Торговое соперничество

Совокупность тринадцати колоний была еще страной, глав­ным образом, земледельческой: в 1789 году «количество рук, занятых в земледелии в Соединенных Штатах, взятых в целом, составляет самое малое 9 из 10, а стоимость капталов, которые в него вкладываются, в несколько раз больше вложений в прочие отрасли промышленности, вместе взятые».

Но приоритет земли, распашек целины, земледелия, не помешал тому, что колонии поднялись на восстание, прежде всего из-за возраставшей активности мореплавания и торговли северных областей, в особенности Новой Англии.

Торговая активность не была там преобладающей коли­чественно. И тем не менее она оказалась определяющей.

Адам Смит, лучше понявший американские колонии, которые он сам не видел, нежели промышленную рево­люцию, начинавшуюся у него под носом в Англии, — вы­сказал, быть может, главное относительно причин амери­канского восстания, отзвуки и течения которого он почувствовал.

Е го работа «Исследование о природе и причинах богатства народов» вышла в свет в 1776 году, два года спус­тя после «бостонского чае­пития». Объяснение Адама Смита нашло отражение в одной небольшой фразе.

Воздав, как и полагает­ся хвалу английскому пра­вительству, гораздо более щедрому по отношению к своим колониям, чем дру­гие метрополии, он подчер­кивает, что «свобода англий­ских колонистов... ничем не ограничена», но вынужден все же добавить оговорку:

«...решительно во всем, за исключением внешней тор­говли».

Исключение немалое, оно прямо и косвенно стесняло всю экономическую жизнь колоний, обязывая их действовать через лондонского по­средника, быть привязанными к его кредиту, а главное — держаться в пределах торговых рамок английской им­перии.

Однако рано пробудившаяся для торговли Новая Англия, с ее главными портами Бостоном и Плимутом, могла на это соглашаться лишь ворча, мошенничая, обходя препятствия. Американская торговая жизнь была слишком оживленной, слишком стихийной, чтобы не забрать вольности, которые ей предоставлялись случаем.

Все это так. Но успеха в этом она добилась половин­чатого. Новая Англия построила себя заново между 1620 и 1640 годами, с исходом изгнанных Стюартами пуритан, имевших первейшей целью основание замкнутого обще­ства, защищенного от греха, от несправедливости и не­равенств мира сего.

Но этой стране, бедной в природном отношении, море предлагало свои услуги. Довольно рано здесь сложился весьма активный купеческий мирок. Потому, быть может, что Север из всей совокупности английских колоний скорее был способен связаться с матерыо-родиной, к которой он был располо­жен ближе всех?

Или еще потому, что побережье Акадии и отмели Нью­фаундленда предлагали неподалеку «манну небесную» даров моря? Именно от рыболовства колонисты Новой Англии получали «всего более денег... Не копаясь в недрах зем­ли и предоставив дело сие испанцам и португальцам, они извлекают эти деньги посредством рыбы, каковую они им доставляют».

Не считая матросов, что обучались этому суровому ре­меслу, и кораблей, которые для них надо было строить, в 1782 году в Новой Англии рыбной ловлей были заня­ты 600 судов и 5000 человек.

Но колонисты Новой Англии не удовлетворились этой деятельностью у себя под боком. «Их называли голланд­цами Америки... Говорят, что американцы занимаются мо­реходством еще экономнее, чем голландцы. Это свойство, а также дешевизна их съестных припасов сделали бы их пре­восходящими всех в том, что касается фрахта».

В самом деле, они мобилизовали к своей выгоде каботаж колоний Центра и Юга и распределяли их продукты: зерно, табак, рис, индиго.

Они взяли на себя снабжение Антильских островов — английских, французских, голландских или датских: они везли туда рыбу, соленую скумбрию, треску, китовый жир, лошадей, солонину, а также лес, дубовую клепку, доски, даже, как бы мы сказали, сборные дома, «целиком изго­товленные, а отправленные материалы сопровождал плотник, дабы руководить сооружением».

Возвращались американские моряки с сахаром, патокой, тафией (водкой из сахарного тростника). Купцы и торговцы северных портов, не говоря уже о Нью-Йорке и Филадельфии, распространили свои плавания на всю Северную Атланти­ку, на острова вроде Мадейры, на побережье Африки, Пор­тугалии, Испании и Франции, и, разумеется, — Англии.

Они доставляли даже в Средиземноморье вяленую рыбу, пшеницу, муку.

Правда, такое расширение торговли до мировых масшта­бов, создавшее торговлю по «треугольной» схеме, не вы­тесняло Англию из игры.

Хотя американские корабли приходили непосредствен­но в Амстердам, Лондон почти всегда был одной из вер­шин этих треугольников, и именно на Лондон (с других рын­ков Европы) американская торговля делала свои ремиссии и из Лондона она получала свои кредиты.

Она также оставляла там значительную долю своих при­былей, ибо баланс между колониями и Англией был в пользу последней.

В 1770 году, до восстания колоний, один наблюдатель писал: «Посредством закупок и комиссионных все деньги этих поселений (то есть колоний) уходят в Англию, а то, что остается им из богатств, заключено в бумаге (то есть в бумажных деньгах)».

Тем не менее, считает Бродель, вполне определенно Аме­рика рано оказалась в соперницах Англии. Процветание ко­лоний шло в ущерб процветанию острова и причиняло бес­покойство купеческим состояниям Лондона. Что и вызывало раздражение и малоэффективные репрессивные меры.

В 1766 году Гросс.ли писал: «Англия ныне создаст бес­полезные законы, дабы стеснить и ограничить промышленность своих колонистов. Она приглушает болезнь, а не исцеля­ет ее». Она «в такой торговле — экономичной и постро­енной па реэкспорте — теряет на таможенных пошлинах, складских издержках и комиссионных и часть оплаты труда в своих плаваниях. И в случае прямого возврата в оные колонии (что ныне всего более принято) разве навигато­ры, особливо Бостона и Филадельфии, где мореплаванием занято более 1500 кораблей, не снабжают не только свои колонии, но также и все прочие английские колонии евро­пейскими товарами, погруженными в иностранных портах? А сие не может не нанести громадного ущерба как коммерции Англии, так и ее финансам».

Конечно же, между колониями и метрополией возни­кали и другие конфликты, и, может быть, оккупация анг­личанами французской Канады в 1762 году, узаконенное на следующий год по условиям Парижского договора, ус­корило ход дел, обеспечив английским колониям безопасность на их северной границе. Они больше не нуждались в по­мощи.

В 1763 году победоносная Англия и побежденная Фран­ция, обе повели себя, как отмечает Фернан Бродель, не­ожиданным образом.

Англия предпочла бы Канаде (отобранной у Франции) и Флориде (которую уступила ей Испания) обладание Сан-

Доминго. Но плантаторы Ямайки оставались к этому глу­хи. Они отказывались делить с другими английский сахарный рынок, который был их заповедным угодьем.

Их упорство вкупе с сопротивлением Франции, желавшей сохранить Сан-Доминго, царицу сахаропроизводящих ост­ровов, привело к тому, что «снежные арпаны» (арпан — старинная мера площади, равная 0,422 га) Канады отошли

к Англии.

О

Гарвардский колледж. Гравюра В. Бэрджеса 1725 г.

днако есть неопро­вержимое доказательст­во английских вожделе­ний, устремленных к Сан-Доминго. Когда в 1793 году война с Фран­цией возобновится, анг­личане потеряют шесть лет на дорогостоящие и безрезультатные экспе­диции ради овладения островом.

«Секрет английского бессилия на протяжении этих первых шести лет

войны (1793— 1799 гг.) заключен в этих двух роковых сло­вах — Сан-Доминго», — писал Е.Вильямс.

Во всяком случае сразу же после заключения Париж­ского мира (1763 год) напряженность между колониями и Англией стала нарастать. Последняя хотела «образумить» колонии, заставить их нести какую-то часть огромных рас­ходов на только что завершившуюся войну.

Колонии же в 1765 году дойдут до того, что организуют бойкот английских товаров, совершив настоящее престу­пление оскорбления величества.

Все это было настолько ясно, подчеркивает Бродель, что в октябре 1768 года голландские банкиры «опасают­ся», что ежели отношения между Англией и ее колония­ми испортятся, то как бы из сего не воспоследовали бан­кротства, коих воздействие эта страна (Голландия) могла бы ощутить».

Аккариан де Серионн с 1766 года видел, как поднималась «американская империя». «Новой Англии, — писал он, — надлежит более опасаться нежели старой в том, что каса­ется утраты испанских колоний...» Да, это империя «неза­висимая от Европы», империя, писал он несколько лет спустя,

которая «в весьма близком будущем будет угрожать бла­госостоянию в особенности Англии, Испании, Франции, Пор­тугалии п Голландии».

Иначе говоря, уже заметны были первые признаки по­явления в будущем кандидатуры Соединенных Штатов Аме­рики-па господство над европейской миро-экономикой.

И это как раз то, что в открытую говорил французский полномочный министр в Джорджтауне, правда, тридцатью годами позднее: «Я нахожу положение Англии относительно Соединенных Штатов совершенно сходным с положением, в каком первая держава (то есть Англия) пребывала отно­сительно Голландии в конце XVII века, когда последняя, истощенная затратами и долгами, увидела, как ее торго­вое влияние переходит в руки соперника, каковой и родился- то, так сказать, из торговли».