Севастополя, являлась английской. С началом боевых действий английским и французским кораблям оказалось достаточным трех недель, чтобы достичь Севастополя, а груженым фурам из центральной России понадобилось три месяца. Англия, имевшая 2% мирового населения, лидировала в мировой науке, производила 53% железа, более 50% угля в мире, а по потреблению энергии превосходила Россию в 155 раз. И даже положение российских войск, которым так много внимания уделял император, контрастировало на фоне европейских бессмысленной муштрой, непригодным оружием, всеобщим невежеством, грубым обхождением, ужасающими гигиеной и питанием².

Правительство долго оставалось нерешительным, попечительные отношения уже переставали устраивать общество, власти, для того чтобы не подвергать опасности свою относительную устойчивость, необходимо было активно искать компромисс с народом, но Николай I не был к этому готов. И отношения закономерно стали перерастать в отношения, характерные для полицейского государства. Однако при всем разгуле реакции и запретов ширилось число приверженцев новых форм социального устройства. Еще А.Х. Бенкендорф в «Обзоре общественного мнения за 1827 г.» писал: «Молодежь, т.е. дворянчики от 17 до 25 лет, составляет в массе самую гангренозную часть империи. Среди этих сумасбродов мы видим зародыши якобинства, революционный и реформаторский дух, выливающиеся в разные формы и чаще всего прикрывающиеся маской русского патриотизма. Тенденции, незаметно внедряемые в них старшими, иногда даже их собственными отцами, превращают этих молодых людей в настоящих карбонариев. Все это несчастие происходит от дурного воспитания. Экзальтированная молодежь <…> мечтает о возможности русской конституции, уничтожении рангов <…> и о свободе <…> которую полагают в отсутствии подчинения. В этом развращенном слое общества мы снова находим идеи Рылеева, и только страх быть обнаруженными удерживает их от образования тайных обществ <…> Мы видим уже зарождение нескольких тайных обществ <…> Главное ядро якобинства находится в Москве, некоторые разветвления – в Петербурге <…> Конечно, в массе есть и прекрасные молодые люди, но, по крайней мере, три четверти из них – либералы (курсив. – С.К.)»¹. Эти либералы возмужали в своих взглядах к середине ХIХ в. и готовы были иначе, чем их отцы, решать вопросы социального преобразования. Но к этому не был готов государь. И он ушел². Оставив право управлять страной своему преемнику – императору-преобразователю Александру II.