5 Дмитрий Быков

У современного человека

не возникало потребности

поддержать хрупкий уют

– уют треснул навеки,

ничем надежным не сменившись;

последние обитатели бывшей страны

доживали, закутавшись на ледяном ветру

в обрывки тогдашних лохмотьев,

цепляясь за слова и воспоминания.

Истина – то, о чем договорились,

а теперь никто и ни о чем

не мог договориться.

Д.Быков «Эвакуатор»

Столь пространный эпиграф к разделу, в котором пойдет речь о романе Д. Быкова (родился в 1967 году) неслучаен. В романе «Эвакуатор» (2005) автор воплощает постмодернистское ощущение пространства и времени. Художественная специфика данного воплощения заключается в том, что Быков в тексте произведения трансформирует реальные террористические акты, имевшие место в России в середине 2000-х годов. Читатель не видит буквального, детального описания происходившего. Автор называет Шамиля (Басаева), шахидку Черную Фатиму, представителей чеченского народа и создает фон романного действия. Для того, чтобы стать контекстом, данный пласт повествования слишком аморфен и намеренно обобщен. В «Эвакуаторе» имитирована атмосфера масштабного социального напряжения в столице и Подмосковье, грозящего взрывом, и не только в тротиловом эквиваленте. Недаром отдельные пассажи акцентируют внимание читателя на эмоциональном состоянии жителей столицы (проецируемом практически на всю страну).

«Бабахало по два-три раза в неделю, то в Москве, то в области, то на южных окраинах, то в Сибири, то на Дальнем Востоке, в непредсказуемых местах и безо всякой логики. Всего ужасней были традиционные внутренние репрессии в ответ на внешние атаки – словно паралитик не в силах был отогнать ос и лупил самого себя по тем местам, до которых мог дотянуться. Зрелище было не столь пугающее, сколько жалкое. Никто уже не сомневался, что государство недееспособно, обречено и рухнет в самом скором времени – тем более что взрывать оказалось на диво легким делом. <…> Народным бунтом не пахло, хотя в иное время двух таких терактов с лихвой хватило бы для низвержения власти, – но Россия вновь доказывала свою неодолимую природность; в иное время довольно было крошечного толчка, чтобы обрушить всю конструкцию, – теперь же все словно спали, и конструкция медленно гнила, обваливаясь по частям.<…> Не было не только революции, но и сколько-нибудь заметного ропота» [11, с.54-55]. «Распад, как выяснилось, был тайной мечтой почти всего населения, потому что созидать давно было незачем, нечем и, в сущности, себе дороже. Может, все потому и сносили нарастающий террор так покорно, что в глубине души с самого начала были уверены в заслуженности происходящего, в естественности именно такого развития событий; каждый знал за собой тайную вину. С той же покорностью сносили ведь и посадки, и разорения, и обманы, начиная робко возмущаться, лишь когда гнет слабел. Слабый гнет как бы сомневался в своем праве – и робкой власти ставилось в строку всякое лыко, тогда как сильной прощалось и вдесятеро большее. Теракты терпели потому, что за ними чувствовали мощь, с которой не пошутишь» [11, с.57].

Подобные авторские комментарии, оформленные в виде внутренних размышлений центральной героини романа – Катьки, рассыпаны по всему тексту произведения и затрагивают как послеперестроечное время, время «нулевых», так и советские годы, начиная с 1960-х годов. Этот пласт романа отражает субъективные идеологические и политические предпочтения автора и не является предметом рассмотрения в данном пособии.

На наш взгляд, более интересной получилась сюжетная линия, в основу которой положена любовная интрига взаимоотношений Катьки и Игоря. В этой сюжетной линии наиболее ярко явлены основные постулаты постмодернистского мироощущения и элементы художественного освоения постмодернистски воспринимаемого мира.

В романном повествовании можно выделить три временных пласта.

1. Время действия в настоящем выпадает на середину 2000-х годов. Центральные эпизоды касаются событий, разворачивающихся в Москве, Брянске и Подмосковье (некоей условной Тарасовке).

2. Время происходившего в прошлом отражено в переписке семьи Медниковых в 1970-1980-е годы. Оценивая советский период жизни, Катька, вслед за автором рассуждает о том, что «Переписка была одним из бесчисленных сложных обычаев этой затхлой, устоявшейся и насквозь ритуализированной жизни …» [11, с.139].

3. Время не происшедшего в виртуальном игровом пространстве, созданном в воображении Игоря и Катьки, захватывает середину 2000-х годов и несостоявшуюся вечность.

Каждый временной пласт маркирован яркими деталями, передающими если не атмосферу происходящего, то авторское представление о нем. Москва середины 2000-х годов, по Быкову, характеризуется участившимися взрывами в торговых точках и многолюдных местах, непонятным молчаливым терпением терактов, приписываемых чеченским шахидам, и одновременным озлоблением, отчаянием, нарастающей к началу ноября панике и бегству из Москвы. Отсутствие революционных настроений у большей части населения (неслучайно эвакуация на планету Альфа Козерога назначена на 7 ноября) в соотнесении с обилием гламура, вписавшегося в современную действительность, в том числе роскошных иномарок на дороге, вводит Игоря (и автора) в довольно мрачное состояние. По мнению Игоря, «… количество свиномарок в городе – критерий его готовности к уничтожению. <…> Какая-то формула есть… Квадрат числа свиномарок поделить на три и прибавить 666, и будет точная дата окончательного конца. Где-то за неделю до нее надо собирать людей, пока паника не началась, – и туда … ко мне домой» [11, с.62]. В данном пласте повествования обыгрываются, подвергаясь трансформации и травестии не только идеологические клише и политические лозунги. Авторский скепсис и ирония касаются и религиозных представлений о мире, и библейских мотивов. Рассказывая Катьке о гармоничном обустройстве планеты Альфа Козерога, Игорь упоминает о «троеипостасных божествах» – отце, матери и ребенке. «Есть Бог, который делает. Так называемый Кракатук.<…> Богу действий поклоняются люди действий. Есть Бог, который думает, но не вмешивается. То есть у него как бы отдельно разум и чувства. Иногда берет верх одно, иногда другое. Это женская сущность, она успокаивает, проливает жар на волны, удерживает от резких движений. …Она называется Аделаида. <…> Дитя еще не имеет пола, оно ребенок <…> ему редко молятся.<…> Да он, собственно, и не делает ничего. Это третья ипостась, она, как ребенок, все понимает, но ничего не может объяснить. Только плачет. <…> В храме очень красиво, есть кухня, ванная, все как у людей …» [11, с.67-68]. Боги Кракатук, Аделаида и Тылынгун «приспособлены» автором и его персонажами к обывательскому практически атеистическому сознанию. Игорь говорит о том, как Аделаида «пилит все время» своего безгрешного супруга. «Когда она его пилит, гремит гром и сверкает молния. Потом Тылынгун плачет, наплачет миллиметров тридцать осадков, и родители мирятся» [11, с.127]. Катька, оказавшись у бабушки в Брянске, размышляет о древнем полуязыческом мире, в котором все «договаривались с кадкой, землей, забором, погодой<…> а как этот сговор разрушился, так и появилось предчувствие беды. <…>У русских была какая-то своя вера, но они ее предали, и брошенный ими маленький бог, не держащий на них зла, теперь страшно ограничен в возможностях: он может помочь только от сих до сих. Мы отдали себя во власть иных, чуждых божеств, с которыми договариваться бесполезно. Теперь они нас уничтожают, а тихие, малые боги наших лесов и болот следят за этим с беспомощным ужасом»[11, с.163].

Подобной же трансформации подвергается в романе евангельский мотив пришествия Сына Человеческого: «тогда будут двое на поле: один берется, а другой оставляется; две мелющие в жерновах: одна берется, а другая оставляется» [Мф. 24:40]. Эвакуатор ставит Катьку перед выбором: определить круг эвакуируемых вместе с ней на Альфа Козерога. Сам же Игорь выступает сторонним наблюдателем, «копилкой фактов», хладнокровно затем тасуемых в соответствии с правилами очередной игры. Он, скорее, комментатор, а не аналитик, так как кроме холодного и острого ума не наделен автором субъективным отношением к предмету анализа.

В постмодернистскую парадигму мира, созданного в романе, не вписываются дружеские связи и важные для родственников и друзей мелочи. Недаром Игорь, прежде чем сжечь переписку с друзьями своей семьи, говорит Катьке: «У хорошего человека не бывает много близких. Он понимает, что ваш мир вещь ненадежная, и старается не заводить лишней родни, которая была бы слишком от него зависима. Зависимые нужны людям дурным, слабым, боящимся остаться с собой наедине. Приличные люди одиноки, им нужны, как правило, три-четыре человека. Надо уметь обходиться, не порабощать, не нагружать собой. Тоже этика» [11, с.96]. За этими фразами скрывается не только декларируемое онтологическое одиночество, но и факт рождения Игоря вне брака, жизнь без родителей, не знающихся друг с другом. Семейная ситуация Катьки ничуть не лучше. Встретившись на изломе времен, персонажи пытаются найти прибежище себе и своей любви в виртуальном пространстве игры. Однако ее правила таковы, что любовь Катьки и Игоря не спасает мир, а становится детонатором его разрушения в силу своей эмоциональной насыщенности или преступности, по ощущению Катьки.

Онтологически заданная, по мнению автора, абсурдность и катастрофичность бытия, дополняется в романе способностью героев жить в полную силу только на изломе, на границе между добром и злом, между жизнью и смертью. Особенно это характерно для Катьки, 26-летней художника- оформителя и газетного дизайнера. «Катька прислушивалась к гулу гибели, и не сказать, чтобы этот звук ей вовсе не нравился.

В конце концов, только так она и могла быть счастлива. Нелюбимый ребенок с коллекцией незаживших душевных язв, она резонировала с катастрофой – и надо было случиться, чтобы разгар катастрофы совпал с первой и последней любовью, с месяцем бурного счастья» [11, с.56]. За пять лет Катьке опостылела жизнь с нудным и неоригинальным Сережей, за которого она вышла, спасаясь от какого-то очередного увлечения, хотя начало семейной жизни было достаточно ярким и эмоциональным. Игорь привлекает ее способностью и желанием разнообразить унылое будничное существование своими фантазиями, непрекращающейся «неделей игры и игрушки». Постоянно примеряемые маски представителей разных социальных слоев придают словесной игре особую пикантность и остроту. Самой удачной, по мнению Катьки, становится игра в инопланетянина. Катьку переполняют перепады от почти материнской нежности к женскому восхищению. Худощавый, не наделенный физическим совершенством Игорь обладает способностью удерживать интерес и симпатию к себе уверенностью в нестандартных ситуациях. Ему удается убедить Катьку в том, что он – эвакуатор с планеты Альфа Козерога, прекрасно и гармонично обустроенной. Игорь предлагает Катьке эвакуироваться с Земли, находящейся на грани геополитической катастрофы, и начать с ним другую жизнь. В спутники Катька может взять с собой пять человек, достойных того, чтобы быть спасенными от предстоящей гибели. Нравственные испытания, выпавшие на долю Катьки в этой ситуации, не изменяют ее отношения ни к Игорю, ни к мужу. Первого она продолжает любить, хотя и сомневается в истинности его слов о прекрасной планете. Второго пытается спасти из чувства долга.

Эвакуация на далекую планету вызывает разочарование: разрушения и хаоса на Альфа Козерога не меньше, чем на Земле. Никто не встретил прилетевших землян. Хрустальный вокзал разрушен, цветы потоптаны, музыка и пение не звучат. Катька и ее спутники видят лишь последние мгновения эвакуации коренных жителей планеты на другую планету, может быть, более безопасную. Постоянное перемещение своих сородичей с планеты на планету в надежде обрести покой и счастье Игорь объясняет борьбой с мировым злом, которое преследует их.

Практичные земляне, прибывшие с Игорем и двумя другими эвакуаторами, обустраиваются на Альфа Козерога, приспосабливая высокие технологии иной цивилизации под свои нужды. Однако незаконная любовь Игоря и Катьки делает их изгоями и здесь. Они улетают. После путешествия по пяти сожженным планетам наступает последнее утро. Последнее в затянувшейся игре 30-летнего программиста, который пытался эвакуироваться из мира, давящего на него. «Медников примерно понимал, как устроен этот мир, и не питал насчет него особенных иллюзий. Переделывать его было бессмысленно по определению – только эвакуироваться, и эта последняя эвакуация была достаточно успешной. К сожалению, сорвалось, но не в последний раз. <…>Теперь мир смотрел на него даже с каким-то изумлением. <…> Ну да, у тебя получилось, говорила ему окружающая реальность, включая убогую дачку, которую он от души ненавидел. У тебя вышло, говорило ему все. Ты жив, мы промазали, что же ты будешь делать дальше?

Да ничего я не буду делать дальше, была охота. Ты все боялся, что я начну тебя переделывать; и силы есть, и негодования сколько угодно, да честь уж больно сомнительна. Догнивай спокойно в своем ничтожестве. Тебе и в голову не могло прийти, если только у мира есть голова, – что я не собираюсь сводить с тобой счеты. Ты, затеявший ради меня столько гнусностей, как царь Ирод, перебивший всех младенцев ради единственного, и представить себе не мог, что мне нет до тебя никакого дела: я не великий комбинатор, не царь и не герой. Я эвакуатор, это другое дело, и в этом ты ничего не понимаешь; и хотя ты мучаешь меня, как истинного сотрясателя миров, даже это не сделает из меня борца, потому что ты этого не стоишь. Я эвакуатор, только и всего, и вся твоя бешеная злоба от того, что ты до сих пор не знаешь, как вести себя с эвакуаторами» [11, с.316-317]. Катька уходит обратно в Москву к дочери мужу, повзрослев за несколько часов. «Ты свое дело сделал, меня эвакуировал. Я жила в какой-то кисельной жизни, туманной. Как на кисельной планете. А теперь я все поняла, спасибо тебе. <…> Ты из меня сделал то, чем я должна быть с самого начала, но до сих пор у меня не было сил этим стать. А теперь получилось, и мне никто больше не нужен. Один чистый долг» [11, с.313]. Ни Игорь, ни Катька не выдерживают испытания любовью, так как они не готовы жертвовать собой во имя другого. Поэтому их виртуальное будущее бесперспективно. Игорь становится магистром лишь в воображаемом мире. В современном социуме он инфантилен и беззащитен. Катьку возможность предстоящей катастрофы мобилизует, вынуждая тянуть опостылевшую лямку обыденной жизни, лишенной ярких красок и иллюзий.

Мотив игры как средства ухода (в контексте романа – эвакуации) от опостылевшей действительности является одним из доминирующих в романе. Только причины такого ухода у разных персонажей разные. Кто-то думает о спасении мира (как постоянно вальсирующий мальчик в одном из домов в Свиблово). Кто-то пытается в игре обрести утраченные или забытые правила и нормы общения (толкиенисты). Для кого-то игра – это способ заполнить пустоту. Игорь как-то скажет Катьке: «Если бы Бог был, я бы не играл» [11, с.305]. «Просто привыкаешь обтанцовывать какие-то вещи. Я и играть начал из-за этого. А что еще делать, скажи на милость? Кто-то непременно скажет, что в такое время не до игрушек. А я тебе скажу, что только до игрушек. Что лучше-то – сидеть и с серьезной мордой ждать, пока на тебя небо упадет? Тут хоть как-то можно реванш взять…» [11, c.302].

Однако и Катька, ходящая в церковь, не отвергающая полностью присутствие Бога в мире, не чувствует себя защищенной ни в семье, ни в социуме. Игорь предложил ей иллюзию такой защиты путем перемещения в иное, воображаемое измерение, где нет серьезных обязанностей на деле, а не на словах. И, если следовать постмодернистскому представлению о множественности, равноправии существующих истин, то такая жизненная позиция имеет право на существование, ибо все вокруг относительно и абсурдно.

Еще одним мотивом, реализованным в романе, является мотив тотального отчуждения и непонимания. В современном мире все связи, в том числе родственные, нарушены и разорваны. То, что некогда имело смысл, исчезает в хаосе времени и бездонности пространства, чтобы потом не напоминать о себе. В качестве примера можно привести эпизоды со спасением мальчика-дауна из эвакуирующегося Интердома и чтения Катькой писем семьи Медниковых. Мальчик, который в фантазии Игоря мог спасти всех, оказывается изгоем. А человеческие нехитрые радости, приметы простой ежедневной жизни, лишенной остроты впечатлений и блеска фантазии, раздражают Игоря, бросившего письма в печь.

Подводя итог сказанному, можно отметить следующее. Мир, представленный в романе «Эвакуатор», абсурден и хаотичен как онтологически, так и конкретно - исторически. Реалии русской жизни обусловливают определенный ход событий, который, в силу специфичности власти, управляющей государством, часто необратим. Большинство русских людей безынициативны и аморфны. Исключение составляют люди, подобные персонажу романа дяде Боре, за право владения золотыми руками которого борются русские и еврейские интеллигенты. Вряд ли такой народ способен по-хозяйски грамотно обустроить место своего обитания. В минуту настоящей опасности кто-то впадает в истерику, кто-то занимается мародерством, кто-то пытается эмигрировать. Избранные интеллектуалы и творческие личности способны эвакуироваться, создавая свой особый мир. Однако и он может быть разрушен и испепелен, и все возвратится на круги своя.

Читателю романа представлен своеобразный «апокалипсис» от Быкова. Российская действительность (как некая проекция глобального миропорядка) изображена беспросветной, нелепой и абсурдной. Вера опошлена, любовь превращена в игру, идеальное представление о рае инсталлируется в груду обломков хрустального вокзала. Сложно предположить, насколько «постмодернистично» истинное мироощущение самого писателя. Однако его попытки создания своих собственных историософских гипотез найдут отражение в его романе «ЖД» (2007).