Заключение

Подводя итоги проведенного в пособии анализа художественных представлений о мире и человеке в прозе рубежа веков, можно отметить следующее.

И в произведениях представителей реалистического направления (Б.Екимов, В.Крупин, З.Прилепин, В.Личутин), и в произведениях, в которых ярко обозначены постмодернистские тенденции (О.Славникова, Д.Быков) современный мир оказывается неоднозначным. Трансформация социальной системы и общественных связей, изменение идеологической и аксиологической парадигмы обусловливают неустойчивое состояние мира. Социум в той или иной степени деформируется, и эта деформация не проходит для человека бесследно. Напряженность во взаимоотношениях человека и мира нарастает.

В одних случаях источником конфликтных ситуаций является неспособность персонажей вписаться в новые социальные условия, примириться с изменившимся порядком жизни (проза Б.Екимова, В.Крупина, отдельные сюжетные линии романа З.Прилепина «Санькя»). Кто-то из персонажей, осознавая необратимость произошедших перемен, пытается осмыслить полученный опыт и начать жить в других обстоятельствах (повесть Б.Екимова «Пиночет»).

Некоторые авторы представляют читателю рефлексирующих героев (повесть В.Крупина «Дурдом») или тех, кто пытается действовать и участвовать в преобразовании мира (роман З.Прилепина «Санькя»).

В романах, отражающих постмодернистское мироощущение, отчуждение мира от человека задано изначально (О.Славникова, Д.Быков). Декларируемая социальная отчужденность накладывается на онтологическое противостояние мира человеку. В романе О.Славниковой «2017» конфликтное напряжение акцентировано, прежде всего, во взаимоотношениях человека с природой, которая наказывает за алчность и пренебрежение ее законами. Нелепость попыток обогащения и более комфортного обустройства в социуме в контексте романа очевидна, так как существуют силы, регулирующие геополитические и экономические процессы. В отличие от этих вполне земных структур (хотя и не действующих в пространстве романа Славниковой) в романе Быкова упомянута некая цивилизация абсолютного зла, преследующая условную планету Альфа Козерога, заставляющая эвакуироваться ее жителей. Абсолютное зло и абсолютная гармония, существовавшая некогда на Альфа Козерога, в художественном пространстве романа проецируются на глобальный миропорядок. Трансцендентное зло, в интерпретации персонажа романа Игоря, являет свою сущность только существам высокой духовной и технологической организации. Для примитивных землян ( в тексте – россиян) уровень зла пониже: «Наше абсолютное зло – это не ваш уровень. Ваш уровень – чеченцы, извини, пожалуйста за высокомерие. Ваш уровень – это Майнат. А у нас такие Майнат, что лучше тебе не думать об этом, если честно» [11, с.26].

Трансцендентное добро, истина, вера, любовь вообще исключены Быковым из системы онтологических и аксиологических координат. Их заменила игра воображения индивидуума, стремящегося уйти в мир своих фантазий и иллюзий, человека, не способного ничего противопоставить давлению мира кроме иронии и бегства – от обязанностей, налагаемых буднями, от любви, случившейся на земле, а не в виртуальном межпланетном пространстве.

Возвращаясь к обозначенным во введении пластам повествования в произведении, можно придти к такому выводу. Представители реалистического направления в современной прозе обращаются и к сиюминутным вопросам ежедневного существования человека в социуме, и стремятся обозначить онтологические проблемы и дать персонажам возможность размышлять и рефлексировать. Уровень рефлексии зависит как от социального статуса персонажа, его мироощущения, так и от творческого и жизненного кредо писателя.

Авторы постмодернистских по художественному содержанию романов моделируют некий разлад, распад, разлом, если не вселенского, то общероссийского масштаба. Трансформируя реальную основу некогда происходивших событий, выстраивая теоретически просчитываемую цепь обстоятельств, прогнозируя предполагаемый ход событий, писатели акцентируют бессмысленность логического объяснения чего бы то ни было. Отрицая наличие высшей абсолютной Истины, абсолютного идеала, особенно в его религиозном понимании, авторы демонстрируют бессилие человека и социальной системы уйти от напряженности, конфликтности и хаоса. Ибо все вокруг бессмысленно и абсурдно.

В контексте разговора о том, как представлены мир и человек в русской прозе рубежа веков, необходимо упомянуть еще об одном пласте литературы, не всегда привлекающем внимание массового читателя Произведения, о которых речь пойдет далее, не стали предметом монографического анализа в данном пособии в силу специфичности повествования. Их авторы – священнослужители Русской Православной церкви и православные писатели. Назовем некоторые из них: 1) священник Ярослав шипов. Долгота дней. 2-е изд., дополн. – М.: Лодья, 2005; 2) архимандрит Тихон (Шевкунов). «Несвятые святые» и другие рассказы. – 3-е изд. – М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2011; 3) Олеся Николаева. «Небесный огонь» и другие рассказы. 3-е изд., испр. – М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2012 (за книгу присуждена Патриаршая литературная премия 2012 года).

В строгом смысле слова эти книги нельзя назвать художественными, так как отсутствие вымысла в них очевидно. Однако документальная основа повествования сочетается в них со способностью авторов поэтически воссоздать ситуации и обстоятельства, умением с помощью отдельных деталей ярко очертить характер упоминаемого человека, выявить особенности его поведения в конкретной ситуации. Приведем цитату из книги архимандрита Тихона. Глава названа «Вредный отец Нафанаил» (так звали монастырского казначея).

«К тому времени, когда я узнал его, он представлял собой худенького, с острым пронзительным взглядом, преклонных лет старца. Одет он был и зимой и летом в старую рясу с рваным подолом. За плечами обычно носил холщовый мешок, а в нем могло быть что угодно – и сухари, пожертвованные какой-то бабкой, и миллион рублей. И то и другое в глазах отца казначея являло чрезвычайную ценность, поскольку было послано в обитель Господом Богом. <…> Финансы монастыря находились полностью в ведении и управлении отца Нафанаила. <…>Впрочем, на его плечах лежало и все монастырское делопроизводство. <…>Все … обязанности, от одного перечисления которых любому нормальному человеку стало бы плохо, отец Нафанаил исполнял с таким вдохновением и скрупулезностью, что мы иногда сомневались, осталось ли в нем что-то еще, кроме церковного бюрократа» [14, с.83-84]. «Умирал вредный отец Нафанаил необычайно тихо и смиренно. Когда врачи предложили поставить ему сердечный стимулятор, он умолил отца наместника этого не делать:

– Отцы, представьте, – говорил он, – душа хочет отойти к Богу, а какая-то маленькая электрическая штучка насильно запихивает ее обратно в тело! Дайте душе моей отойти в свой час!

Я имел счастье навестить отца Нафанаила незадолго до его кончины и был поражен бесконечной добротой и любовью, исходившими от старца. Вместо того, чтобы беречь последние оставшиеся для жизни силы, этот невероятно экономный во всем другом церковный скряга отдавал всего себя человеку, которого лишь на несколько минут посылал к нему Господь Бог. Как, впрочем, поступал он всю свою жизнь. Только когда-то мы этого не понимали» [14, с.102-103].

Это присуще, прежде всего, книге архимандрита Тихона (Шевкунова) «Несвятые святые» и другие рассказы». Она представляет собой воспоминания архимандрита Тихона о пути к Богу, к монашескому служению, о днях, проведенных в Псково - Печерском монастыре, и его насельниках. Автор книги никого не агитирует менять образ мыслей и образ жизни, не проповедует. Он рассказывает о мироощущении тех смертных несвятых людей, которые некогда поразили его чистотой сердца, высотой помыслов, несуетностью жизни, чувством ответственности за каждый прожитый день и доверием – К Богу и его промыслу.

Многие, о ком идет речь в книге, имели за плечами героическое военное или вполне благополучное по тогдашним меркам советское прошлое. Автор не всегда подробно говорит о предыстории того или иного героя своего повествования, не всегда сообщает о событиях, приведших конкретного человека в монастырь (исключение составляет его собственный путь). Например. «Помню, я уже несколько месяцев жил в монастыре, когда сюда приехал Саша Швецов. Было воскресенье – единственный свободный день на неделе. После чудесной воскресной службы и монастырского обеда мы, молодые послушники, лежали, блаженно растянувшись на кроватях, в нашей большой и солнечной послушнической келье. Вдруг дверь распахнулась, и на пороге появился высокий парень, наш ровесник, лет двадцати двух, в фирменных джинсах и дорогущей куртке.

– а мне здесь нравится! – заявил он нам, даже не поздоровавшись. – я здесь останусь!

«Вот поставят тебя завтра на коровник или канализацию выгребать, тогда посмотрим, останешься ты или нет», – позевывая, подумал я. Наверное, примерно то же пришло в голову всем, кто вместе со мной разглядывал эту столичную штучку, залетевшую в древний монастырь.

Саша оказался сыном торгпредского работника, жил с родителями в Пекине, Лондоне и Нью- Йорке и только недавно вернулся в Россию – учиться в институте. О Боге он узнал с полгода назад – немногое, но самое главное. И, видно, по-настоящему узнал. Потому что с того времени стал мучиться от полной бессмысленности своей жизни и неприкаянности, пока не набрел на монастырь. Сразу оценив, что нашел как раз то, что искал, он даже не стал сообщать о своем новом месте обитания родителям.<…> Сашин папа приехал в Печоры на черной «Волге» и устроил показательный скандал с участием милиции и КГБ, с привлечением школьных друзей и институтских подруг – со всеми привычными для нас инструментами по вызволению из монастыря. Продолжалось это довольно долго, пока отец в ужасе не убедился, что все напрасно и Сашка никуда отсюда не уйдет. Казначей, архимандрит Нафанаил, пытаясь хоть как-то утешить московского гостя, ласково сказал ему: «Ну вот, отдадите своего сыночка в жертву Богу. Станет он печерским иеромонахом, еще будете им гордиться…»

Помню, какой дикий вопль огласил тогда монастырь:

– Никогда!!!

Это орал Сашкин папа. Он просто еще не знал, что отец Нафанаил был прозорливым, а то не стал бы так нервничать. Сашка действительно сейчас иеромонах. Причем единственный из всех нас, бывших в день его первого приезда в послушнической келье, кто остался служить в Псково-Печерском монастыре. А Сашин папа, Александр Михайлович, через десять лет стал работать со мной в Москве, в Донском монастыре, а потом и в Сретенском – заведующим книжным складом. На этой церковной должности, став самым искренним молитвенником и искателем Бога, он и отошел ко Господу» [14, с. 148-151]. Автор запечатлевает факты, рассказывает о ситуациях, в которых православный человек (в том числе лицо духовного звания) оказывается просто человеком. Смертным, подверженным земным слабостям и страстям, не умеющим противостоять искушениям социума. Герои книги, даже прозорливые старцы, показаны обычными людьми, подверженными и болезням, и сомнениям. Однако неизменными остаются сила духа и вера в Бога, который направляет в течение всей жизни и открывает удивительный мир гармонии и покоя.

В качестве примера приведем цитату из главы под названием «Как отец Рафаил пил чай». «…Скажем честно, одними только разговорами людей, безнадежно заблудившихся в нашем холодном мире и, что еще страшнее, в самих себе, не изменишь. Для этого нужно открыть им иную жизнь, иной мир, в котором безраздельно торжествуют не бессмысленность, страдания и жестокая несправедливость, а всесильные и бесконечные – вера, надежда и любовь. Но и не только открыть, издалека показав и поманив, а ввести человека в этот мир, взять его за руку и поставить перед Самим Господом Богом. <…>

Но весь вопрос в том, как попасть в этот удивительный мир? Это невозможно никакими обычными человеческими способами. Никакой земной властью. Ни по какому блату. Ни за какие деньги. В этот мир нельзя и краешком глаза заглянуть, даже при помощи всех разведок и спецслужб. А еще выясняется, что в него нельзя величественно прошествовать, скажем, просто закончив духовную академию и даже получив священнический и епископский сан.

Но зато туда спокойно можно было доехать с отцом Рафаилом на его черном «Запорожце»! Или этот мир вдруг открывался тем, кто сидел в приходском домике в Лосицах и попивал с отцом Рафаилом чаек. Почему так происходило? Просто отец Рафаил был гениальным провожатым по этому миру. Бог был для него тем, для Кого он жил и с Кем он сам жил каждый миг. И к Кому приводил всякого, кто посылался в его убогую прихрамовую избушку. <…> Отец Рафаил принимал всех, и никто в его доме не бал лишним» [14, с. 601]. Герои книги готовы защищать свои святыни в любой ситуации. Обратимся к эпизоду, участниками которого стали отец Рафаил и будущий архимандрит Тихон. Цитата приводится с купюрами. «Как-то мы – отец Рафаил, дьякон Виктор, еще один наш друг, подслеповатый монах Серафим, инок Александр и я – шли поздним вечером по Пскову. Наши монашеские одежды привлекли внимание пьяной компании. Сначала нас принялись осыпать насмешками, потом перешли к оскорблениям и угрозам. <…> Но мы, не отвечая хулиганам, продолжали себе спокойно идти. Даже когда в нас полетели комья земли, камни и какие-то палки, старались не обращать на это внимания.<…>

Наконец безобразники совсем остервенели. Видя, что ни оскорбления, ни комья грязи на нас не действуют, они стали поносить Господа Бога и Божью Матерь.

Отец Рафаил остановился.

– Мне нельзя, – вздохнул он, – я священник. Отец Виктор – дьякон, ему тоже нельзя. Отец Серафим и Георгий Александрович – в резерве. Ну, что же делать, остаешься только ты, отец Александр!

Второй раз инока Александра просить не требовалось. Он рванул с себя монашеский пояс, скинул подрясник и, оказавшись в длинной рубахе, шароварах и кирзовых сапогах, развернулся к хулиганам. Те – их было несколько человек – с удивлением приостановились. В следующее мгновение инок Александр издал дикий, варварский визг, взвился в воздух и врезался ногами в пьяную компанию. Далее совершилось жестокое побоище. Несчастные хулиганы только расползались в разные стороны, утирая кровь и выплевывая выбитые зубы. Мы кинулись оттаскивать Александра, но и нам досталось сгоряча. Не без труда успокоив нашего героя, как бультерьера после схватки, мы снова облачили инока Александра в подрясник и продолжили свой путь» [14, c. 590-592]. Эта история приведена автором не для того, чтобы подтвердить наличие у священнослужителей не только духовной, но и физической силы. Акцент сделан на том, что личные оскорбления в твой адрес принимаются как заслуженные и посланные Богом для смирения и спасения души, но хула на Господа требует приведения обидчика в чувство. Что и сделал инок Александр на понятном для пьяной компании языке.

Книга Олеси Николаевой продолжает серию, начатую книгой архимандрита Тихона. Олеся Николаева – поэт, журналист, жена священника, мать троих детей. Рассказы Николаевой представляют иной взгляд на православие и мироощущение верующего человека: взгляд «изнутри» бытовых, житейских ситуаций, нередко суетных и драматичных. Центральное место в повествовании отведено запечатлению чувства удивления милостью Божией, чудом спасения жизни, души, благодарностью за то, что приходилось испытать, за промыслительные встречи с людьми (рассказы «Монах Леонид», «Трифон-мученик», «Про любовь», «Исполнение желаний», «Экстремал», «Пять месяцев любви»). Приведем цитату из рассказа «Монах Леонид». «…через два месяца монах Леонид умер. И мы с моим мужем и Анастасией (младшей дочерью – Н.А.) поехали на его отпевание, потом – на кладбище, а потом и к Пелагее – помянуть.

Там было много людей, которые любили его и обращались к его молитвенной помощи: в том числе и священники, и монахи. И только все сели за стол и выпили по глотку вина, как Анастасия, возрастом год с месяцем, подошла к красному углу, который был снизу доверху увешан иконами и иконками, перекрестилась и принялась на своем младенческом языке, но с явными церковными, псалмическими интонациями молиться и класть земные поклоны. Так она поднималась с коленок, крестилась и снова вставала на колени, упираясь лбом в пол…

Все замерли, наблюдая это диво, эту трогательную сцену, длившуюся несколько минут.

– Господи помилуй! – наконец очнулась какая-то старушка. – Пелагея, это что ж – та девочка, за которую Лёнюшка день и ночь молился, когда она рождалась? Уморили его, сам еле живой тогда остался?

– Она, она, – подтвердила Пелагея.

И тогда старушка рассказала вот что. Пелагея уехала в монастырь и попросила эту старушку присмотреть за монахом Леонидом, оставив ее вместо себя. Это как раз были те дни, когда я помирала и больницы с роддомами отказывались меня принимать, а отец Леонид непрестанно молился о моем удачном разрешении от бремени. Когда же меня увезла скорая и мой муж сообщил ему об этом, он даже стал класть поклоны, что ему было невероятно трудно, поскольку одна сторона у него была парализована и он то и дело заваливался набок, и тогда старушке приходилось его поднимать. Оба они измучились. Так продолжалось всю ночь и наутро.

Она даже стала бить тревогу, что его самого может хватить удар от таких молитвенных подвигов, и все приговаривала:

– Уморят они тебя, отец Леонид!

Но он не слушал ее, и опять вставал на колени, и опять не мог с них подняться, и тут уже она подставляла свое плечо.

Наконец он сел в кресло, откинулся на спинку, вытер пот со лба и произнес:

– Уф! Родила!

Это был полдень.

…Теперь настала очередь младенца Анастасии помолиться за новопреставленного убогого монаха Леонида» [15, с. 37-38].

Книга священника Ярослава Шипова «Долгота дней» представляет собой разные по степени подробности описания бытовые зарисовки почти с натуры, своеобразную (не строго хронологически выдержанную) летопись будней сельского батюшки. Упомянув о каком-либо факте, эпизоде, событии, в которых он являлся непосредственным участником происходящего и как священник, и как человек, автор часто обрывает рассказ «на полуслове». В одних рассказах повествование останавливается, так как течение событий требует прикосновения к сокровенному, а это очень личное для каждого состояние. В других рассказах есть некий итог: так случилось, потому, что… . В некоторых произведениях границы текста совпадают с завершением описанного события. Приведем две цитаты.

В рассказе «Святой» приведена история женщины, с сильным недомоганием доставленной на «скорой» в больницу. В приемном покое она пролежала без помощи три часа. «Вдруг сквозь мглу, сквозь пелену видит она: спускается по лестнице старичок в белом халате.< …> Подошел он, склонился над ней, – а глаза у него – белесенькие, словно слепые. И спрашивает дежурную медсестру:

– Давно привезли?

Часа три, наверно, если не больше.

– А почему не оперируют?

– Партсобрание ведь! Отчетно-перевыборное! Не велели тревожить ни в каком крайнем случае.

Он приказал:

– Быстро в операционную! – и добавил: – Ей осталось жить двадцать минут…

Здесь сознание снова покинуло умирающую. Очнулась она уже в операционной: на стене висела икона Пресвятой Богородицы, и слепенький старичок молился перед этой иконой…

– я успела подумать, – вспоминала рассказчица, – что мне страшно не повезло: мало того, что хирург – слепой, так еще и время теряет, хотя сам сказал, что осталось двадцать минут. И вдруг я – безбожница, комсомолка, выбросившая бабушкины иконы, – взмолилась: «пресвятая Богородица, спаси!» Я знаю, что говорить не могла – рот у меня пересох, и губы не шевелились: я обращалась к Богородице мысленно, но старичок, подойдя ко мне, сказал: «Не тревожься – спасет»…

Операция прошла замечательно, и больную через несколько дней выписали. Спустя годы узнала она, что оперировал ее Симферопольский архиепископ Лука – великий хирург Войно-Ясенецкий… Святой… Такая история. <…> Впоследствии рассказчица стала монахиней одного из женских монастырей. А подружки ее все снуют и снуют по приходам» [16, с. 206-207]. В рассказе «Карцер» упоминается о священнике, который долгое время молился за одного заключенного, испрашивая у Господа и святых условно-досрочного освобождения. Однажды батюшке сообщили, что его подопечный попал в карцер за «нарушение внутреннего распорядка», но разрешили свидание. «По тюремному коридору привели батюшку к колодцу, укрытому тяжелой железной крышкой. В крышке – небольшое отверстие, через которое в колодец проникал свет от слабой электрической лампочки, висящей под потолком. Отомкнули замок, подняли крышку: глубина – метра два, бетонные стенки – полтора на полтора метра, на дне вода. И в этой воде сидит темничное чадо с книжкой в руках.

– Ты что же, брат? – с болью в голосе спросил священник. – Ты же обещал…

– Простите! – молвил раскаявшийся разбойник. – Я нарочно… В камере невозможно читать Евангелие – народу полно, а здесь хорошо – никто не мешает…

Тут батюшкина душа вострепетала: он, понятное дело, и представить себе не мог, что в наши дни возможно такое. Глядя в покрасневшие от долгого напряжения глаза, священник сильно впечатлился и подумал, что этот человек – спасен будет…

Продолжение этой истории мне неведомо. Хотелось бы, конечно, чтобы все управилось ко благу, как в песне про Кудеяра, который «бросил набеги творить» и стал монахом, но: не знаю и приврать не могу» [16, с. 253-254].

Автор-священник не акцентирует внимание на специфике своего служения и Богу, и людям. Он описывает череду будней, дел, которые выпадает совершить. Однако мысль, ставшая доминантной в книгах архимандрита Тихона и Олеси Николаевой, высказана и в книге «Долгота дней». Ее можно сформулировать так. Мир прекрасен и совершенен. Человек – одна из частей этого мира. И от его воли, желания и стремления зависит, как сложатся его взаимоотношения с природой и социумом. А Бог может или помочь ему в этих стремлениях, или – не помешать в проявлении свободы, онтологические границы которой авторами всех трех упомянутых книг очерчены очень четко.