От Лютера до наших дней

Возможна ли наука или философия без полемики, без публичных дискуссий и обсуждений? Не надо и доказывать, что невозможна. А возможны ли у нас подлинные научные дискуссии? Вот на этом стоит остановиться.

Не так давно, перелистывая сборник работ Эразма Роттердамского⁷, автор случайно натолкнулся на следующие цифровые данные, глубоко поразившие его воображение. Книга Эразма «Диатриба, или рассужде­ние о свободе воли» вышла в свет в сентябре 1524 г. Лютер долго ко­леблется, вступать ему в полемику или нет, но через год принимает по­ложительное решение и где-то между 11 и 18 ноября 1525 г. заканчива­ет довольно толстую рукопись «О рабстве воли». Фантастика, но в де­кабре того же года книга выходит из печати на латинском языке, а в январе 1526 г. уже появляется ее немецкий перевод. Читатель может мне не поверить, но в феврале того же 1526 г. выходит в свет ответ Эразма Роттердамского «Гипераспистес I».

И это происходит на заре развития книгопечатания, это XVI в. Другое дело у нас: книгу надо запланировать лет за пять; потом пос­ле написания она будет два, а то и три года лежать в издательстве...

Автор может поделиться собственным опытом: одна из его статей, сдан­ная в печать осенью 1975 г., вышла в свет в 1984 г. «То, что я с не­которым опозданием отвечаю на твою Диатрибу о свободной воле, дос­точтимый Эразм,— пишет Лютер,— произошло против всеобщего ожида­ния...»⁸. Ничего себе опоздал! Время что ли в XVI в. измеряли иначе? Какая уж тут полемика, если автор успеет три раза изменить свои точ­ки зрения, пока я ему отвечу, если мне самому уже и жизни не хватит, чтобы дождаться ответного полемического удара. Может, надо возвра­щаться к эпистолярному жанру? Но ведь и письма при всей современной технике стали порой ходить медленнее, чем в те далекие времена, когда их возили на лошадях.

Но дело, конечно, не только в технических или организационных трудностях. Суть, вероятно, в том, что в нашем сообществе разрушены исходные традиции нормальной научной полемики. Да, дискуссии суще­ствуют, но нередко на уровне ритуальном, об этом мы уже говорили. Но такое ритуальное их бытие только подчеркивает невозможность подлин­ного столкновения мнений. Причин здесь достаточно. В частности, дале­ко не стерлись в памяти тяжелые времена охоты на ведьм, наклеивания ярлыков, идеологического охаивания... «Бойся прежде всего идеологи­ческих обвинений! — учил меня один из моих наставников — Тот, кто против тебя их выдвинул, всегда в выигрыше, ибо ты вынужден перей­ти на позицию защиты!» Вот он, тяжкий опыт времени! Какая уж тут полемика, если в запасе у противника всегда есть запрещенный прием! И этот прием будет действовать безошибочно, разлагать научное сооб­щество до тех пор, пока существуют у нас идеологические табу.

Пришла эпоха гласности, но старый опыт живет, и не секрет, что многие из нас до сих пор ведут себя, как волки, не раз попадавшие в капкан. Да, теперь вроде бы капканов не ставят. А вдруг? И вот все говорят о перестройке, о новом мышлении, все захлебываются новой ин­формацией..., а поймаешь взгляд философской аудитории и видишь: за­таился у многих в глазах этакий тлеющий огонек умудренного опытом понимания. Долго, очень долго будем мы еще сталкиваться с необыкно­венной живучестью социальных эстафет, которые как волны катятся из прошлых времен.

Но дело опять-таки не только в запрещенных приемах, а в том глобальном отношении к критике, которая закрепилась и живет у нас на уровне менталитета. В памяти всплывает конкретный разговор. Пару лет тому назад один из моих знакомых опубликовал статью, с которой я был категорически не согласен. «Как ты отнесешься к тому, что я выступлю в печати с критикой?» — спрашиваю я при встрече. «Хорошо отнесусь,— отвечает он,— но ты уверен, что твоя статья не будет пос­ледней?» «В каком смысле?» «А вот так: твою статью журнал напечата­ет, а мою ответную уже нет, и получится, что твоя статья — это приго­вор журнала». Тут, разумеется, я ничего не мог гарантировать. «А тогда учти,— сказал мой знакомый,— что у меня сейчас не очень хорошие от­ношения на работе». Вот вам и полемика! Я не хочу сказать ничего плохого о своем собеседнике, разговор характеризует не его, а ту обста­новку, которая много лет царит в нашем сообществе.

А вот еще один разговор на этот раз не с философом, а с географом. «В западной географии,— говорит он,— сейчас много новых поисковых направлений. Мы не можем себе позволить этим заниматься...» «Почему" — удивляюсь я. «Им хорошо! — говорит географ,— Они ищут, про­буют, заходят в тупик, возвращаются обратно... А мне что потом делать? Признать ошибки и уходить с работы?» Это уже очень серьезно! Оказы­вается, что отсутствие нормальной научной критики означает полную незащищенность от критики. Более того, оказывается, если верить Его Величеству, что ученый в этих условиях просто теряет право на ошиб­ку. Какое же это научное сообщество, если невозможен смелый творче­ский поиск! Нет, хорошо жилось Лютеру и Эразму Роттердамскому!

И понятно теперь, откуда у нас такая боязнь абсолютизаций, откуда этот лозунг: «Не надо абсолютизировать!» Это для безопасности. У нас даже выработался особый стиль мышления: «С одной стороны, ... но с другой стороны...» Если, конечно, это можно назвать мышлением. А между тем абсолютизировать надо, даже необходимо. Ученый обязан идти до конца в развитии той или иной идеи, он должен выявить все ее потенции. И если избранный путь оказывается тупиковым, его долг по­казать это с полной убедительностью. А взгляните на основную массу нашей литературы: к большинству авторов просто невозможно придрать­ся,—так много оговорок они делают, так старательно прячут свою основную мысль, столь неопределенно ее формулируют. Отсутствие нор­мальных дискуссий, несомненно, влияет на характер мышления. Но знаем ли мы, насколько глубоко это влияние?