«Без бумажки ты—букашка»...

В начале прошлого года автору пришлось выступать перед группой аспирантов-философов. Речь шла об актуальных проблемах современной теории познания. Доклад заинтересовал слушателей, было много вопро­сов, а потом один из аспирантов неожиданно подвел итог: «Проблемы-то интересные, да нам диссертации надо защищать».

Может быть, этот частный эпизод, взятый сам по себе, и не покажет­ся очень значительным. Но это не так, если его рассмотреть в контексте огромного количества аналогичных событий, разговоров, мнений. Все это многообразие невозможно зафиксировать, здесь надо верить нашему «гра­дуснику», верить «усредняющему» миллиарды столкновений столбику ртути.

Еще в середине 60-х годов директор института, в котором работал автор в качестве младшего научного сотрудника, любил повторять: «Без бумажки ты—букашка, а с бумажкой—человек». Это говорилось тем, кто еще не защитил кандидатскую диссертацию, говорилось для того, чтобы подогнать, нацелить на защиту. Никого не удивляло, что упор при этом делался на мотивы отнюдь не научные. Это никому не резало слух, ни наставнику, ни его слушателям.

Да и могло ли быть иначе? В нашем научном сообществе давно бытует мнение: раньше надо защититься, а уже потом заниматься наукой. Автор слышал это поучение множество раз, как в адрес других людей, так и в свой собственный. Оно касалось как кандидатских, так и докторских диссертаций, а исходило из уст людей иногда очень и очень уважаемых. Вот один такой разговор, который случайно всплывает в памяти. «Когда ты будешь защищать докторскую?» «Вот решу проблему, и буду защищать». «Это неправильно! Ты раньше защити, а потом будешь спокойно заниматься своими проблемами!» Диссертация таким образом резко противопоставляется научной работе, раньше дис­сертация, а потом наука; раньше надо обеспечить себя материально, а потом спокойно работать. Вот и получается: «Проблемы-то интересные, да нам диссертации надо защищать!» Звучит это так: «Вы нам про науку рассказываете, а мы аспиранты, нам не до науки!» Парадоксаль­но, но факт!

А когда же тогда наукой заниматься? Раньше три года на кандидат­скую, потом лет пять, а то и больше, на докторскую, а там и годы про­шли, да и привычных стимулов нет. Откуда эти стимулы появятся, если человек 8—10 лет был ориентирован не столько на решение проблем, сколько на карьеру. У него уже инерция — стать профессором, заведо­вать кафедрой, лабораторией, стать директором... Иллюзия, что можно на несколько лет изменить научным устремлениям ради совсем других и противоположных науке целей, а потом вдруг неожиданно перестроиться. Представьте себе, что юному музыканту говорят: ты раньше побренчи на расстроенном пианино в каком-нибудь кабаке, а потом уже будешь становиться Рихтером.

Его Величество Менталитет

Но не борется ли автор с ветряными мельницами по примеру небез­ызвестного рыцаря Дон Кихота Ламанчского? Да, есть отдельные выска­зывания, есть отдельные мнения, есть в науке отдельные карьеристы... Но не это же лицо нашей философии! Увы, «градусник» свидетельствует, что все не так просто. Перед нами не случайные мнения, не отдельные оговорки. Во всем этом проявляется что-то скрытое, но мощное, что-то гораздо более значительное, чем позиции отдельных людей.

Это таинственное нечто уже давно - получило свое имя у историков культуры, его именуют «менталитет». Это то, что полностью не выска­зано, не сформулировано, не осознано, но существует и определяет отно­шение человека к миру. Оно существует на уровне образцов поведения, образцов выбора, на уровне отдельных оценок и предпочтений, которые, не оставаясь гласом вопиющего в пустыне, подхватываются другими людьми и формируют незаметно их сознание. Это некоторая традиция, которая подобно мощному потоку увлекает людей и незаметно заставляет их делать и говорить то, что делают и говорят другие, создавая при этом иллюзию естественности и безусловности собственного поведения.

Отдельный человек чаще всего не в силах этому противостоять. Его бессилие даже возводится в принцип. «Нельзя жить в обществе и быть свободным от общества!»—сказал автору один уважаемый наш философ в контексте разговора о защите докторской диссертации. Речь шла опять-таки о том, что надо раньше защищать, а потом уже решать проблемы. Противоположная позиция представлялась говорящему наивной, нереа­листической, бесперспективной, если хотите, позицией Дон Кихота. Нет, Дон Кихот не тот, кто придает глобальное значение отдельным оговор­кам и частным мнениям, Дон Кихот — это тот, кто этого глобального значения не замечает. Он не замечает мощного потока, хотя вот-вот уйдет в него с головой.

«Менталитет» - это только одно из возможных названий. С мощной силой нигде четко не высказанных, не сформулированных, но действую­щих социальных традиций мы сталкиваемся повсеместно. «Традиция,— писал Энгельс,— является могучей силой не только в католической церк­ви, но и в естествознании»¹. Но, встречаясь с этой силой в разных си­туациях, образно говоря, в разных «гостиных», мы далеко не всегда осознаем, что имеем дело с одной и той же персоной. В одних «гости­ных» ее именуют неявным знанием, в других— парадигмой, в третьих она выступает в поэтическом обличье идейной пыльцы. «Иногда мне кажется,— признался Фолкнер в одном из интервью,— что в воздухе носится своего рода идейная пыльца, которая оплодотворяет близкие по складу умы здесь и там без какого-либо прямого контакта между ними»². «Пыльца» — это очень нежный образ. Но такая пыльца летит, летит, и на ее пути вырастает лес.

Фундаментальный механизм жизни традиций — это социальные эста­феты, то есть воспроизведение деятельности и поведения по непосредст­венно заданным образцам. Образец — это не безобидная вещь. Еще Дик­кенс отмечал, что публичная смертная казнь не уменьшает, а увеличи­вает количество преступлений, ибо являет собой образец убийства чело­века человеком. Вот такова сила образца! Казалось бы, семантика казни многократно разъяснена и должна быть достаточно очевидной: это нака­зание, устрашение, это должно отвратить от повторений... Не тут-то было! Образец задан, он требует воспроизведения, и его воспро­изводят. Социальные эстафеты, точно волны, катятся от поколения к по­колению, неуклонно определяя нашу культуру, науку, повседневную жизнь.

Возьмем для примера хотя бы наш язык или, точнее, речь. Гово­рим ли мы по каким-либо правилам? Казалось бы, да, ибо эти правила можно даже сформулировать в виде грамматики языка. Но знает ли эти правила носитель языка, тот, для кого данный язык является родным? Конечно, имплицитно эти правила как бы присутствуют в его речи, при явном отклонении от них его ухо чувствует диссонанс. Он может испра­вить плохо построенную фразу и заменить ее правильной. Но попросите носителя языка сформулировать правила грамматики, и вы легко убеди­тесь, что он не может этого сделать. Никаких правил у него нет, он дей­ствует в рамках социальных эстафет, им движет языковая среда, которая с первых лет жизни поставляет ему образцы речевой деятельности.

Менталитет — это столь же мощная сила, как и «правила» языка. И если вы попытаетесь уклониться от этих правил, вас тут же поправят. Именно это и имел в виду мой авторитетный наставник, говоря, что нельзя жить в обществе и быть свободным от общества. Главная цель — защита диссертации, а если ты поступаешь противоположным образом, то это то же самое, что неправильно построенная фраза. Тебя поправят, тебя не поймут, упорствуя, ты будешь выглядеть чудаком, белой воро­ной, окружающие будут пожимать плечами...

Вот и аспиранты после моего доклада о проблемах теории познания тоже пожали плечами: «Проблемы-то интересные, да нам диссерта­ции защищать надо!» В свете всего сказанного это выглядит не так уж и безобидно. Это выступил не один человек, это выглянуло из-за его спины нечто гораздо более мощное и значительное—Его Величество Менталитет. Не видеть этого — то же самое, что не замечать актеров в кукольном театре. Фактически меня поправили: «Говорили вы интересно, но только язык у вас не тот, так уже не говорят в нашем сообществе». Спорить бессмысленно. Разве можно спорить с носителем языка! Возникает только вопрос: является ли сообщество, где говорят на таком языке, научным? Мы вернемся еще к этому вопросу. А сейчас посмотрим, какой же «лес» может вырасти на пути этой отнюдь не столь уж безо­бидной идейной «пыльцы».