Лекция 8

ПЛАН

1. Ранние работы по теории перевода в России.

2. Теория непереводимости и ее опроверже­ние.

3. Перевод как искусство и как объект научного исследования. Многогранность и сложность переводческой деятельности.

4. Ведущая роль языкознания в переводческих исследованиях. Изучение перевода методами других наук.

5. Повышенные требования к точности перевода информативных текстов.

6. Специализация и технизация переводимых текстов, их тематическое, языковое и стилистическое разнообразие.

7. Проблема специализации переводчика.

8. Использование канонических переводов.

1. Ранние работы по теории перевода в России.

План

2. Теория непереводимости и ее опроверже­ние.

План

3. Перевод как искусство и как объект научного исследования. Многогранность и сложность переводческой деятельности.

ГАРБОВСКИЙ С. 350-358

План

1. 2 аспекта перевода

2. Перевод– это искусство в узком или в широком смысле

3. понятие художественного образа в философии

4. Переводческий эквивалент

5. Онтологи­ческий, семиотический, гносеологический и эстетический аспекты категории художественного образа.

2 аспекта перевода

Выявление сущностных сторон перевода как деятельности предполагает обращение прежде всего к двум его аспектам, а именно: а) перевод — это вид двуязычной речевой деятельности и б) перевод — это искусство. Что же сближает его с ис­кусством, что позволяет многим мастерам перевода заявлять: пе­ревод — это искусство.

Искусство предстает как группа разновидностей человеческой деятельности, объединяемых в силу того, что они являются специ­фическими художественно-образными формами воспроизведения действительности. В более широком плане искусством называют любую деятельность, если она совершается умело, «искусно» в технологическом, а иногда и в эстетическом смысле.

Перевод– это искусство в узком или в широком смысле

Определение перевода как искусства вызывает новый вопрос: искусства в узком или в широком смысле? Можно, видимо, пой­ти по второму пути и рассматривать перевод в более широком смысле, как умело совершаемую деятельность. Однако в этом случае мы вряд ли продвинемся в понимании сущности перевод­ческой деятельности. Во-первых, искусство в этом значении не имеет сколько-нибудь отчетливо выраженных сущностных категорий, на которые можно опереться в определении перевода. Во-вторых, «умелая» и «искусная» — это суть категории субъективно-веночные. Они не могут быть положены в основу определения понятия. В самом деле, один и тот же перевод может рассматриваться разными лицами как более или как менее искусный. Хорошо известно также, что представления об «искусности» перевода на протяжении многих столетий неоднократно менялись. Но при этом сущность переводческой деятельности оставалась неизменной. Попробуем взглянуть на перевод как на искусство в узком смысле слова, т.е. как на деятельность, в основе которой лежит ху­дожественно-образная форма воспроизведения действительности. Первое, что сближает перевод с разными видами искусства, это именно его вторичный характер. Как и любой другой вид искус­ства, перевод воспроизводит действительность, т.е. некую дан­ность, существовавшую до начала этой деятельности. Иначе гово­ря, продукт переводческой деятельности, как и любого другого вида искусства, — это продукт индивидуального отражения не­коего объекта действительности. В этом еще одно, и весьма су­щественное, отличие понятия перевода от понятия искусства в широком плане, так как в результате «искусной» деятельности могут создаваться первичные объекты, не являющиеся воспроизведением действительности.

Центральной категорией искусства в узком смысле слова яв­ляется понятие художественного образа. На первый взгляд, именно эта категория и не позволяет рассматривать перевод как искусст­во, ведь говоря о переводе, мы имеем в виду не только художе­ственный перевод, которому не чужды все категории литератур­ного творчества, в том числе и категория художественного образа, но другие разновидности перевода, как тематические (научный, технический, общественно-политический и т.п.), так и формаль­ные (например, разные формы устного перевода).

Понятие художественного образа в философии

В философии понятие художественного образа определяется как всеобщая категория художественного творчества, средство и форма освоения жизни искусством. Если она всеобщая, то должна распространяться и на переводческую деятельность, в противном случае перевод не может быть определен как искусство в узком смысле слова и выражение «перевод — искусство» окажется лишь пустой, лишенной содержания фразой, уводящей от истинной сущности рассматриваемого нами объекта.

В то же время категория художественного образа никогда не являлась категорией теории перевода. Если о художественном образе и говорили, то исключительно тогда, когда речь шла о худо­жественном переводе, и лишь по поводу того, насколько удалось переводчику сохранить систему художественных образов автора оригинала.

Поэтому правильнее было бы выделить центральную катего­рию перевода и посмотреть, насколько ее структура совпадает или не совпадает со структурой художественного образа. Совпа­дение, или во всяком случае близость, структур той и другой ка­тегории позволили бы нам считать переводческую деятельность одним из видов искусств.

Переводческий эквивалент

Центральной категорией перевода как деятельности является, на мой взгляд, категория переводческого эквивалента. Действи­тельно, какую бы проблему перевода мы ни взяли, в конечном итоге она сводится к категории переводческого эквивалента. По­нятие образа в философии и искусстве предполагает прежде всего его вторичность. Образ — это отражение, будь то результат позна­вательной деятельности человека или обобщенное художественное представление действительности. Образ повторяет в той или иной форме то, что существует помимо него и исторически предше­ствует ему.

Переводческий эквивалент также является вторичным по от­ношению к тексту оригинала. По определению, эквивалентным является то, что равнозначно другому, полностью его заменяет. Заменять же можно только то, что существует помимо замещаю­щего объекта и исторически до него. Следовательно, и понятие образа, и понятие эквивалента соотносятся с вторичными объек­тами, замещающими некоторые первичные. Существенное отли­чие понятия «эквивалент» от понятия «образ» состоит в том, что эквивалент претендует на полную равнозначную замену первич­ного объекта, понятие же образа, напротив, всегда предполагает некоторую субъективность воспроизведения, поэтому не может претендовать на равнозначность по отношению к замещаемому объекту. Однако вся история перевода показывает, что в действи­тельности переводческие эквиваленты никогда, точнее почти ни­когда, не бывают равнозначной заменой форм оригинала. Они субъективны в той же степени, что и образы в искусстве и в по­знавательной деятельности человека.

Онтологи­ческий, семиотический, гносеологический и эстетический аспекты категории художественного образа.

Рассмотрим структуру категории художественного образа как философского понятия и попытаемся определить, что в ней об­щего с категорией переводческого эквивалента.

Категория художественного образа включает в себя онтологи­ческий, семиотический, гносеологический и эстетический аспекты.

Онтологический аспект художественного образа состоит в том, что он представляет собой факт идеального бытия, облеченного в вещественную основу, не совпадающую с вещественной основой воспроизводимого объекта реальной действительности. В самом деле, мрамор не есть живая плоть, а рассказ о событии не есть само событие. Онтологический аспект представляется нам чрезвы­чайно важным для понимания сущности перевода и переводческо­го эквивалента. Перевод, равно как живопись, музыка, литература, в известной степени также представляет собой идеальное бытие, облеченное в вещественную основу, не совпадающую с веще­ственной основой воспроизводимого объекта: переводческие эк­виваленты вещественны, но они есть не что иное, как материаль­ное обличие идеального бытия, каковым является психическая деятельность переводчика. Они также не совпадают по форме с воспроизводимыми объектами — знаками текста оригинала. Наи­более очевидными случаями несовпадения являются такие разно­видности перевода, как устно-письменный или письменно-уст­ный (например, субтитры кинофильмов или устный перевод «с листа»), когда оригинал, предстающий в качестве объекта воспро­изведения, не совпадает по своей вещественной основе с воспро­изведенным объектом, т.е. текстом перевода. Но даже если тексты оригинала и перевода и совпадают по форме, они остаются раз­личными по своей вещественной основе. В основе различия — несовпадения графических или фонетических форм речевых про­изведений.

В онтологическом аспекте перевод не отличается от других ви­дов искусства. Глядя на мраморную статую, нередко восклицают: «Как живая!»; глядя на пейзаж или на натюрморт — «Как настоя­щие!» Слушая музыку, слышат, как щебечут птицы или шелестят листья, как страдают или радуются люди. Читая книгу, думают: «Как в жизни^!» Именно эти как и подчеркивают онтологическую сущность искусства как идеального бытия, облеченного в иную вещественную оболочку, нежели объекты реальной действитель­ности. Но если мы вспомним историю перевода, то увидим, что на протяжении веков в качестве идеала перевода возникало тре­бование: переводчик должен писать так, как написал бы автор, если бы творил на языке перевода. Не является ли это еще одним подтверждением близости перевода другим видам искусства в он­тологическом аспекте?

В семиотическом аспекте художественный образ есть знак, т.е. средство смысловой коммуникации в рамках данной культуры. Близость перевода другим видам искусств в семиотическом ас­пекте очевидна. Если художественный образ является знаком, т.е. вещественным элементом, в котором зашифрована информация о каком-либо фрагменте действительности, то и избранный переводчиком эквивалент также является знаком, в котором зашиф­рована информация о том объекте действительности, каким явля­ется оригинал. Следует обратить внимание на одну из важнейших черт перевода, которая нередко упускается из вида и которая ле­жит в основе множества заблуждений как теоретического, так и практического плана: нередко полагают, что переводчик воссоз­дает реальность, описанную в оригинале. Но переводчик не вос­производит вторично действительность, уже воспроизведенную однажды автором оригинала, он воспроизводит систему смыслов, заключенную в оригинале, средствами иной семиотической сис­темы, точнее, если признать одной семиотической системой че­ловеческий язык в целом в противопоставлении другим знаковым системам, средствами иного семиотического варианта для иной культуры, для адресата, владеющего иным культурным кодом.

В гносеологическом аспекте художественный образ есть вымы­сел, т.е. категория, близкая той, что в теории познания называется допущением. Художественный образ является допущением, т.е. гипотезой, в силу своей идеальности и воображаемое™. Таким же допущением, характеризующимся идеальностью и воображаемостью, является и переводческий эквивалент. Действительно, эквивалентность переведенного текста является идеальной и во­ображаемой. Можно сравнить живописные полотна, написанные разными художниками с одной и той же точки (замечательные примеры для таких сравнений представляет экспозиция картин с морскими сюжетами в музее Орсе в Париже), и переводы одного произведения, выполненные разными мастерами. В сравнении переводов идеальность и воображаемость переводческих эквива­лентов демонстрируется с не меньшей очевидностью, чем при сравнении картин, написанных разными художниками с одной точки. В самом деле, в основе переводческой деятельности лежит индивидуальное восприятие текста оригинала и его субъективная способность вообразить, выбрать то, что представляется ему эк­вивалентным. Полных однозначных соответствий в любой паре языков не так уж много, большинство же переводческих эквива­лентов — не более чем допущение.

Считается, что художественный образ является допущением особого рода, внушаемым автором художественного произведе­ния с максимальной убедительностью. Так же можно охарактери­зовать и переводческий эквивалент. Переводчик всегда стремится убедить читателя в том, что выбранный им эквивалент и есть максимально точное отражение того, что содержится в тексте ори­гинала.

В собственно эстетическом аспекте художественный образ «пред­ставляется организмом, в котором нет ничего случайного и меха­нически служебного и который прекрасен благодаря совершенно­му единству и конечной осмысленности своих частей»¹. Данное определение полностью соответствует нашим представлениям о переводческом эквиваленте. В самом деле, переводческий эквива­лент не может быть ни случайным, ни механически служебным. В оппозиции случайного и служебного отражается суть перевод­ческих дискуссий двух тысячелетий, а именно дискуссий о воль­ном и буквальном в переводе, т.е. о вольном выборе случайного эквивалента и механическом, служебном следовании букве ориги­нала. Стремление к совершенному единству и конечной осмыс­ленности также обращает нас к извечным проблемам перевода, к поиску таких эквивалентов, которые при совершенстве и закон­ченности языковой формы обладали бы всей полнотой смысла. Об этом писали древние мастера слова, в частности Цицерон и св. Иероним, этому были посвящены многие трактаты эпохи Возрождения (Л. Бруни, Э. Доле, Ж. Дю Белле и др), об этом продолжают писать многие переводчики нашего времени. Худо­жественный образ объективен в качестве идеального предмета, субъективен в качестве допущения и коммуникативен (межсубъектен) в качестве знака. Переводческий эквивалент обладает теми же свойствами. Он вполне объективен как данность, существую­щая в переведенном тексте; он субъективен как выбор конкретной личности, переводчика; он коммуникативен как знак, позволяю­щий установить диалогическую связь с адресатом перевода.

Внутреннее строение художественного образа различно в раз­ных видах искусств. Оно зависит от материала, пространствен­ных, временных и других характеристик художественной деятель­ности. С известной степенью огрубления все структурные типы художественных образов могут быть сведены в две группы: те, что построены по принципу репрезентативного отбора, когда рекон­струкция объекта действительности предполагает воспроизведение одних его признаков и исключение других, и те, что построены по принципу ассоциативного сопряжения, когда сущность реконст­руируемого объекта передается в виде символа. Если попытаться перенести эту градацию на категорию переводческого эквивален­та, то придется признать, что переводческий эквивалент удобно располагается в обеих группах. В самом деле, в большинстве слу­чаев переводческий эквивалент выбирается по принципу репре­зентативного отбора. Структура переводческого эквивалента, по­добно структуре художественного образа, зависит от материала, т.е. от вещественной основы его бытия. Естественно, что в пере­воде в качестве материала выступает язык перевода, или, как его принято называть в теоретических трудах по переводу, переводящий язык. Но структура каждого естественного языка такова, что она никогда не может полностью покрывать собой структуру дру­гого естественного языка. Асимметрия выразительных способно­стей (семантических, формальных, функциональных, стилисти­ческих и др.) языка перевода как вещественной основы перевода и языка оригинала как вещественной основы воспроизводимого объекта действительности в любой паре языков столь значитель­на, что переводческий эквивалент неизбежно выбирается по принципу репрезентативного отбора. Он способен отражать лишь некоторые из признаков первичного объекта.

Отражением репре­зентативного отбора эквивалентов может служить так называемая семантическая модель перевода. Иногда переводческий эквива­лент имеет иную структуру, так как строится по принципу ассо­циативного сопряжения. В этом случае у избранного эквивалента нет никаких видимых соответствий с воспроизводимым объектом действительности, но он способен вызвать у адресата те же эмо­ции, ту же реакцию, что и сам воспроизводимый объект.

Эквива­ленты такого типа нашли свое достаточно полное представление и теоретическое обоснование главным образом в модели динами­ческой эквивалентности перевода.

Мы попытались установить связь между основными катего­риями искусства, с одной стороны, и перевода — с другой, а именно между категорией художественного образа и категорией переводческого эквивалента. Структура этих категорий в самых различных аспектах весьма близка. Это позволяет предположить, что переводческая деятельность не так уж далека от искусства.

Но к какому виду искусства ближе перевод? B.C. Виноградов, определяя сущность перевода как деятельности и его подобие ис­кусству, отмечает: «Нужно согласиться с мыслью, что перевод — это особый, своеобразный и самостоятельный вид словесного искус­ства. Это искусство "вторичное", искусство "перевыражения" ори­гинала в материале другого языка. Переводческое искусство, на первый взгляд, похоже на исполнительское искусство музыканта, актера, чтеца тем, что оно репродуцирует существующее художе­ственное произведение, а не создает нечто абсолютно оригиналь­ное, тем, что творческая свобода переводчика ограничена под­линником. Но сходство на этом и кончается. В остальном пере­вод резко отличается от любого вида исполнительского искусства и составляет особую разновидность художественно-творческой деятельности, своеобразную форму "вторичного" художественно­го творчества».

Перевод действительно является искусством перевыражения, но он не «вторичное искусство». Переводчик не репродуцирует подобно копиисту уже существующее речевое произведение. Он действительно ограничен в известной степени рамками ориги­нального речевого произведения. Но искусство его не в том, что­бы повторить нечто уже созданное. Его искусство в том, чтобы создать новое произведение в иной семиотической системе, для иной культурной среды, иногда и для иной эпохи. Перевод рече­вого произведения с одного языка на другой — это такой же творческий процесс, как постановка кинофильмов и спектаклей, создание опер и балетов по литературным произведениям, живо­пись на библейские и другие литературные сюжеты и многие другие виды межсемиотического перевода.

Являясь творческой деятельностью, сближающей его с искус­ством, перевод тем не менее всецело опирается на научные зна­ния, на теорию, которая изучает закономерности переводческих решений и пытается отделить возможное от невозможного, вер­ное от ошибочного. Ж. Мунен сравнивал перевод с медициной. Подобно медицине перевод, конечно же, является искусством, но искусством, основанным на науке.

4. Ведущая роль языкознания в переводческих исследованиях. Изучение перевода методами других наук (ДОБ.ИНФ).

Тюленев с.80-87

ПЛАН

1. Многоаспектность перевода как вида деятельности

2. Фонетика и переводоведение

3. Семантика и переводоведение

4. Контрастивная лингвистика и переводоведение

5. Теория перевода и социолингвистика

Многоаспектность перевода как вида деятельности

Выше уже упоминалось, что одним из отличительных качеств процесса перевода является его многоаспектность. Перевод — это такой вид коммуникации, который осуществляется с помощью языка (точнее двух языков или более), но этим процесс перевода далеко не исчерпывается. Для его эффективного осуществления следует учитывать особенности общения, связанные с культурой взаимодействующих людей или народов. Кроме того, в процесс перевода вовлечены переводящий и переводимый, адресат перевода, разные люди, играющие разные роли и по-разному себя ведущие в данном процессе. Это выводит нас на различные проблемы психофизиологического, социологического, этического порядка. А раз такова особенность процесса межьязыкового общения при посредстве перевода, то наука, его изучающая, должна все это учитывать. Иначе она неправомерно упростила бы сами объект и предмет своего исследования. Вот почему переводоведение представляет собой научное направление, находящееся в тесной связи с целым рядом смежных с ним научных дисциплин. Прежде всего с умными дисциплинами филологического цикла. Кратко обрисуем точки его соприкосновения с некоторыми из них, не претендуя, впрочем на полноту освещения этого сложного и многогранного вопроса. Переводоведение связано с лингвистическими (шире — филологическими) дисциплинами, изучающими язык и те или иные языковые ярусы в рамках какого-либо одного языка, а также изучающими два языка или более. С некоторыми из этих дисциплин оно связано теснее, т.е. у них больше общих научных проблем, с другими таких проблем меньше, а значит, меньше и точек пересечения (например, с фонети­кой). К помощи некоторых дисциплин переводоведение прибегает при решении стоящих перед ним прикладных задач, например в процессе разработки частной теории перевода в конкретных парах языков или изучения тех или иных вопросов специальной теории перевода, касаясь таким образом конкретных разновидностей последнего. Обращение переводоведения к другим лингвистическим дисциплинам способству­ет решению более фундаментальных, общетеоретических проблем межъязыковой коммуникации с помощью перевода.

Фонетика и переводоведение

Рассмотрим несколько примеров взаимодействия некоторых разделов филологии (языкознания и литературоведения) и переводоведения.

Фонетика — это раздел языкознания, который изучает речь как реализацию языка в ее физическом, акустико-артикуляционном аспекте.

В фонетическом инвентаре языка различают два уровня единиц — сегментный и суперсегментный (или просодический). К сегмент­ному уровню относятся конкретные звуки и звуковые комплексы речи, служащие «кирпичиками», из которых складывается речь.

К суперсегментному уровню относят все, что превышает уро­вень минимальных языковых единиц. На суперсегментном уровне вы­деляют такие важные параметры речепроизводства, как различные ин­тонационные контуры, ударение, ритм, громкость, темп, паузация и т. п.

В рамках переводоведения вопросы фонетики занимают подчинен­ное положение, поскольку переводятся не отдельные звуки или просо­дические компоненты речи, а целые и цельные тексты и смыслы. По­этому междисциплинарная связь фонетики и переводоведения носит ограниченный характер и затрагивает в основном устный перевод или перевод текстов, предназначенных для устного воспроизведения.

К таким типам переводных текстов относятся тексты театральных Пьес и речь персонажей в фильмах, либретто и тексты вокальной и во­кально-симфонической музыки, литургические тексты, речи выступ­лений и доклады, а также звучащие фрагменты рекламных текстов. В определенной степени вопросы звучания учитываются при переводе поэзии и ориентированной на особые произносительные эффекты Художественной прозы.

При переводе всех таких текстов приходится учитывать как сег­ментный, так и суперсегментый уровень. Например, диалог какого-либо фильма под синхронный дубляж следует переводить не просто правильно (соблюдая все межъязыковые соответствия, передавая все реалии и т.п.)- Нужно переводить с учетом удобочитаемости текста, следить за тем, чтобы длина фраз перевода совпадала с длиной фраз оригинала, а паузы в переводе были там же, где и в оригинале, и т.д.

Семантика и переводоведение.

Семантика как раздел языкознания изучает значения слов, предложений, целых текстов. Вопрос о том, что значит то или иное слово, словосочетание, предложение, текст, является одним из самых важных вопросов и в переводоведении.

Структурные исследования в семантике показали, что слова в язы­ке организованы в определенную структуру, или систему. Во-первых, они могут быть соотнесены друг с другом парадигматически. Иначе го­воря, слова могут быть сформированы в группы на основе сходства или оппозиции и потому быть связанными между собой отношениями синонимии, антонимии, паронимии, систем словоформ одной лексе­мы. Наконец, они могут образовывать целые семантические поля.

Во-вторых, слова сочетаются друг с другом согласно определен­ным коллигационным и коллокационным правилам. Этот взгляд на отношения между словами в языке называется синтагматическим.

Как показывает практика перевода, ни парадигматика, ни синтаг­матика любых двух языков никогда не совпадают полностью. Следо­вательно, при переводе нужно вникать в значение оригинала, опреде­ляя место переводимых единиц в системе исходного языка и пытаться найти им соответствие в системе ПЯ.

Например, русское слово рука должно быть переведено на англий­ский язык по-разному во фразах Кто знает ответ на этот вопрос, пусть поднимет руку и Они шли под руку. В первом случае соответстви­ем слову рука будет hand, во втором — arm.

Весьма полезным для оптимизации переводческой деятельности оказывается так называемый семантический компонентный анализ. Он представляет собой как бы расслоение слова на все содержащиеся в нем смыслы, семы. Применение компонентного анализа к процессу перевода в переводоведении необходимо, поскольку практически ни одно слово в каком бы то ни было языке не совпадает по своему се­мантическому составу со словами другого языка. А поэтому нужно уметь обнаруживать наиболее существенные семантические компо­ненты слова в данном конкретном контексте (см. гл. 8, § 4; гл. 9, § 4).

Обращение к семантике и ее категориальному аппарату существен­ным образом оптимизировало общетеоретические и частно- и специально теоретические переводоведческие исследования межъязыковой коммуникации, что, в свою очередь, позволило усовершенствовать не­которые аспекты переводческой практики и преподавания перевода.

СВЯЗЬ ТЕОРИИ ПЕРЕВОДА С ДРУГИМИ ЛИНГВИСТИЧЕСКИМИ ДИСЦИПЛИНАМИ

Контрастивная лингвистика

Лингвистическая теория перевода тесно связана с такими лингвистическими дисциплинами, как контрастивная лингвистика, социолингвистика, психолингвистика, лингвистика текста.

Теория перевода и контрастивная лингвистика

Контрастивная лингвистика — направление ис­следований общего языкознания, целью которого является сопоставительное изучение двух, реже нескольких языков для выявления их сходств и раз­личий на всех уровнях языковой структуры. Как отмечает А Д.Швейцер, вопрос о соотношении контрастивной лингвистики и теории перевода до сих пор продолжает оставаться предметом споров. В прошлом нередко отсутствовала четкая дифференциация этих дисциплин. Я.И.Рецкер еще в 1950 году писал, что «перевод... немыслим без проч­ной лингвистической основы. Такой основой долж­но быть сравнительное изучение языковых явлений и установление определенных соответствий между языком подлинника и языком перевода. Эти соответ­ствия в области лексики, фразеологии, синтаксиса и стиля должны составлять лингвистическую основу теории перевода». Таким образом, сопоставление языков и языковых явлений фактически отождеств­лялось с лингвистической теорией перевода.

Порой теория перевода отождествляется не с контрастивной лингвистикой вообще, а с одним из ее разделов, а именно: с сопоставительной стилисти­кой. Эта традиция была заложена работой Ж.-П.Винэ и Ж.Дарбельне «Сопоставительная стилистика французского и английского языков» (1958 г.), в ко­торой авторы фактически ставили знак равенства между понятиями сопоставительной стилистики и теории перевода. На эту особенность лингвопереводческих исследований позднее обращали внима­ние и И.И.Ревзин и В.Ю.Розенцвейг: «Признавая ценность работ этого направления для теории пере­вода,., нельзя вместе с тем не заметить смешения в них понятий стилистики и теории перевода»104. И тем не менее даже десятилетие спустя некоторые исследователи утверждали, что «лингвистическая теория перевода — это не что иное, как «сопостави­тельная лингвистика текста», то есть сопостави­тельное изучение семантически тождественных разноязычных текстов».

На тесную связь контрастивной лингвистики и теории перевода указывает и само описание метода

сопоставительного изучения языков. Принципы со­поставительного описания формулируются А.В.Фе­доровым следующим образом: «Специфичным для того или иного языка является не выражаемое зна­чение, общее для него с другим языком, а формаль­ные категории, в которых оно выражается, струк­турные особенности. От формальной категории, как от объективной данности (например, от определен­ного типа слов, словообразовательных моделей, от порядка слов, от двусоставных предложений с оп­ределенным типом подлежащего и т.п.) исследова­тель идет к определению ее значений в одном языке и далее к выражающим эти значения формальным средствам другого языка (совпадающим или иным типам слов, к одинаковому или отличному порядку слов, двусоставным или односоставным предложе­ниям и т.п.). Естественно, что при таком пути анали­за материал переводов является очень благодар­ным...»106. Из этого определения исследовательско­го метода следует, что лингвисты в интересах сопоставительного исследования языков исполь­зовали метод сравнения конкретных речевых про­изведений на разных языках, фактически являю­щихся оригиналами и переводами. Это полностью согласуется с утверждением Э.Косериу о том, что контрастивная лингвистика на уровне языковой нормы, которая исследует фактическое употребле­ние функциональных единиц, охватывает именно ту сферу, в которой протекает процесс перевода, и совпадает с ней. К теории перевода, по мнению Э.Косериу, ближе всего именно та область контрастивной лингвистики, которая ориентирована па язык в действии. Подобно теории перевода, эта об­ласть имеет дело с речевыми реализациями языко­вой структуры, с областью функционирования язы­ка в речи, и, подобно частной теории перевода, она однонаправленна (например, проблема нахождения соответствий деепричастию актуальна лишь для перевода с русского языка и для контрастивной лин­гвистики, исходным языком которой является рус­ский).

Данные контрастивной лингвистики несомнен­но полезны для лингвистической теории перевода. Исследуя соотношение между функциональными единицами языка А и языка В, контрастивная линг­вистика создает необходимый фундамент для пост­роения теории перевода. В самом деле, многие пе­реводческие трансформации, составляющие «тех­нологию» перевода, восходят в конечном счете к функционально-структурным расхождениям меж­ду «сталкивающимся» друг с другом в процессе пе­ревода языками. Контрастивная лингвистика в ряде случаев отвечает на вопрос, почему в переводе осу­ществляется та или иная операция. Одной из при­чин использования переводческих трансформаций является наличие в одном из взаимодействующих языков так называемых «безэквивалентных форм», выявлению которых и способствуют данные кон­трастивной лингвистики.

Можно сказать, что теория перевода нуждается в контрастивной лингвистике как в источнике исход­ных данных. Эти данные, проливающие свет на рас­хождения между структурными типами, системами и нормами языков, служат в качестве отправного пун­кта для собственно переводческого анализа.

Несмотря на тесную связь контрастивной линг­вистики и теории перевода, их нельзя приравнивать Друг к другу. Задача контрастивной лингвистики — сопоставление языков, выявление их сходств и раз­личий. Теория перевода, в свою очередь, исследует перевод как специфический вид межъязыковой коммуникации, языкового посредничества. Ее це­лью является выявление сущности, перевода, его механизмов, способов реализации, влияющих на него языковых и экстралингвистических факторов. Теория перевода, помимо исходного и конечного текстов, принимает во внимание социокультурные и психологические различия между разноязычны­ми коммуникантами, а также ряд других социокуль­турных и психолингвистических детерминантов процесса перевода. При этом учитывается, что пе­ревод — это не простая смена языкового кода, но и адаптация текста для его восприятия сквозь призму другой культуры.

Теория перевода и социолингвистика

Перевод —социально детерминированное явле­ние, то есть на процесс и результат перевода оказы­вают влияние социальные факторы. Именно поэто­му он обладает рядом существенных признаков, вхо­дящих в сферу компетенции социолингвистики.

Среди социолингвистических проблем, имею­щих непосредственное отношение к переводу, сле­дует выделить такие, как «язык и социальная струк­тура», «язык и культура», «язык и социология лич­ности». В соответствии с этим важно рассмотреть три стороны перевода:

а) перевод как отражение социального мира,

б) перевод как социально детер­минированный коммуникативный процесс,

в) соци­альная норма перевода.

Как пишет А.Д.Швейцер, отражение социально­го мира в процессе межъязыковой коммуникации является одним из существенных социолингвистичес­ких аспектов перевода. При переводе происходит, во-первых, передача социальных реалий исходной со­циокультурной системы и, во-вторых, опосредован­ное отражение социальной дифференциации общества через социально обусловленную дифференциацию языка.

5.Повышенные требования к точности перевода информативных текстов.

РЕФЕРАТ (ЕСТЬ У ВСЕХ)

6.Специализация и технизация переводимых текстов, их тематическое, языковое и стилистическое разнообразие.

ВИНОГРАДОВ С.14-18

ПЛАН

1. 2 уровня исследований перевода и основа для классификации текстов

2. 6 основных функционально-стилевых типов текстов

2 уровня исследований перевода и основа для классификации текстов

В переводоведении существует два взаимосвязанных уровня исследований: процессуальный и текстовый. Процессуальный опирается главным образом на дедуктивные методы, так как про­цесс перевода не дан нам в непосредственное наблюдение. Он про­исходит в святая святых человека, в его сознании. Материальным объектом, доступным для конкретного переводоведческого анализа, являются тексты оригинала и перевода, письменные или звучащие. Функциональная, содержательная и эмоциональная специфика этих текстов в значительной степени влияют на мето­дологию и методику исследования. Поэтому классификация тек­стов (в самом общем плане), которые в существующей практике могут подлежать переводу, необходима.

Тексты для переводов чрезвычайно разнообразны по жанрам, стилям и функциям. Поэтому переводчику важно знать, какой вид текста ему надлежит переводить. Типы текстов определяют подход и требования к переводу, влияют на выбор приемов перевода и опре­деление степени эквивалентности перевода оригиналу. Цели и за­дачи переводчика оказываются различными в зависимости от того, что он переводит, поэму или роман, научную статью или газет­ную информацию, документ или техническую инструкцию. И за­кономерности перевода каждого из жанров имеют свои отличия. Филологи давно пытаются произвести классификацию тек­стов. Однако сделать это нелегко: слишком велико многообразие текстов и слишком заметно взаимопроникновение языковых средств и разновидностей речи в некоторых типах текстов. Наи­более убедительными представляются классификации, в основу которых положены функциональные признаки. В свое время ака­демик В. В. Виноградов предложил подразделять стили языка и речи, исходя из трех основных функций языка: общения, со­общения и воздействия (предупредим, что у языка выделя­ются и другие функции). Эта идея используется и для классифи­кации текстов, так как они относятся к какому-либо стилю речи, а этот последний является системной реализацией функциональ­но-обусловленных языковых средств, т. е. стилей языка.

Функция общения является основной в сфере повседневного общения людей. Текстам, информирующим о чем-либо носителей языка, свойственна преимущественно функция сообщения. Функция воздействия является чрезвычайно важной для ху­дожественных и публицистических текстов, которые не только обращены к разуму, но и к чувствам человека. Они рассчитаны на то, чтобы определенным образом воздействовать на реципиента, на того, кто их воспринимает.

Хотя стиль материально воплощается в тексте, но отождест­влять эти два понятия нельзя. Стиль — это лексико-грамматическое единство в многообразии текстов, которое оказывается ха­рактерным для определенной категории текстов. А раз это так, то при классификации текстов должна учитываться их принадлеж­ность к тому или иному функциональному стилю. Конечно, жест­кая текстовая классификация вряд ли возможна. Речетворчество многослойно. Речевые стили взаимовлияют друг на друга и взаимо­проникают. Есть переходные и периферийные стилевые реализа­ции. Однако в каждом тексте есть нечто определяющее, составляю­щее его специфику. Это и позволяет подразделять тексты на классы. В детальной классификации неизбежно появятся подклассы, виды, подвиды и т. д.

6 основных функционально-стилевых типов текстов

Итак, принимая во внимание функции языка и стили языка и речи, целесообразно выделить шесть основных функционально-стилевых типов текстов¹:

Разговорные тексты. Они могут подразделяться на разго­ворно-бытовые, разговорно-деловые и др. Разговорные тексты вы­полняют функцию общения, реализуются в устной диалогичес­кой форме и ориентируются на взаимную коммуникацию ради каких-нибудь целей.

Официально-деловые тексты, к которым относятся вели­кое множество государственных, политических, дипломатичес­ких, коммерческих, юридических и тому подобных документов. У них основная функция сообщения. Как правило, они существу­ют в письменной форме, которая в некоторых видах документов бывает сравнительно жестко регламентированной.

Общественно-информативные тексты. Они содержат самую различную информацию, проходящую по каналам массовой ком­муникации, газетам, журналам, радио и телевидению. Их глав­ная функция — сообщение. Эти тексты могут быть тенденциоз­ными и рассчитанными на определенное воздействие, на обработ­ку общественного мнения. Однако функция сообщения остается у них основной, формирующей типологию текста. Форма этих текстов чаще всего письменная. На радио и телевидении письменные тексты ретранслируются в устной форме. Нечто подобное происходит и с ораторской речью, когда она воспроизводит пись­менный оригинал.

4. Научные тексты, имеющие много подтипов, видов и под­видов, в зависимости от областей знаний и назначения. Среди них выделяются, прежде всего, тексты специальные, рассчитан­ные на профессионалов, и научно-популярные, предназначенные для массового читателя. Всем им присуща функция сообщения и ориентация на логически последовательное, объективное и дока­зательное изложение содержания. Научные тексты реализуются главным образом в письменной форме. На конференциях, съез­дах, симпозиумах и т. п. их форма может быть устной.

5. Художественные тексты, охватывающие все жанровое раз­нообразие художественной литературы, литературной критики и публицистики. Следует подчеркнуть, что у них две основных вза­имосвязанных текстообразующих функции: воздействия и эсте­тическая. В таких текстах особое значение приобретает форма изложения. В литературе воплощается не только и не столько рациональное, сколько художественное и эстетическое познание действительности. От того, как и в какой форме материализуется содержание, зависит эстетическая ценность произведения и уро­вень эмоционально-экспрессивного воздействия на читателя. В ху­дожественных текстах используются единицы и средства всех стилей, но все эти стилевые элементы включаются в особую лите­ратурную систему и приобретают новую, эстетическую функцию. Конечно, художественные тексты следует подразделить на виды, например, соответствующие литературным жанрам. У каждого из видов окажется своя художественная, языковая и функцио­нальная специфика.

6. Религиозные сочинения. Их содержание, характеристики отличаются особым своеобразием. Основное место среди них занимают канонические книги Священного писания, апокрифы, Жития святых, проповеди, теологические сочинения. Переводы библейских книг имеют многовековую историю. Библейские пе­реводы связаны с экзегетикой — разделом богословия, трактую­щим многозначность некоторых мест Библии и библейской лек­сики, уточнением текстов.

4. Проблема специализации переводчика.

5. Использование канонических переводов.

Лекция 9

1. Возникновение и развитие переводческих учений. Теоретические рассуждения переводчиков.

2. Нормативный характер ранних теорий перевода.

3. Дескриптивный подход лингвистической теории перевода.

4. Понятия межъязыковой коммуникации и языкового посредничества

5. Проблема определения перевода как важнейшего вида языкового посредничества. Оценочные и телеологические определения перевода

6. Коммуникативная схема перевода

7. Структура науки о переводе

1.Возникновение и развитие переводческих учений. Теоретические рассуждения переводчиков

ПЛАН

2.Нормативный характер ранних теорий перевода

ФЕДОРОВ С.51-55

ПЛАН

1. Суждения насчет перевода у древнерусских книжников

2. «Древнерусская теория искусства слова» Светлы Матхаузеровой

3. обзор методов перевода и взглядов на него с XII по XVII век (Светлы Матхаузеровой)

4. Критика на работу С. Матхаузеровой

1. Суждения насчет перевода у древнерусских книжников

Специалисты по истории древнерусской литературы и древ­нерусского языка издавна интересовались переводной письмен­ностью как Киевского, так и Московского периодов, и целому ряду ее памятников посвящались исследования (монографии и статьи) как в XIX веке, так и в нашем столетии, причем интерес к древне­русским переводам особенно возрос в последние десятилетия, па­раллельно со все усиливающимся интересом к древнерусской куль­туре и древнерусскому искусству. Если в более далеком прошлом изучались главным образом состав переводной письменности (объем материала и разновидности), ее язык (как таковой и в со­отношении с прототипами-подлинниками), ее связи с другими литературными памятниками и с фактами истории, то в наше вре­мя (с середины столетия) внимание ученых все более привлекает характер перевода, его техника и эстетические принципы, и в ис­следовании этой стороны объекта достигнуты существенные ре­зультаты. В обширной научной литературе, относящейся к вопро­су, были совершенно единичны и разрозненны упоминания о каких-либо суждениях насчет перевода у древнерусских книжников, и могло создаться (фактически и создавалось) ошибочное впечат­ление, что в истории древнерусской культуры - в отличие от за­падноевропейской - не сохранилось определенным образом сфор­мулированных высказываний, которые отражали бы систему взглядов на перевод¹.

2. «Древнерусская теория искусства слова» Светлы Матхаузеровой

На этот пробел в представлениях о перевод­чиках русского средневековья впервые не только указала, но и за­полнила его чешская исследовательница Светла Матхаузерова в ценной монографии «Древнерусская теория искусства слова» (Praha, 1976, на русском языке). В этой книге есть специальная глава «Теория перевода», где автор устанавливает (точнее- ре­конструирует на основании многочисленных текстов переводов и сохранившихся высказываний о них) существование у древнерусских книжников нескольких систем перевода, сменявших друг друга или же действовавших в одно и то же время. Это утверж­дение необходимости переводить «силу и разум», иначе

1) принцип перевода по смыслу, по содержанию, обосновываемый литератур­ными свидетельствами еще XII в. («Пролог» Иоанна Экзарха Болрарского к переводу «Богословия» Иоанна Дамаскина и так на­зываемый «Македонский листок»- фрагмент рассуждения о переводе);

2) вольный перевод, применявшийся преимущественно к произведениям светской литературы («Истории Иудейской . войны» Иосифа Флавия, «Хроникам» Георгия Амартола, Иоанна Малалы, «Повести об Акире Премудром», ((Александрии» и др.) и не аргументированный какими-либо сохранившимися рассуждени­ями о нем;

3) принцип дословного воспроизведения подлинника, перевода «от слова до слова», действовавший с XIV по XVII век при передаче литургических текстов;

4) школа Максима Грека, сущ­ность которой С. Матхаузерова обозначает как «грамматическую „теорию перевода», намечая в ней четыре основные аспекта - признание особой важности проникновения в грамматику языка, осо­знание специфических различий языков - как грамматических, так и лексических, «стремление приблизить литературный церковно­-славянский язык к русскому разговорному языку» и, наконец, кри­тическое отношение к переводимому тексту, служившее предпосылкой как для верной его передачи, так и для исправления старых переводов и

5) выработка синтетических тенденций в деле перевода, характеризуемых исследовательницей как «синтетическая теория перевода». Эти тенденции проявлялись в XVII веке в деятельности Симеона Полоцкого, автора трактата «Жезл правления», как требование переводить «и разум, и речение», т. е. и смысл, и способ выражения, форму, и полемизировавшего с ним Евфимия Чудовского, требовавшего, чтобы «речение и разум не были переменены». С. Матхаузерова подчеркивает, что «взгляды Симеона По­лоцкого имеют много общего с взглядами классических авторов и авторов Ренессанса» (т. е. Цицерона и Данте – с. 53) и делает обобщение:

«Теория перевода в 17-м веке синтезировала в себе все крайние возможности. В ней соединялись теория перевода по смыслу и по букве, теория свободного и строго пословного перевода, теория перевода с преобладающими и грамматическим, и эстети­ческим аспектами. Переводы богословских текстов и методы пере­вода светской литературы взаимопроникались» (с. 54).

3.Обзор методов перевода и взглядов на него с XII по XVII век

Данный С. Матхаузеровой сжатый обзор методов перевода и взглядов на него с XII по XVII век в развитии древнерусской куль­туры, являющийся результатом глубокого и впервые предприня­того в столь широком масштабе исследования, вносит огромный вклад в историю перевода и представляет картину разнообразных видов переводческой деятельности и связанных с ней воззрений, их смены, борьбы, взаимодействия. Вполне четко отмечена также та большая роль, которую переводы (в данном случае - церковных книг) сыграли в религиозно-политической борьбе и в XVI веке, когда Максим Грек исправлением ошибок в ранее переведенных ру­кописях вызвал нарекания со стороны книжников, приверженных к старине, и подвергся гонениям; и в XVII веке, когда исправление переводных же богослужебных текстов, предпринятое по почину патриарха Никона, послужило основанием для раскола русской православной церкви и вызвало серьезные последствия в жизни государства.

4.Критика на работу С. Матхаузеровой

Единственная оговорка, которую может вызвать посвященная переводу глава в труде С. Матхаузеровой, относится к терминоло­гии. Автор широко пользуется термином «теории», говоря о воз­зрениях на перевод в древней Руси, однако представлялось бы более уместным, во всяком случае более осторожным пользоваться понятием «нормативной переводческой концепции» (т.к. то, что было для них нормой, а не теорией) или просто «взглядов на перевод».

В отличие от древнерусского изобразительного искусства (ар­хитектуры, живописи, резьбы, чеканки и др.), фольклора (былин, песен, сказок) или такого памятника литературного творчества, как «Слово о полку Игореве» (требующего уже, правда, перево­дов на современный русский язык), древнерусские переводы не могут считаться живой для нас художественной ценностью: слиш­ком древен, недоступен для современного русского читателя их язык и слишком чуждо по содержанию большинство оригиналов. Оценить их может ученый-филолог, владеющий их языком. Что же касается переводческих воззрений, так убедительно восста­новленных ныне, то на дальнейшее развитие взглядов в этой об­ласти они не смогли оказать существенного воздействия: слиш­ком крутой поворот произошел в развитии русской культуры, как и в ходе всей жизни страны, в начале XVIII века и он сопровож­дался и разрывом со многими традициями прошлого.

3.Дескриптивный подход лингвистической теории перевода

ПЛАН

4.Понятия межъязыковой коммуникации и языкового посредничества

ГАРБОВСКИЙ С. 316-321

ПЛАН

1. Перевод и межъязыковая интерференция

2. Понятие «переводческой интерференции»

3. Адаптивное транскодирование

4. ФУНКЦИИ РЕЧЕВОГО СООБЩЕНИЯ И ФУНКЦИИ ПЕРЕВОДЧИКА

1.Перевод и межъязыковая интерференция

Перевод — это ситуация двуязычной коммуникации, в осно­ве которой лежит билингвизм, т.е. способность переводчика ис­пользовать в коммуникации два языка. Переводчик, как и всякий билингв, оказывающийся в ситуации коммуникации на одном из двух языков, также испытывает на себе воздействие системы дру­гого языка. В его речи в большей или меньшей степени возника­ют факты интерференции. О явлении интерференции, т.е. воз­действии системы одного языка на другой в условиях двуязычия, чаще всего вспоминают, когда речь идет об изучении иностран­ных языков. Действительно, интерференция проявляется наибо­лее отчетливо при так называемом асимметричном билингвизме, когда один из языков, как правило, родной, доминирует над дру­гим, изученным. Интерференция может затрагивать любой уро­вень взаимодействия языков, оказывающихся в контакте в языко­вой практике индивида. Если взять, для примера, пару языков — французский и русский, где доминирующим будет русский, то на фонетическом уровне можно обнаружить недопустимое во фран­цузском оглушение финальных согласных, свойственное русскому, размытое, нечеткое произнесение гласных и т.п. На интонаци­онном уровне интерференция особенно отчетлива, она является первым признаком, отличающим иностранца от носителя языка. На лексическом уровне интерференция обусловлена несовпаде­ниями в отношениях между означающими, означаемыми и знака­ми в разных языках. Часто можно наблюдать различия ассоциа­тивных полей лексики, несовпадения лексической сочетаемости и многое другое. Интерференция подталкивает и к искажениям грамматических значений чужого языка: элементарный пример — искажение родо-временных значений; русские существительные класса tentum pluralis (чернила, деньги, брюки и т.п.) нередко при­обретают формы множественного числа во французском языке русских студентов. Интерференция является причиной неверного выбора синтаксических структур, порядка слов, ошибок в пунк­туации и еще во многом другом. Подобные явления устраняются из речи на иностранном (чужом) языке по мере того, как исполь­зование этого языка становится все более и более привычным.

Наиболее интересные и в то же время наиболее сложные яв­ления интерференции возникают, однако, не на системном уров­не, когда асимметрия затрагивает те или иные формы языковых систем, а на узуальном, когда в силу интерференции фонетичес­ки, лексически, грамматически и даже интонационно правильная речь на иностранном языке покрыта налетом чужого. В ней не оказывается того, что могло, а точнее, должно было бы быть в речи носителя, и, напротив, может возникнуть то, чего в речи носителя языка скорее всего не было бы. Например, преподавате­ли французского языка как иностранного обратили внимание на интересную закономерность: в грамматически правильной речи иностранцев на французском языке почти нет местоимений en или у, довольно часто встречающихся в речи французов.

Перевод — это ситуация билингвизма особого рода. Особый характер перевода по сравнению с другими случаями двуязычной коммуникации отмечал и французский исследователь теоретиче­ских проблем перевода Ж. Мунен в сформулированном им опре­делении перевода. «Перевод, — пишет Мунен, — есть контакт языков и факт билингвизма. Но этот факт билингвизма совсем особого рода должен бы, на первый взгляд, быть отвергнут как неинтересный, в силу того что не подпадает под общее правило. Перевод, являясь бесспорно ситуацией контакта языков, мог бы быть описан как крайний случай такого контакта, статистически весьма редкий, когда сопротивление привычным последствиям билингвизма более сознательно и более организованно. В этом случае двуязычный коммуникант сознательно борется против всякого отклонения от языковой нормы, против всякой интерфе­ренции, в результате значительно сокращаются возможности сбо­ра интересных фактов этого рода в переведенных текстах»¹. Пере­вод, таким образом, есть факт сознательного противодействия интерференции, т.е. воздействия со стороны системы того языка, который во время порождения речи остается в сознании перевод­чика и не экстериоризируется. Иначе говоря, переводчик созна­тельно подавляет попытки находящейся в данный момент в пас­сивном состоянии системы языка проявиться, т.е. облечься в ту или иную материальную форму. Одним из примеров этого могут служить так называемые «ложные друзья переводчика».

Однако перевод является особым случаем билингвизма не только потому, что переводчик осознанно избегает того, что не­осознанно возникает в иных ситуациях билингвизма. Главная особенность перевода как случая двуязычной коммуникации в том, что перевод по своей сути всегда вторичен, перевод — это речевой акт, цель которого не создание, а воссоздание на другом языке уже существующего речевого произведения. Иначе говоря, если всякий, за исключением перевода, коммуникативный акт имеет идеальную основу, так как материализует в речи сообщение как некую идеальную сущность, то перевод имеет материальную основу, так как воспроизводит в речи посредством иной знаковой системы сообщение, уже получившее материальную оболочку.

Это существенное свойство перевода создает особую ситуа­цию: переводчик оказывается во власти не только двух систем языков, но и уже материализованного в знаках одного из этих язы­ков сообщения. Именно эта «третья власть» и вызывает к жизни такое явление, как переводческая интерференция.

2. Понятие «переводческой интерференции»

Определение перевода как одного из видов языковых контак­тов, как явления билингвизма представляет интерес еще и потому, что языковая коммуникация с переводом существенно отличается от обычной ситуации билингвизма, когда двуязычный субъект попеременно, в зависимости от внешней среды, пользуется либо одним, либо другим языком. Перевод предполагает одновремен­ную актуализацию обоих языков. Поэтому обычную ситуацию билингвизма можно определить как билингвизм статический, а перевод — как билингвизм динамический. При динамическом билингвизме в контакт вступают не только два языка, но и две культуры, а переводчик соответственно является местом контакта не только языков, но и двух культур.

Если говорить о переводе как о контакте культур и рассмат­ривать в качестве контактирующих структур культуры как своеоб­разные исторически-конкретные формы человеческой жизнедея­тельности в рамках определенных этнических, национальных и языковых общностей, то будет правомерным попытаться понять, до какой степени в переводе контактирующие культуры могут со­храняться нетронутыми и в какой мере они взаимно влияют друг на друга. Иначе говоря, можно попытаться распространить поня­тие интерференции на явления культурного взаимодействия и рассматривать случаи не только языковой, но и этноязыковой интерференции, проявляющейся при сопоставлении текстов ори­гиналов и переводов.

В переводе язык предстает не в виде семиотической системы, обладающей социальной предназначенностью, т.е. существующей для определенного языкового социума в целом, не как всеобъем­лющая форма отражения окружающей человека действительности, а в виде текстов. Речевые произведения создаются одним инди­видом для другого, иногда воспринимаемого обобщенно и до­вольно абстрактно (степень абстракции зависит от того, как автор представляет себе своего читателя), иногда, напротив, для вполне конкретного.

Переводчик — это еще один индивид, он индивидуально, только в силу своего собственного, одному ему присущего миро­восприятия расшифровывает то, что увидел, осмыслил, прочув­ствовал и затем описал автор оригинального текста. Увидев, ос­мыслив и прочувствовав это, переводчик пытается воссоздать виртуальный образ действительности: он не перерисовывает вновь, как копиист, фрагмент реальной действительности, описанный автором оригинала, он должен выразить иными средствами то, что уже получило свое выражение в оригинальном тексте. В ре­зультате такого воссоздания рождается еще одна картина, в кото­рой реальность просматривается сквозь призму двойной субъек­тивности мировосприятия, субъективности автора и переводчика. Но в этом процессе субъективного отражения реальности и автор оригинала, и переводчик оперируют знаками языков как обще­ственно значимых форм отражения действительности, которые заключают в себе информацию о культуре всего языкового социума, а не конкретных создателей текстов оригинала и перевода. И если нас интересует вопрос о том, как происходит контакт культур не вообще, а именно в переводе, то мы должны непременно учитывать то, что в переводе постоянно осуществляется не столько контакт, сколько столкновение культур.

Но не культуры одною народа с культурой другого как объективных способов жизнедеятельности народов, а культуры, субъективно воспринятой и описанной автором оригинала, с субъективными представлениями переводчика о чужой культуре и об особенностях ее интерпретации автором оригинала.

Поэтому изучение взаимодействия культур народов через перевод и в переводе представляется делом достаточно сложным. Методы так называемого конкретно-научно го структурализма, отдельные направления которого рассматривали язык в качестве основы для изучения строения культуры, доказали свою плодо­творность в изучении культуры первобытных племен, в фолькло­ристике и других областях. Почему же не попытаться использо­вать идеи, родившиеся в недрах данного направления, в изучении характера взаимодействия культур, взяв за основу перевод как яв­ление контакта культур через контакт языков?

Автор оригинального речевого произведения создает некую модель как результат отражения воспринимаемого фрагмента действительности. Эта модель — продукт его индивидуальной по­знавательной и творческой деятельности. Именно эту модель и должен декодировать переводчик, обратившийся к тексту ориги­нала. Именно эта отраженная модель действительности, а не сама действительность воспроизводится в переводе. Непонимание этого ведет к грубым переводческим ошибкам. Причем ошибки возни­кают тогда, когда переводчик стремится как можно более точно передать отдельные элементы текста, соотносимые с отдельными фрагментами действительности. Причина этих ошибок в том, что единицы, или элементы, первичного объекта и отношения между ними не совпадают с единицами и отношениями между ними в моделируемом объекте.

Это несовпадение происходит в силу субъективного восприя­тия автором первичного объекта, если этот объект находится в области реальной, а не воображаемой действительности, а также потому, что автор создает новый целостный идеальный объект с особым характером отношений между его единицами. Затем этот идеальный объект получает свое материальное воплощение в тек­сте с помощью знаков языка, которые выражают обобщенное представление о том или ином фрагменте действительности.

В этом еще одна трудность для переводчика: знаки языков, языка оригинала и языка перевода, завораживают своей мнимой эквивалентностью, переводчик настораживается лишь тогда, когда эта межъязыковая эквивалентность вдруг прерывается, возникает единица, требующая длительных раздумий, или когда по завер­шении работы переводчик чувствует, что его правильный, «эле­ментарно эквивалентный» перевод получился вялым, аморфным. Возникает асимметрия, конфликт парадигматики и синтагма­тики, столкновение индивидуальной культуры автора оригиналь­ного текста и обобщенной культуры, заключенной в единицах языка оригинала и довлеющей над сознанием переводчика, что вполне естественно, если учесть, что способность к обобщению — это универсальное и важнейшее свойство языка, отличающее его от других семиотических систем.

3.Адаптивное транскодирование

Понятие языкового посредничества шире поня­тия перевода: перевод есть лишь один из видов язы­кового посредничества. Прочие виды языкового по­средничества называются адаптивным транскоди­рованием. По определению В.Н.Комиссарова, адаптивное транскодирование — это вид языково­го посредничества, при котором происходит не толь­ко перенос информации с одного языка на другой, но и ее преобразование (адаптация) с целью изло­жить ее в иной форме, определяемой не организа­цией этой информации в оригинале, а особой зада­чей межъязыковой коммуникации. Специфика адаптивного транскодирования определяется ори­ентацией языкового посредничества на конкретную группу рецепторов перевода или на заданную фор­му преобразования информации, содержащейся в оригинале. Созданный в результате адаптивного транскодирования текст не претендует на полно­ценную замену оригинала.

На практике используют следующие виды адап­тивного транскодирования:

Сокращенный перевод заключается в опущении при переводе отдельных частей оригинала по мо­ральным, политическим или иным соображениям практического характера. При этом остальные час­ти оригинала передаются коммуникативно равно­ценными отрезками речи на ПЯ, хотя весь оригинал воспроизводится лишь частично.

Адаптированный перевод заключается в упро­щении и пояснении структуры и содержания ори­гинала в процессе перевода с целью облегчить вос­приятие текста отдельными группами получателей, не обладающих достаточными знаниями или жиз­ненным опытом. Чаще всего этот вид адаптивного транскодирования используется при переводе «взрослых» произведений в расчете на детей, либо при переводе сложного научного текста в расчете на широкий круг читателей.

Следует иметь в виду, что некоторые авторы в описании этого вида адаптивного транскодирования используют термин «пересказ» ^UA. По сути, пересказ и адаптированный перевод — это одно и то же.

По мнению В.Н.Комиссарова, эти два вида адап­тивного транскодирования — сокращенный пере­вод и адаптированный перевод — более остальных близки к собственно переводу, поскольку в этих случаях сохраняется частичное функциональное отождествление исходного и конечного текстов, при этом структура и содержание текста преднамерен­но изменяются¹⁴⁵.

Большинство же видов адаптивного транскоди­рования не предполагают даже частичного функционального отождествления исходного и конечного текстов, и уж тем более не допускают сохранения структурного или содержательного отождествле­ния разноязычных текстов. Они предназначены для более или менее полной передачи содержания ис­ходного текста в той форме, которая необходима для достижения целей межъязыковой коммуникации. Причем, эта форма может изначально задаваться переводчику, как правило, одним из коммуникан­тов (обычно заказчиком) : «Мне не нужен полный пе­ревод», «Переведите основное, самое главное» ит.п.

Одним из таких видов адаптивного транскодиро­вания является реферирование, в процессе которо­го сокращается объем первичного документа при сохранении наиболее существенных элементов его содержания.

Выделяют и еще один вид адаптивного транско­дирования, который Л.К.Латышев именует текстуализацией интенций. Суть его заключается в том, что коммуникант не формулирует текст, подлежа­щий переводу или адаптации, а ставит перед языко­вым посредником коммуникативные задачи типа; «Спросите то-то», «Узнайте это», «Постарайтесь добиться того-то» и т.п. После этого переводчик, не имея оригинала, сам формулирует текст на языке перевода, то есть преобразует интенции коммуни­канта в текст на другом языке.

На практике существуют и «гибридные» виды адаптивного транскодирования, объединяющие в себе черты и элементы двух или более видов. При этом следует иметь в виду, что общим для всех видов адаптивного транскодирования является то, что для каждого из них изначально задается примерный объем и правила изложения информации, содержа­щейся в исходном тексте, что и облегчает ее воспри­ятие конечным получателем и способствует дости­жению целей межъязыковой коммуникации.

4. ФУНКЦИИ РЕЧЕВОГО СООБЩЕНИЯ И ФУНКЦИИ ПЕРЕВОДЧИКА

Перевод как вид языкового посредничества в ус­ловиях межъязыковой и межкультурной коммуни­кации направлен на передачу функций речевого сообщения. Функции речевого сообщения вполне соотносимы с функциями языка. Роман Якобсон выделял шесть основных функций речевой комму­никации:

1. коммуникативная (референтивная, дено­тативная),

2. апеллятивная,

3. поэтическая,

4. экспрессив­ная,

5. фатическая,

6. метаязыковая¹⁴⁷. Каждая из ука­занных функций соответствует одному из элементов речевой коммуникации (адресант, адресат, кон­текст, сообщение, контакт, код). Исходя из этого, можно предложить шесть основных функций рече­вого сообщения: денотативная функция, связан­ная с описанием предметной ситуации;

экспрессив­ная, выражающая отношение говорящего к тексту; волеизъявительная, передающая предписания и команды; металингвистическая «метаязыковая», характеризуемая установкой на сам используемый в коммуникации язык;

контактоустановителъная, или фатическая, связанная с поддержанием кон­такта между участниками коммуникации; поэти­ческая, при которой акцент делается на языковой форме.

5.Проблема определения перевода как важнейшего вида языкового посредничества. Оценочные и телеологические определения перевода (ДОБ)

ГАРБОВСКИЙ С. 5-15

ПЛАН

1. Понятие слова перевод

2. Основные определения перевода

1.Понятие слова перевод

В настоящее время известно немало самых разнообразных определений перевода. Каждый исследователь, стремящийся раз­работать собственную теорию, как правило, дает и свое определе­ние объекта исследования. Французский переводчик и теоретик перевода Э. Кари объясняет перипетии в определениях перевода следующим образом: «Понятие перевода, в самом деле, очень слож­но, и не только потому, что в наше время оно приобрело столь удивительное многообразие, но также потому, что оно беспрестан­но изменялось на протяжении столетий. Возможно, именно это затрудняло размышления многих авторов, которые, соглашаясь с мнением предшественников либо оспаривая их, не замечали, что не всегда говорили об одном и том же»¹.

В самом деле, перевод предстает как чрезвычайно сложное и многостороннее явление, описать все сущностные стороны кото­рого в одном, даже очень развернутом, определении весьма слож­но, если вообще возможно. Прежде всего следует иметь в виду, что само слово перевод является многозначным и даже в пределах данной научной дисциплины соотносится по меньшей мере с дву­мя различными понятиями: перевод как некая интеллектуальная деятельность, т.е. процесс, и перевод как результат этого процес­са, продукт деятельности, иначе говоря, речевое произведение, созданное переводчиком. Иногда, чтобы избежать двусмыслен­ности, в строгих научных описаниях используют заимствованный из английского языка термин «транслат», призванный обозначать продукт переводческой деятельности. Вряд ли следует считать этот термин удачным именно в силу его чужеродной формы. Бо­лее того, контекст научного описания, как правило, позволяет безошибочно определить, идет ли речь о деятельности или о про­дукте.

2. Основные определения перевода

Приведем некоторые определения перевода, принадлежащие известным ученым, и посмотрим, как отражаются в них те или иные стороны интересующего нас объекта:

A.B. Федоров:

«Перевод рассматривается прежде всего как речевое произведе­ние в его соотношении с оригиналом и в связи с особенностями двух языков и с принадлежностью материала к тем или иным жанровым категориям»¹.

«Перевести — значит выразить верно и полно средствами одно­го языка то, что уже выражено ранее средствами другого языка»².

«Процесс перевода, как бы он быстро ни совершался в от­дельных, особо благоприятных или просто легких случаях, неиз­бежно распадается на два момента».

А.Д. Швейцер:

«Перевод может быть определен как: однонаправленный и двухфазный процесс межъязыковой и межкультурной коммуника­ции, при котором на основе подвергнутого целенаправленному ("переводческому") анализу первичного текста создается вторич­ный текст (метатекст), заменяющий первичный в другой языко­вой и культурной среде... Процесс, характеризуемый установкой на передачу коммуникативного эффекта первичного текста, час­тично модифицируемой различиями между двумя языками, двумя культурами и двумя коммуникативными ситуациями»⁴.

М. Ледерер:

«При переводе недостаточно понять самому, нужно, чтобы поняли другие. По определению, перевод распадается на две час­ти: восприятие смысла и его выражение»¹.

Я.И. Рецкер:

«Задача переводчика — передать средствами другого языка це­лостно и точно содержание подлинника, сохранив его стилистичес­кие и экспрессивные особенности. Под "целостностью" перевода надо понимать единство формы и содержания на новой языковой основе. Если критерием точности перевода является тождество информации, сообщаемой на разных языках, то целостным (пол­ноценным или адекватным) можно признать лишь такой перевод, который передает эту информацию равноценными средствами. Иначе говоря, в отличие от пересказа перевод должен передавать не только то, что выражено подлинником, но и так, как это выра­жено в нем. Это требование относится как ко всему переводу дан­ного текста в целом, так и к отдельным его частям»².

Ж. Мунен:

«Перевод — это контакт языков, явление билингвизма. Но этот очень специфический случай билингвизма, на первый взгляд, мог бы быть отброшен как неинтересный в силу того, что он от­клоняется от нормы. Перевод хотя и является бесспорным фактом контакта языков, будет поэтому описываться как крайний, стати­стически очень редкий случай, когда сопротивление обычным последствиям билингвизма более сознательно и более организо­ванно. Это случай, когда билингв сознательно борется против всяко­го отклонения от нормы, против всякой интерференции»;

«Перевод (особенно в области театрального искусства, кино, интерпретации), конечно, включает в себя откровенно нелингви­стические, экстралингвистические аспекты. Но всякая перевод­ческая деятельность, Федоров прав, имеет в своей основе серию анализов и операций, восходящих собственно к лингвистике, которые прикладная лингвистическая наука может разъяснить точ­нее и лучше, нежели любой ремесленнический эмпиризм. Если угодно, можно сказать, что, подобно медицине, перевод остается искусством, но искусством, основанным на науке».

В. С. Виноградов:

«Нужно согласиться с мыслью, что перевод — это особый, свое­образный а самостоятельный вид словесного искусства. Это искус­ство «вторичное», искусство «перевыражения» оригинала в мате­риале другого языка. Переводческое искусство, на первый взгляд, похоже на исполнительское искусство музыканта, актера, чтеца тем, что оно репродуцирует существующее художественное про­изведение, а не создает нечто абсолютно оригинальное, тем, что творческая свобода переводчика ограничена подлинником. Но сходство на этом и кончается. В остальном перевод резко отли­чается от любого вида исполнительского искусства и составляет особую разновидность художественно-творческой деятельности, своеобразную форму "вторичного" художественного творчества»².

Р.К. Миньяр-Белоручев:

«Объектом науки о переводе является не просто коммуника­ция с использованием двух языков, а коммуникация с использова­нием двух языков, включающая коррелирующую между собой де­ятельность источника, переводчика и получателя. Центральным звеном этой коммуникации является деятельность переводчика или перевод в собственном смысле этого слова, который пред­ставляет собой один из сложных видов речевой деятельности.

«Перевод как бы удваивает компоненты коммуникации, появ­ляются два источника, каждый со своими мотивами и целями высказывания, две ситуации (включая положительную и отрица­тельную ситуации), два речевых произведения и два получателя. Удвоение компонентов коммуникации и является основной отли­чительной чертой перевода как вида речевой деятельности. Удво­ение компонентов коммуникации создает свои проблемы. Двумя важнейшими из них являются проблема переводимости и пробле­ма инварианта в переводе»⁴.

Л.С. Бархударов:

«Перевод можно считать определенным видом трансформа­ции, а именно межъязыковой трансформации»¹.

Какие же сущностные признаки перевода могут быть выведе­ны из приведенных выше определений? Итак, перевод — это:

• речевое произведение в его соотношении с оригиналом;

• выражение того, что было уже выражено средствами другого языка, перевыражение;

• процесс межъязыковой и межкультурной коммуникации; коммуникация с использованием двух языков, контакт язы­ков, явление билингвизма;

• вид речевой деятельности, в котором удваиваются компонен­ты коммуникации;

• двухфазный процесс, так как он распадается на две части, на два момента;

• межъязыковая трансформация;

• вид словесного искусства; искусство, основанное на науке.

Перевод как речевое произведение, т.е. как текст, интересен для теории перевода именно как величина относительная. Однако относительный характер текста перевода состоит не только в том, что он должен рассматриваться в соотношении с оригиналом. Ра­зумеется, текст перевода — это единственная материализованная сущность, которая при сопоставлении с исходным речевым про­изведением позволяет приоткрыть завесу над тайной переводче­ской деятельности, выявить ее механизмы, смоделировать ее. Лю­бой перевод всегда предполагает оригинал. Из этого следует, что отношение оригинал/перевод есть объективная необходимость, не­кая постоянная, отражающая сущность данного явления.

6.Коммуникативная схема перевода

ТЮЛЕНЕВ С205-206

ПЛАН

1. Теория скопос

2. Модель переводческой деятельности

3. Культурологический аспект высказываний

1.Теория скопос

Одними из первых посредническая роль переводчика в межъязыко­вой и межкультурной коммуникации, а также важность культурной адаптации оригинала при переводе была осознана учеными-переводоведами, работавшими в Германии в конце 1970-х гг. в русле так на­зываемой теории skopos.

Эта теория отразила смену переводоведческих парадигм, выход теоретических исследований переводческой деятельности за рамки исключительно лингвоцентричного подхода. Более широкий культу­рологический подход был подготовлен научными достижениями в сфере изучения коммуникации, лингвистики, современного литера­туроведения и других научных направлений [См.: Handbuch Trans­lation. S. 104—107; Stolze, S. 188—193; Vermeer; Шадрин. С. 5]. Среди переводоведов, развивавших положения теории skopos, следует преж­де всего назвать Г. Фермеера, М. Амман (М. Amman), П. Куссмауля (Н. Kussmaul), К. Норд, К. Райе, Г. Хёнига.

Идеи skopos-теоретиков оказались особенно актуальными тогда, когда возросла потребность в выработке переводческих технологий в области нехудожественных текстов. Перевод различного рода матери­алов в сфере туризма, контактов на международном уровне, особенно когда различия между исходной и принимающей культурами значи­тельны, контрактов и т.п., естественно, требует учета культурно-обра­зовательного, мировоззренческого уровня принимающей стороны.

Слово skopos — древнегреческое, означающее «цель», что подчер­кивает ориентированность процесса перевода на принимающую аудиторию. В связи с теорией skopos говорят о перспективном подходе к переводу (в отличие от существовавшего до того ретроспективного). Skopos каждого конкретного переводческого процесса определяется до начала самого процесса: переводчик определяет для себя, что и для кого он переводит.

2. Модель переводческой деятельности

В целом модель переводческой деятельности может быть обрисо­вана следующим образом. Лицо, отправляющее (или передающее) со­общение, нуждается в тексте, объекте отправки/передачи и получает его от производителя текста. Текст этот будет использован в опреде­ленных обстоятельствах, в общении с определенного рода аудиторией (публикой). Роль текста двояка. На фактическом уровне, уровне объ­ектов, о которых идет речь, он служит средством передачи сообще­ния, которое в нем заключено. При этом вербальная часть сообщения далеко не исчерпывает всего объема передаваемой информации. На метауровне текст — средство достижения некой цели (skopos).

Скажем, два незнакомых друг с другом человека, соседи по купе в поезде, могут обменяться репликами о погоде, из чего, однако, не сле­дует, что они хотят поговорить о погоде. На самом деле они сигнализи­руют друг другу о готовности к общению. Но данный пример касается моноязычной и монокультурной коммуникации. В межъязыковой коммуникации требуется посредник, истолковывающий не только язык оригинала посредством языка перевода, но и культурно обуслов­ленные элементы (со)общения. В вышеописанном случае он должен дать понять адресату сообщения, что собеседник устанавливает кон­такт и не прочь поговорить. И посредник, а точнее переводчик, дол­жен знать, как адресату дать это понять.

Существенно то, что skopos часто определяется требованиями за­казчика перевода, а сам переводчик выступает в роли эксперта по межкультурной коммуникации. Именно он определяет, каким обра­зом оригинал должен быть обработан и в каком виде представлен ре­ципиенту перевода. При таком подходе заметно повышается социаль­ная функция переводчика. Он становится партнером заказчика, заинтересованным в успехе коммуникативного акта [См.: Vermeer. Р. 13], а потому его следует рассматривать как специалиста, по статусу своему равного адвокату, врачу и т.д.

3.Культурологический аспект высказываний

Итак, в рамках теории skopos, одной из коммуникативных моде­лей переводческой деятельности, во главу угла ставится культуроло­гический аспект высказывания и, соответственно, пересматривается (по сравнению с лингвистическими моделями) роль переводчика в межъязыковом коммуникативном акте, равно как и критерии оцен­ки его труда.

Перевод (и переводчик) в межъязыковом коммуникативном акте преодолевает своеобразный лингвоэтнический барьер, который воз­никает из-за чисто языкового различия между ИЯ и ПЯ, несовпадения их норм и узусов. К тому же автор оригинала и реципиент перевода, принадлежа к разным культурным традициям, обладают различным культурным багажом, с помощью которого понимают те или иные вы­сказывания.

Если проблемы преодоления в переводе собственно лингвистичес­ких различий между языками довольно успешно описываются лингви­стическими теориями перевода, то решение проблем, возникающих при переводе вследствие различия культурного фона адресанта и адре­сата высказывания, невозможно без учета экстралингвистических ус­ловий, в которых разворачивается переводимое общение, и расшири­тельного понимания функций переводчика.

7. Структура науки о переводе.

КОМИССАРОВ С. 112

ТЮЛЕНЕВ С. 29, 32-36

ВИНОГРАДОВ С. 12

ПЛАН

1. Теоретическое переводоведение (т.з. КОМИССАРОВА)

2. Прикладное переводоведение

3. Роль прикладных ис­следований в рамках переводоведения

4. Структуру переводоведения (т.з. ТЮЛЕНЕВА )

5. Общая, частная и специальные теории перевода (т.з. ВИНОГРАДОВА С. 12)

Перевод и другие виды языкового посредничества составляют предмет изучения науки о переводе — переводоведения. Как всякая научная дисциплина, переводоведение имеет теоретические и прикладные аспекты. 1.Теоретическое переводоведение

включает общую, частные и специальные теории перевода. Общая теория перевода — это часть теории перевода, изучающая наиболее общие закономерности перевода, независимо от особенностей конкретной пары языков, участвующих в процессе перевода, вида переводческой деятельности, условий и способов осуществления конкретного перевода. Задача общей теории перевода заключается прежде всего в исследовании тех конституирующих факторов, которые лежат в основе всех многообразных актов перевода, позволяя их относить к единому виду человеческой деятельности. Частные теории перевода изучают переводческую проблематику, связанную с взаимодействием в процессе перевода конкретной пары языков. Специальные теории перевода занимаются изучением особенностей отдельных видов перевода, их классификацией в зависимости от типов переводимых текстов и специфических требований, предъявляемых к переводам каждого типа.

2.Прикладное переводоведение

охватывает практические аспекты переводческой деятельности: лексикографическое обеспечение работы переводчика, организация подготовки будущих переводчиков и разработка программ и методики их обучения, разработка программ машинного перевода, подготовка банков данных и технического оснащения рабочего места переводчика, проблемы профессионального статуса и оплаты труда переводчика и т.д.

В переводоведении прежде всего важно взаимодействие теории и практики. Теория изучает практическую переводческую деятельность, а практика вбирает в себя достижения теоретической мысли. Цель те­оретических исследований — в оптимизации практического перевод­ческого процесса. Связь эта не всегда прямая (опять-таки, как и в лю­бом другом научном направлении): иногда может показаться, что теория оторвалась от потребностей переводчиков-практиков и зани­мается умозрительными построениями. Это, однако, не так, посколь­ку теория даже в своей умозрительности все равно в конце концов приходит к лучшему пониманию собственного объекта и предмета ис­следования, благодаря чему практика в итоге получает возможность усовершенствоваться, а теория — изучать процесс перевода в новых, изменившихся условиях. И так далее. Таков приблизительно механизм взаимодействия теории и практики перевода в переводоведении (ТЮЛЕНЕВ С. 29).

2.Роль прикладных ис­следований в рамках переводоведения (ТЮЛЕНЕВ С.32)

Выше уже говорилось о соотношении теории и практики в переводоведении. В этой связи следует затронуть еще один важный вопрос.

Как известно, все науки можно подразделить на теоретические, или фундаментальные, и прикладные. Разница между ними состоит как раз в соотношении теории и практики: нацеленности на достаточ­но отвлеченное изучение явлений окружающей действительности в теоретических дисциплинах и разработки методов решения конкрет­ных практических задач в прикладных науках.

Традиционно переводоведение трактовалось как часть прикладной лингвистики, т.е. часть лингвистика, и притом прикладной. Как пред­ставляется, это не совсем верно. Что же касается роли прикладных ис­следований в рамках самого переводоведения, то скажем следующее.

Дело в том, что проводимые в настоящее время переводоведческие исследования уже не сводятся только к решению чисто прикладных задач, которые ранее понимались как разработка лингвистических методов адекватного преобразования текстов в иноязычную форму. Сейчас переводоведение занимается не только узкопрактическими задачами, связанными с переводом, но и изучает наиболее общие ме­ханизмы, делающие возможной межъязыковую деятельность (по­средством перевода).

Однако вряд ли можно говорить в этом смысле о различении «тео­рии перевода» и «практики перевода», поскольку под практикой пере­вода понимается сам его процесс. Понятно также, что фундаменталь­ные переводоведческие исследования ведутся в рамках теории перевода. Где же в этой дихотомии место для решения более практиче­ских (прикладных) задач, связанных с переводческой деятельностью?

4. Структуру переводоведения

Структуру переводоведения как самостоятельного научного на­правления можно описать следующим образом.

Общая теория перевода решает самые общие вопросы межъязыко­вого общения и, несомненно, относится к наукам теоретическим. В ее задачи входит изучение переводческих универсалий и создание науч­ной концепции о сущности и особенностях любого двуязычного (многоязычного) общения, осуществляемого с помощью перевода.

Частная теория перевода и так называемая специальная его теория в большей степени занимаются как раз прикладными аспектами пере­водческой деятельности и в этом смысле являются, по словам В.А. Зве-гинцева, «эмпирическим полигоном, где проходят испытания как част­ные гипотезы, так и глобальные теоретические построения» Щит. по: Баранов. С. 287].

Прикладными переводоведческими задачами следует также счи­тать те, что связаны с обучением переводу, с разработкой различных подсобных для переводчика средств, с критикой перевода.

Когда речь идет уже не о межъязыковой коммуникации вообще, а о коммуникации в рамках конкретных пар языков, межъязыковое общение с одного определенного языка на другой изучается част­ными теориями перевода. Они выявляют межъязыковые соот­ветствия и различия в этих языках, влияющие на процесс перевода. Такое сравнение в переводоведении, в отличие, например, от сравни­тельного языкознания делается именно с целью оптимизации межъ­языкового общения, фактически означающей оптимизацию посред­нического звена в этом общении — перевода. При этом частные теории перевода рассматривают перевод с конкретных языков на конкретные (пары, тройки взаимодействующих при посредстве пе­ревода языков).

Специальная теория изучает переводческую деятельность в зависимости от условий предъявления–восприятия сообщения-ори­гинала и оформления перевода. В этом смысле говорят о письменном переводе, когда предъявление оригинала может быть неоднократным, а оригинал и перевод представляют собой письменные тексты, или об устном, когда предъявление оригинала единократно, а оригинал и пе­ревод являются произносимыми текстами.

Существуют переходные формы перевода: устно-письменная и письменно-устная. В первом случае оригинал является произноси­мым текстом, в то время как перевод осуществляется в письменной форме. Во втором процедура перевода осуществляется наоборот: пе­реводчик получает письменный оригинал и должен передать его в уст­ной форме (т.н. «перевод с листа»).

Кроме того, устный перевод бывает последовательным и синхрон­ным. Последовательный перевод — это устный перевод, при котором переводчик воспринимает, как правило, небольшие отрезки речи пере­водимого им человека и переводит их для адресата (адресатов) перевода.

В зависимости от протяженности переводимых отрезков устный пе­ревод разделяют на абзацно-фразовый (АФП) и последовательный с применением переводческой записи. При АФП переводчик работает с относительно короткими речевыми отрезками оригинала и может об­ходиться без записей, удерживая содержание произнесенного отрезка в памяти. При последовательном переводе с записью длина звучащих от­резков оригинала заметно увеличивается, и переводчик прибегает к специальной системе письменной фиксации воспринимаемой им ин­формации. Эта специальная система записи называется универсальной переводческой скорописью (УПС). В настоящее время не существует общепринятой УПС. Чаще всего переводчики эмпирически вырабаты­вают каждый — свою собственную.

Устный перевод подразделяется также в зависимости от того, осу­ществляется он переводчиком «в обе стороны», т.е. на двух языках, или только «в одну сторону». В первом случае речь идет о двусторон­нем переводе, во втором — об одностороннем.

Синхронный перевод — это перевод звучащего текста, осуществ­ляемый переводчиком практически одновременно с оратором, речь которого он переводит. Перевод производится лишь с относительно небольшим временным сдвигом, точнее отставанием. Синхронный перевод предпочтителен на многоязычных форумах международного масштаба, поскольку позволяет значительно экономить время и уси­лия для обеспечения эффективной межъязыковой коммуникации.

Перевод можно классифицировать также с точки зрения тематиче­ских свойств и функционально-стилистических особенностей пере­водимых текстов. В этом смысле говорят об общественно-политичес­ком, научно-техническом, художественном переводах.

В последнее время появились новые разновидности перевода, на­пример перевод теле- и радиопередач, дублирование кинофильмов, перевод рекламы. Еще не вполне ясно, каково место этих разновид­ностей перевода в общей его классификации.

Наконец, перевод может быть «естественным» или машинным в зависимости от того, кто (или что) выступает в роли переводчика — человек или машина.

К сожалению, в настоящее время не существует единства в класси­фикационной, типологической терминологии перевода. То, что у од­них переводоведов называется видом, у других может называться, например, формой, что вносит определенную путаницу и в без того сложную научную полемику.

Таким образом, переводоведение как теоретическая, фундамен­тальная научная дисциплина изучает межъязыковое общение, макси­мально абстрагируясь от прикладных задач его обеспечения в кон­кретных условиях осуществления переводческой деятельности и в конкретных парах (тройках и т.д.) языков. Последнее входит в круг за­дач переводоведения как прикладного научного направления.

Следует еще раз подчеркнуть, такое разделение не означает, что обе ветви переводоведения — теоретическая и прикладная — никак не взаимодействуют. Наоборот, связь между ними самая тесная.

Ради полноты освещения темы классификации переводоведения в статусе самостоятельного научного направления следует еще добавить, что некоторые ученые-переводоведы предлагали иные способы клас­сификации перевода. Например, А. Людсканов, рассматривая перево­доведение как особую ветвь семиотики, считал возможным включить в классификацию перевода еще универсальную теорию, которая бы изучала семиотические его свойства.

Р. Якобсон предлагал трехчленную классификацию перевода, опять-таки с учетом семиотических исследований. В своей статье «On Linguistic Aspects of Translation» он дал всеобъемлющее семиоти­ческое определение перевода, указав на возможность выделения следующих трех его типов: 1) внутриязыковой перевод, или пере­формулирование (rewording); 2) межъязыковой, или собственно пе­ревод; 3) межсемиотический перевод, или трансмутация (transmuta­tion) [Jakobson, 2000. P. 114].

Первый тип перевода лучше всего изучен с точки зрения семантиче­ских соответствий между элементами перевода-переформулирования.

Второй активно изучается с точки зрения переводоведения. Но, конеч­но, ни тот ни другой подходы не заменяют семиотической интерпрета­ции этих явлений,, хотя эта последняя, безусловно, должна учитывать то, что было достигнуто в рамках до- и внесемиотических исследований.

С третьим типом перевода, согласно классификации Якобсона, де­ло обстоит в корне иначе. Если первые два можно изучать, ограничи­ваясь лишь языковой сферой исследования, т.е. в рамках лингвистики, то третий — исключительно семиотически. Никакая отдельно взятая семиотическая система не может стать опорной для такого рода иссле­дований- Причина очевидна: при третьем типе перевода мы всегда имеем дело по крайней мере с двумя семиотическими системами.

Классификация перевода важна, поскольку правильное решение проблемы его типологии позволит эффективно решать задачу научно-теоретического освещения целого ряда важных проблем как теорети­ческого переводоведения, так и переводоведения прикладного. И на­оборот, наличие научно обоснованной классификации перевода, его форм, видов, жанров и т.д. и т.п. служит признаком высокого теорети­ко-практического уровня развития переводоведения как самостоя­тельного научного направления [См.: Лилова. С, 223 sq.].

5. Общая, частная и специальные теории перевода

ВИНОГРАДОВ С. 12

ПЛАН

1. Определение теории переводам

2. Объект изучения теории перевода

3. Ос­новные разделы переводоведения

Теория перевода или переводоведение обычно определяется как научная дисциплина, в задачу которой входит изучение про­цесса перевода и его закономерностей; раскрытие сущности, характера и регулярности межъязыковых переводческих соот­ветствий различного уровня путем обобщения и системати­зации наблюдений над конкретными текстами оригинала и перевода; описание приемов и способов перевода, рассмотрение истории переводческой практики и теории, определение роли переводов в развитии отечественной культуры.

2. Объект изучения

Объектом изучения является сам процесс перевода во всех многообразных проявлениях и различные переводные тексты и их оригиналы, сравнение которых предоставляет исследователям объективные данные для развития теории перевода.

3.Ос­новные разделы переводоведения

Принято считать, что у переводоведения есть несколько ос­новных разделов:

1. Общая теория перевода изучает универсальные закономер­ности процесса перевода вообще и в зависимости от жанра пере­водимых текстов, определяет теоретические основы межъязыко­вых, стилистических, функциональных и т. п. соответствий, спе­цифику устного и письменного перевода и т. п. А. В. Федоров определял общую теорию перевода как «систему обобщения, при­менимую к переводу разных видов материала с разных языков на разные языки*¹.

2. Частные теории перевода выявляют особенности перевода с одного конкретного языка на другой, типы соответствий между конкретными языковыми единицами и явлениями, виды оккази­ональных речевых соответствий, индивидуальных стилистичес­ких приемов переводчиков и т. п. Иными словами, это «итоги работы по исследованию перевода с одного конкретного языка на другой и перевода конкретных видов материала»¹. Конечно, об­щее и частное всегда взаимосвязано. Частные теории перевода, опираясь на широкий эмпирический материал, обогащают общую теорию, делая ее более достоверной и доказательной.

3. Специальные теории перевода исследуют специфику раз­личных видов переводческой деятельности (перевод устный, пись­менный, синхронный, последовательный, абзацно-фразовый и т. д.) и особенности, своеобразие и закономерности, обусловленные жан­ром переводимого произведения (перевод художественной, науч­ной, технической, публицистической и т. д. литературы).

4. История практики и теории перевода связана с исследова­нием исторических этапов и основных направлений переводчес­кой деятельности, периодизацией переводов, варьированием пред­ставлений о сущности перевода, роли переводной литературы в национальных литературах и т.п.

5. Критика перевода дает оценку адекватности переводов ори­гиналу, определяет значение переводов для культуры принимаю­щего языка. Это направление обычно связано с переводами худо­жественной литературы и только начинает оформляться в само­стоятельный научно-обоснованный раздел переводоведения.

6. Особое место занимает теория машинного перевода, на ос­нове которой делаются попытки смоделировать процесс естествен­ного перевода и создать переводящие машины, а также инженер­ные установки, содержащие сведения о лексико-грамматических и семантических соответствиях различных языков. Теоретики ма­шинного перевода опираются на данные таких наук, как инфор­матика, кибернетика, математика, семиотика и др.

7. С переводоведением тесно связана методика преподавания перевода. Она разрабатывает оптимальные методы обучения раз­личным видам и типам устного и письменного перевода с одного языка на другой.

8. Некоторые исследователи считают², что в современном пе-реводоведении существуют еще два раздела: практикология пере­вода, включающая в себя социологию перевода, редакционную работу над переводом, методологию критики перевода, и дидак­тика перевода, изучающая вопросы обучения переводчиков и со­ставления пособий для них. Этот последний раздел совпадает с уже упомянутой методикой преподавания перевода.

ЛЕКЦИЯ 10

1. Принципиальная нетождественность текстов оригинала и перевода.

2. Понятия эквивалентности и адекватности перевода

3. Оценочное употребление терминов «буквальный» и «вольный» перевод.

4. Понятие переводческой ситуации.

5. Цель перевода, тип переводимого текста и характер предполагаемого рецептора как компоненты переводческой ситуации. Переводческие и экстрапереводческие цели перевода

6. Выбор варианта перевода с учетом знаний и требований предполагаемых рецеп­торов. Ориентация на конкретного рецептора. Понятие «усредненного» рецептора.

7. Зависимость правильного выбора стратегии и эффективности межъязыковой ком­муникации от профессиональной компетенции переводчика.

1. Принципиальная нетождественность текстов оригинала и перевода.

ПЛАН

2. Понятия эквивалентности и адекватности перевода

ПЛАН

1. Определение эквивалентности (Комиссаров \глоссарий)

2. Определение адекватности(Комиссаров \глоссарий)

3. Слово «адекватность» и термин «эквивалентность». Философия соотношения (ЛАТЫШЕВ С.56-57 )

4. Условия неразличимости в переводе(ЛАТЫШЕВ С.56-57 )

5. Эквивалентность и адекватность, верность и точность (ГАРБОВСКИЙ С.285)

6. Точка зрения Федорова (ГАРБОВСКИЙ С.287)

7. Разные уровни адекватности (ГАРБОВСКИЙ С.289)

8. Категории адекватности и эквивалентности ( т.з. А.Д. Швейцера)

9. Функциональная структура коммуника­тивного акта Якобсона

Под эквивалентностью Комиссаров подразумевает общность содержания ( смысловая близость) оригинала и перевода.

А под адекватным переводом – перевод, обеспечивающий прагматические задачи переводческого акта на максимально возможном для достижения этой цели уровне эквивалентности, не допуская нарушения норм и узуса ПЯ, соблюдая жанрово-стилистические требования к текста данного типа и соответствия конвенциональной норме перевода. В нестрогом употреблении а. п. – это «правильный перевод»

3. Слово «адекватность» и термин «эквивалентность». Философия соотношения

Перевод можно рассматривать как процесс создания текста на ПЯ в определен­ных отношениях равноценного тексту на ИЯ. Это дает нам основа­ние взглянуть на перевод сквозь призму философского учения о тождестве —равенстве —эквивалентности. На наш взгляд, это весьма полезно, поскольку понятие эквивалентности в переводе, получившее в последнее время широкое распространение, использует­ся без достаточного научного обоснования, как нечто априорно или интуитивно принятое.

А между тем именно введение в теорию перевода термина «эквивалентность» и замена им синонимичного термина «адекватность», открывают благоприятную возможность увязать проблему перевод­ческой эквивалентности с широкой общенаучно-философской проблематикой тождества —равенства —эквивалентности и решать' ее на гораздо более высоком теоретическом уровне.

Слово «адекватность», используемое в теории перевода специально для обозначения переводческой эквивалентности, представ­ляет собой локальный, чисто переводческий термин: в общенауч­ном плане адекватность не является термином, а употребляется нетерминологически — в значении «вполне соответствующий», «равный». Из-за этого в тех случаях, когда вместо термина «экви­валентность» употребляется термин «адекватность», проблема пе­реводческой эквивалентности уже на терминологическом уровне изолируется от широкой общенаучно-философской проблемати­ки тождества — равенства — эквивалентности.

Иное дело термин «эквивалентность», являющийся обозначе­нием родового понятия всевозможных отношений типа равенства.

Эквивалентность объектов означает их равенство в каком-либо отношении; равенства объектов во всех отношениях не бывает. Вся­кая вещь универсума есть единственная вещь; двух вещей, из кото­рых каждая была бы той же самой вещью, что и другая, не суще­ствует.

Тем не менее как в повседневной жизни, так и в теории мы постоянно отождествляем различные предметы, т.е. говорим о разных предметах так, как если бы они были одной и той же вещью. Возникающая при этом абстракция отождествления различного получила отражение в принципе тождества неразличимых Г. В.Лейбница (1646—1716). Между признанием индивидуальности каждой вещи и принципом тождества неразличимых не возникает проти­воречия, поскольку, говоря об индивидуальности, мы имеем в »иду онтологическую индивидуальность вещей (вещей «самих по себе», по их «внутреннему состоянию»). Принцип тождества не­различимых имеет в виду не абсолютную (онтологическую) нераз­личимость, т. е. неразличимость вещей по любому признаку, а лишь их неразличимость для нас в процессе их познания, в практике. Если различать «вещь» (т.е. предмет универсума «сам по себе») и «объект» (предмет универсума в познании, в практике, в отноше­нии к другим предметам), то можно сказать: нет тождественных пещей, но есть тождественные объекты.

Таким образом, с онтологической точки зрения тождество (эк­вивалентность) является идеализацией, имеющей, однако, объек­тивное основание в условиях существования вещей. Практика убеж­дает нас в том, что существуют ситуации, в которых разные вещи ведут себя как одна и та же вещь. Поэтому отождествление различ­ного не является упрощением или огрублением действительности.

Неразличимость объектов, отождествляемых по принципу тож­дества неразличимых, может выражаться операционально в их «по­ведении», истолковываться в терминах свойств, определяться со­вокупностью некоторых фиксированных условий неразличимости.

4. Условия неразличимости в переводе

Каковы условия неразличимости в переводе, при которых текст на одном языке признается эквивалентным тексту на дру­гом языке?

В наиболее общем виде они сводятся к трем главным требова­ниям:

• ИТ и ПТ должны обладать (относительно) равными коммуни­кативно-функциональными свойствами («вести себя» относитель­но одинаковым образом в сферах соответственно носителей ИЯ и носителей ПЯ);

• в меру, допустимую в рамках первого условия, ИТ и ПТ должны быть максимально аналогичны друг другу в семантика-струк­турном отношении;,

■ при всех компенсирующих отклонениях между ИТ и ПТ не дол­жны возникать семантико-структурные расхождения, не до­пустимые в переводе.

Выше мы уже вскользь отмечали, что требование коммуника­тивно-функциональной равноценности ИТ и ПТ и требование их семантико-структурной аналогичности находятся в отношении про­тиворечия, ибо первое реализуется за счет отступлений от второго (с помощью компенсирующих отклонений ПТ от ИТ). Как видно из формулировки второго условия отождествления ИТ и ПТ, в процессе перевода это противоречие разрешается в соответствии с принципом мотивированности переводческих трансформаций.

5. Эквивалентность и адекватность, верность и точность (Т.З. ГАРБОВСКОГО)

В современной теории перевода, стремящейся отойти от ис­пользования недостаточно точных, неоднократно критиковав­шихся терминов, характеризующих перевод таких, как «точность» и «верность», наряду с термином «эквивалентность» широко ис­пользуется термин «адекватность». Интересно, что термины «эк­вивалентность» и «адекватность» оказываются этимологически связанными, так как восходят к одной латинской форме аеqиe — равно, одинаково, так же.

Что же означает понятие адекватности перевода, какую роль оно может сыграть в теории перевода, в чем отличие категории эквивалентности от категории адекватности?

По всей вероятности, понятие адекватности перекочевало в теорию перевода из теории познания, где термином «адекватное» обозначается верное воспроизведение в представлениях, понятиях и суждениях объективных связей и отношений действительности. Для теории перевода в качестве такой действительности выступа­ет оригинальный текст как стройная система связей и отношений между составляющими его элементами. Задачей же перевода явля­ется верное воспроизведение этой системы связей и отношений средствами другого языка. Что же предполагает верное воспроиз­ведение подлинника (что термин верный широко используется в зарубежной теории перевода для обозначения того же понятия, что и адекватный, ср. франц. fidele)? Расшифровка определения верный через синонимы соразмерный, соответствующий, правиль­ный, точный мало что может добавить к знанию о том, каким должен быть текст перевода по сравнению с текстом оригинала. Пожалуй, только определение соразмерный подсказывает нам, что текст перевода не должен ни превышать текст оригинала, ни быть короче его, хотя совершенно очевидно, что данное требование достижимо лишь относительно. Что же касается определения со­ответствующий (чему?), правильный (по опенке кого?), точный (?), то они достаточно абстрактны, хотя и употребляются довольно часто по отношению к переводу.

Категория «верности» еще в античный период ассоциирова­лась с буквальным переводом. Достаточно вспомнить Горация и его известное высказывание «Nee verbum verbo curabis reddere fidus interpres», получившее впоследствии так много интерпретаций. Сколько раз критики перевода задавали вопрос: «Кому должен быть верен переводчик? Автору оригинала? Тексту оригинала? Или читателю, доверяющему ему и наивно полагающему, что пе­ревод — это то же самое, что создал Автор, только... на другом языке? Само определение верный представляется достаточно рас­плывчатым. Что такое верный¹} Заслуживающий доверия? Неиз­менно придерживающийся чего-либо? Не вызывающий сомне­ний в своей надежности? Соответствующий истине? Точный и безошибочный? Неизменный? Хотелось бы, чтобы перевод обла­дал всеми этими качествами. Но, увы, реальный перевод лишь отчасти заслуживает доверия, лишь частично придерживается подлинника, всякий раз вызывая сомнения в своей надежности. Иначе говоря, применение определения верный к переводу оказывается прекрасной метафорой, но не точным термином теории. Пожалуй, сегодня определение верный по отношению к переводу, скорее, является категорией исторической, позволяющей глубже понять такое яркое явление в переводческой практике прошлого, как «прекрасные неверные».

6. Точка зрения Федорова

Столь же расплывчатым оказывается определение точный по отношению к переводу. Это заставило исследователей искать иное слово для определения основного искомого качества перевода. «В целом ряде работ по теории перевода, — отмечал А.В. Федо­ров, -— усиленно подчеркивалась относительность понятия "точ­ности". Понятие это было взято под сомнение. Даже слово "точ­ность" в применении к художественному переводу стало реже употребляться в нашей художественной литературе последних де­сятилетий. В этом нашел выражение верный в своей основе принцип отказа от попыток устанавливать какие-либо абсолют­ные соответствия между разноязычными текстами, оперировать какими-либо величинами, взвешивать и измерять. Вместо слова "точность" и выдвинулся термин "адекватность", означающий "соответствие", "соотнесенность", "соразмерность". Есть, одна­ко, возможность заменить этот иностранный термин русским словом "полноценность", которое в применении к переводу оз­начает: 1) соответствие подлиннику но функции (полноценность передачи) и 2) оправданность выбора средств в переводе»¹.

Стараясь уточнить понятие полноценности (адекватности) перевода, Федоров формулирует более развернутое определение: «Полноценность перевода означает исчерпывающую передачу смыслового содержания подлинника и полноценное функцио­нально-стилистическое соответствие ему.

Полноценность перевода состоит в передаче специфического для подлинника соотношения содержания и формы путем вос­произведения особенностей последней (если это возможно по языковым условиям) или создания функциональных соответствий этим особенностям. Это предполагает использование таких языко­вых средств, которые, часто и не совпадая по своему формальному характеру с элементами подлинника, выполняли бы аналогичную смысловую и художественную функцию в системе целого»².

Федоров ставит знак равенства между понятиями полноцен­ности и адекватности. Адекватность для него — это всего лишь иностранный термин, который, согласно правилам художествен­ного редактирования текста, лучше заменить словом родного языка. Однако от такой замены проблема не становится более ясной. Напротив, уподобление адекватности перевода его полно­ценности, предложенное Федоровым, ставит новые вопросы.

Прежде всего, для того чтобы оценить правомерность данного тождества, обратимся к определениям прилагательных адекват­ный и полноценный в лексической системе русского языка.

Прилагательное адекватный означает «вполне соответствую­щий, совпадающий», а прилагательное полноценный — «обладаю­щий в полной мере необходимыми признаками, качествами»¹. Как видно из этих определений, прилагательные полноценный и адекватный различаются прежде всего тем, что первое дает каче­ственную оценку чему-либо безотносительно к другим предметам и явлениям, в то время как второе непременно предполагает сравнение, соотнесение одного явления с другим, не определяя их качеств. Эти различия отчетливо проявляются в сочетаемости данных слов с другими. Так, можно сказать полноценная валюта, полноценный диплом, полноценный продукт, полноценное произведе­ние, полноценный летчик и т.п. Вряд ли эти имена можно опреде­лить прилагательным адекватный. У прилагательного адекватный оценочное значение отсутствует. В самом деле, трудно с уверен­ностью сказать, несут ли отрицательную или положительную оценку такие терминологические словосочетания, как адекватные меры, адекватные ответные действия, довольно часто использую­щиеся в политической речи. Даже бытовые высказывания адекват­ное/неадекватное поведение не несут в себе ярко выраженного оценочного значения. Слово адекватность представляет в данном случае некоторый эвфемизм по отношению к прямо оценочным высказываниям. Отсутствие возможности соотнесения и сравнения объектов, которая необходима любой теории перевода, заставляет отказаться от термина «полноценный» по отношению к переводу. Вместо него возникает новое, более соответствующее задачам тео­рии перевода определение — равноценный. В.Н. Комиссаров вводит категорию коммуникативной равноценности в само определение перевода. «Перевод, — пишет он, — это вид языкового посредни­чества, при котором на другом языке создается текст, предназна­ченный для полноправной замены оригинала в качестве комму­никативно равноценного последнему»². Предложенное определе­ние, по мнению этого исследователя, «охватывает все переводы, хорошие и плохие, и позволяет отграничить перевод от других видов языкового посредничества, не предназначенных для этой цели»³. В этом определении угадываются те же признаки перевода, что и в приведенном выше определении полноценности, данном Федоровым, хотя использована иная терминология. Для Федорова главным свойством перевода оказывается функциональное соответствие текста перевода тексту оригинала. Комиссаров пользуется «более широкой формулировкой коммуникативной равноценности. В то же время в определении Федорова есть одно важное, на мой взгляд, уточнение, касающееся оправданности выбора средств в переводе. Это положение вновь заставляет нас обратиться к категории адекватности.

В русском языковом сознании слово адекватность закрепи­лось за отношением между какими-либо действиями субъектов и ситуациями, в которых эти действия реализуются, либо действия­ми и ожидаемыми от них результатами, действиями и нормами поведения и т.п. Но адекватными не могут быть объекты по от­ношению друг к другу.

При системном подходе к переводу распространение понятия адекватности на перевод обращает нас к тем свойствам перевода, которые проявляются в его взаимодействии с окружающей сре­дой. Адекватность перевода предполагает его соответствие тем ожиданиям, которые возлагают на него участники коммуника­ции, а также тем условиям, в которых он осуществляется. Катего­рия адекватности является главным образом характеристикой не степени соответствия текста перевода тексту оригинала, а степени его соответствия ожиданиям участников коммуникации. В каче­стве последних могут выступать оба участника коммуникации, как автор исходного текста, так и получатель сообщения в пере­воде. Адекватность такого уровня можно наблюдать, в частности, в устном переводе, когда исходный текст изначально создается для перевода, а условия перевода и характер его протекания оп­ределены заранее. Оба коммуниканта считают перевод адекват­ным, если коммуникация оказывается успешной, т.е. если задачи коммуникации решены. При этом ни тот, ни другой коммуни­кант не сомневаются в том, что речевое произведение, созданное переводчиком, эквивалентно исходному. В этом случае срабатыва­ет так называемая «презумция коммуникативной равноценности», которая возникает у коммуникантов каждый раз, когда текст созда­ется как перевод и используется в качестве перевода.

7. Разные уровни адекватности

Тем не менее адекватность как свойство перевода в большей степени ориентирована на получателя сообщения, созданного пе­реводчиком. Во всех случаях, когда переводу подлежит текст, создававшийся «для внутреннего потребления», т.е. как речевое произведение, перевод которого изначально не предполагался, адекватность оказывается всецело ориентированной на получателя переводной продукции. Именно он определяет степень коммуни­кативной равнозначности оригинала и перевода, необходимую ему для решения задач коммуникации. Поэтому некоторые иссле­дователи считают необходимым разграничить разные уровни адекватности. Так, Ю.В. Ванников предлагает различать прежде всего семантико-стилистическую адекватность, которая определя­ется «через оценку семантической и стилистической эквивалент­ности языковых единиц, составляющих текст перевода и текст оригинала», и функциональную (прагматическую, функциональ­но-прагматическую), которая «выводится из оценки соотношения текста перевода с коммуникативной интенцией отправителя со­общения, реализованной в тексте оригинала»¹. Кроме того, учи­тывая потребности информационной практики, в которую вовле­кается и перевод, он видит необходимость выделить особый тип адекватности, а именно «дезидеративную адекватность», которая оказывается всецело ориентированной на запросы получателя пе­реводной продукции. «С позиции семантико-стилистической тео­рии адекватности такие виды обработки текста не должны счи­таться переводами, — отмечает исследователь. — На самом же деле, если они правильно передают требуемый аспект информа­ции, заключенный в иноязычном тексте, т.е. реализуют коммуни­кативную установку, инициируемую получателем, их следует признать полноправными переводами, отличающимися от других "собственно переводов" типом своей адекватности»². К этому типу адекватности по сути дела исследователь относит такие виды информационной обработки текста, как выборочный пере­вод, реферирование, аннотирование, просмотровое чтение и т.п.. которые сближаются с переводом тем, что оперируют исходными текстами на одном языке и производят тексты на другом, т.е. имеют тот же механизм, что и перевод.

Наконец, последней разновидностью адекватности оказыва­ется так называемая «волюнтативная» адекватность, которую ис­следователь усматривает в переложениях. Она определена как во­люнтативная в силу того, что в этом случае активно проявляется собственная коммуникативная установка переводчика. Автор дан­ной типологии полагает, что все эти различные виды перевода, предполагающие различный уровень близости текста перевода тексту оригинала, объединены между собой тем, что являются фактами двуязычной коммуникации при посредничестве пере­водчика.

В рассмотренной выше концепции понятие адекватности полностью покрывает собой все типы соответствия между тек­стом оригинала и текстом перевода. В этом случае понятие эквивалентности оказывается просто излишним. Иначе говоря, поня­тие адекватности поглощает понятие эквивалентности. Но такой функциональный подход к установлению степени соответствия исходного речевого произведения и его перевода, опирающийся на коммуникативные установки трех участников коммуникации (автора оригинального текста, получателя текста перевода, т.е. «заказчика», и самого переводчика), выводит за рамки интересов теории перевода «таинство» переводческой кухни, его операции по максимально полному перевыражению всей системы смыслов, заключенной в тексте оригинального речевого произведения. По сути, функционально допустимыми оказываются любые формы межъязыкового посредничества независимо от того, насколько эквивалентен текст, порождаемый в процессе таких операций, тексту перевода. С таким расширенным пониманием перевода трудно полностью согласиться. Сведение всех разновидностей межъязыкового посредничества к переводу чрезмерно расширяет и размывает рамки самого объекта, что уводит теорию перевода на слишком зыбкую почву. В этой концепции привлекает то, что различение типов адекватности позволяет нам вновь ввести пере­вод в круг основных составляющих коммуникативного акта. Не следует забывать, что комуникативный акт — это не только участ­ники коммуникации, но и само сообщение, система смыслов в словесном обличий. Именно установка на сообщение вновь воз­вращает нас к категории эквивалентности, ведь при всей важности коммуникативных установок на отправителя исходного сообще­ния, получателя текста перевода и самого переводчика не менее значимыми являются тексты, порождаемые в процессе этого акта коммуникации, и отношение соответствия между ними.

8. Категории адекватности и эквивалентности (т.з. А.Д. Швейцера)

Поэтому не менее верным представляется и такой взгляд на перевод, при котором максимальное совпадение между содержа­нием оригинала и перевода считается очевидным. В этом случае «хорошим», или «правильным», признается только эквивалент­ный перевод¹. В.Н. Комиссаров, полагая, что категория оценоч­ное оказывается при таком подходе естественным признаком категории эквивалентности, предлагает вовсе вывести термин «адекватность» из научного оборота теории перевода². Исследова­тель исходит из положения теоретической концепции Федорова, уподоблявшего адекватность полноценности.

Но, как мы пытались показать выше, адекватность и полно­ценность суть разные понятия, и понятию адекватности в отличие от понятия полноценности оценочность не свойственна. Поэтому нет достаточных оснований для того, чтобы устранять термин «адекватность» из теории перевода. Он не является дублетом тер­мина «эквивалентность», ни тем более таких понятий с неясным объемом, как «точность» и «верность». Термин «адекватность» обозначает особую категорию теории перевода. Его сосущество­вание с категорией эквивалентности не только допустимо, но и целесообразно. Однако для того, чтобы они могли существовать в пределах одной теории, следует четко разграничить их понятий­ные области. Во всяком случае при первом приближении к раз­граничению понятийных сфер адекватности и эквивалентности можно сделать вывод о том, что в переводе не все адекватно, что эквивалентно и не все эквивалентно, что адекватно.

Такой взгляд на категории адекватности и эквивалентности в известной степени совпадает с трактовкой различия между ними, предложенной А.Д. Швейцером. Этот исследователь отмечал не­сколько отличий одной категории от другой. Полагая, что обе ка­тегории имеют оценочный и нормативный характер, он видел первое их различие в том, что эквивалентность ориентирована на результаты перевода, на соответствие текста перевода определен­ным параметрам оригинала, в то время как адекватность связана с условиями протекания межъязыкового коммуникативного акта¹.

«Иными словами, если эквивалентность отвечает на вопрос о том, соответствует ли конечный текст исходному, то адекватность отвечает на вопрос о том, соответствует ли перевод как процесс данным коммуникативным условиям»².

Второе различие состоит в том, что эквивалентность предполагает максимально полную передачу «коммуникативно-функционального инварианта» ори­гинала, в то время как адекватность представляет собой некий компромисс, на который идет переводчик, жертвуя эквивалент­ностью для решения главной задачи. Такой главной задачей счи­тается сохранение в переводе функциональных доминант исход­ного текста.

Иначе говоря, адекватность имеет не максимальный, а оптимальный характер. Швейцер полагал, что категория адек­ватности выводится непосредственно из переводческой практики, так как в реальной жизни переводчик не всегда имеет возмож­ность максимально полно передать всю систему смыслов, заклю­ченную в исходном речевом произведении. Иногда, например в устном переводе, он вынужден сокращать сообщение, максималь­но «сжимая», компрессируя его, чтобы успеть за выступающим. В другом случае он изменяет функциональное значение исходно­го текста, когда требуется, например, только извлечь необходи­мую информацию из текста имеющего для адресата оригинала значение нормативного документа. «Отсюда вытекает, — заключал исследователь, — что требование адекватности носит не мак­симальный, а оптимальный характер: перевод должен оптималь­но соответствовать определенным (порой не вполне совместимым друг с другом) условиям и задачам»¹. При таком подходе адекват­ными можно считать и переводы, сделанные французскими мас­терами «прекрасных неверных».

Таким образом, мы видим, что во всех теоретических концеп­циях происходит более или менее четкое разделение двух сфер: сферы речевых произведений и соотношения между ними и сфе­ры условий коммуникации, речевой ситуации, коммуникативного акта в целом.

У Федорова оба аспекта представлены как два не­обходимых требования к полноценному переводу.

У Ванникова они составляют определенные уровни адекватности,

у Комисса­рова — уровни эквивалентности,

а у Швейцера определяются как адекватность и эквивалентность.

Несмотря на явные и неявные терминологические различия, мы обнаруживаем если не общий, то во всяком случае очень близкий подход к тому, между какими аспектами перевода устанавливаются соответствия.

9. Функциональная структура коммуника­тивного акта Якобсона

Понятия функций, функциональных различий речевых про­изведений, коммуникативных актов прямо или косвенно возни­кают во всех теориях соответствий. Причем в большинстве случаев эти теории опираются на функциональную структуру коммуника­тивного акта, предложенную Якобсоном. Его модель акта комму­никации оказывается если не универсальной, то во всяком случае доминирующей при определении критериев межъязыковых соот­ветствий, устанавливаемых в переводе.

Провозгласив семиотическую сущность перевода, исследова­тели стремятся уложить свои критерии соответствий в довольно жесткие рамки трех типов отношений, в которые вступают язы­ковые знаки с окружающей действительностью, а также между собой в речевой цепи, а именно прагматические, семантические и синтаксические отношения.

Швейцер не без оснований полагал, что для «анализа эквива­лентных отношений при переводе более подходит типологическая схема Р. Якобсона, в которой выделены функции, отличающиеся друг от друга установкой на тот или иной компонент речевого акта. Это такие функции,

1. как референтная или денотативная (установка на референт или «контекст»),

2. экспрессивная — эмотивная (установка на отправителя),

3. конативная — волеизъявительная (установка на получателя),

4. фатическая — контактоустанавливающая (установка на контакт между коммуникантами),

металингвистическая (установка на код),

поэтическая (установка на сообщение, на выбор его формы).

В соответствии с этими функциями можно говорить

1. об эквивалентности референтной,

2. экспрессивной,

3. конативной,

4. фатической,

5. металингвистической

и поэтической»¹.

Но далее следовал неожиданный вывод о том, что «установ­ление доминантных функций оригинала (референтной, экспрес­сивной, конативной, фактической, металингвистической или по­этической) определяется прагматикой текста — коммуникативной интенцией отправителя и коммуникативным эффектом текста — и предполагает наличие прагматической эквивалентности между оригиналом и переводом.

Иными словами, прагматические фак­торы играют доминирующую роль как в иерархической модели уровней эквивалентности, так и в одномерной функциональной типологии эквивалентности»².

Возникают по меньшей мере два вопроса: откуда берется эта самая прагматика, состоящая в коммуникативной интенции от­правителя и коммуникативном эффекте текста, т.е. в его воздей­ствии на получателя, и почему эта прагматика определяет не только референтную, поэтическую, контактоустанавливающую и металингвистическую, но и экспрессивную и волеизъявительную функции? Эти вопросы не проясняются, а, напротив, выделяются еще рельефней, когда исследователь стремится уточнить и пере­смотреть категорию коммуникативной эквивалентности.

Конкре­тизируя смысл, который вкладывается в понятие коммуникатив­ного эффекта, он отмечает, что это понятие является одним из элементов следующей триады:

1) коммуникативной интенции (цели коммуникации);

2) функциональных параметров текста;

3) коммуникативного эффекта.

Эти три категории соотносятся с тремя компонентами коммуникативного акта: 1) отправителем;

2) текстом;

3) получателем³.

Экспрессивная и волеизъявительная функции, являющиеся неотъемлемыми частями функциональных параметров текста, оказываются продублированными в триаде, так как именно они создают коммуникативный эффект и задают коммуникативную интенцию.

Поэтому для того, чтобы лучше понять взаимодействие функциональных пара­метров текста, прагматики текста и найти им место в общей тео­рии эквивалентности и адекватности, следует обратиться к многоуровне­вым и функциональным моделям эквивалентности.

ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ:

КОМИСАРОВ СОВРЕМЕН ПЕРЕВОДОВЕДЕНИЕ– ЛЕКЦИЯ 7

3.Оценочное употребление терминов «буквальный» и «вольный» перевод.

КОМИССАРОВ СТР 114

ПЛАН

1. буквальным понимается перевод

2. Свободный перевод

3. Точка зрения Л.С. Бархударова

4. Точка зрения Альфреда Мальблана

5. Два источника и два типа буквализма

Оценочный характер часто носят и широко применяемые термины «буквальный перевод» и «свободный (вольный) перевод». Под буквальным понимается перевод, воспроизводящий коммуникативно нерелевантные элементы оригинала, в результате чего либо нарушаются нормы языка перевода, либо оказывается искаженным (или не переданным) действительное содержание оригинала.

Свободный перевод — это перевод, выполненный на более низком уровне эквивалентности, чем тот, которого можно было бы достичь при данных условиях переводческого акта, то есть недостаточно точный, слишком «вольный». Как видно из определений, оба термина указывают на неадекватность перевода. Вместе с тем бывают случаи, когда допустимым оказывается как буквальный перевод (например, при составлении глоссы или подстрочника), так и свободный перевод (например, для достижения максимального художественно-эстетического эффекта в литературном переводе).

3. Точка зрения Л.С. Бархударова

Лингвистическое обоснование природы и сущности буквального перевода было дано Л.С. Бархударовым. «Буквальным переводом на­зывается перевод, осуществляемый на более низком уровне, чем тот, который достаточен для передачи неизменного плана содержания при соблюдении норм ПЯ»¹.

Исходным положением такой трактовки буквализма является утверждение, что «единица любого языкового уровня может оказаться

единицей перевода»².

Фактически, перевод осуществляется не в сфере языка, а в сфере речи. И минимальной «единицей перевода», если она существует, яв­ляется предложение. Правда, Л.С. Бархударов отмечает, что перевод на уровне фонем «встречается и весьма ограниченном количестве слу­чаев», но его примеры явно указывают па то, что речь идет о передаче собственных имен, географических названий и английских реалий посредством транскрипции. В самом деле, русские соответствия Чер­чилль, Ливерпуль, трайбализм, спикер, леди, приводимые в качестве примеров перевода на уровне фонем, являются такими же заимствова­ниями, как и примеры пере вола на уровне морфем председатель и од­носторонность. Эти слова были переведены когда-то па русский язык, некоторые из них не с английскою, а с латыни или французского и, закрепленные лексикографами, стали единицами словарного состава русского языка. Посредством пофонемного или поморфемного каль­кирования иностранных слов происходило и происходит обогащение словарного состава многих языков, в том числе и русского, но если в конце XVIH — начале XIX века благодаря Карамзину появились такие кальки, как промышленность или влияние, из этого не следует, что мож­но поставить знак равенства между происхождением, этимологией слов и их переводом.

Но если даже стать на точку зрения Л.С. Бархударова, то можно выделить целый ряд случаен, когда буквальный перевод осуществляет­ся не на более низком, а на более высоком языковом уровне, напри­мер, на уровне морфем вместо уровня фонем. Например. Worcester Ворчестер вместо правильного Вустер. Leicester Jleiieecmep вместо Ле­стер, Walter Вальтер вместо Уолтер и т. п.. т.е. дается транслитерация вместо транскрипции.

[Эта мысль нуждается в пояснении. С помощью приведенных при­меров Я.И. Рецкер стремится показать, что, по Л.С. Бархударову, пра­вильная передача таких названий, как Worcester ['wuslaj, — Вустер осу­ществлена на уровне фонем, тогда как неправильная буквальная передача — транслитерация Ворчестер — на уровне морфем. Если это так. то получается, что буквальный перевод осуществлен на более высо­ком уровне, чем необходимо (уровень морфем выше уровня фонем), и следовательно, определение буквального перевода, данное Л.С. Барху­даровым (см, начало этого параграфа), не оправдывается.

В этой аргументации присутствует посылка, с которой можно спо­рить, а именно, что в рамках концепции Л.С. Бархударова транслитера­цию типа Worcester — Ворчестер можно рассматривать как перевод на уровне морфем. Думается, что Л.С. Бархударов все же не имел этого в и иду, так как анализ морфемной структуры приведенных имен собствен­ных не соотносится с принципом транслитерации. Ведь транслитера­ция — это попытка передать название на другом языке методом побуквенных соответствий. Если и можно говорить о каком-либо языковом «уровне» применительно к транслитерации, то это будет, видимо, "уро­вень» графем. Говоря еще точнее, и фонемы, и графемы относятся к од­ному и тому же аспекту слова - его форме, или плану выражения, и представляют две различные его ипостаси (устную и письменную).

В разных языках используются разные принципы передачи фор­мальной стороны слова: одни языки отдают предпочтение письменной (графической) его форме, другие — устной (фонетической).

В совре­менной русской традиции, если европейское имя или название необходи­мо передать по-русски (не оставляя его в тексте в оригинальном написа­нии на исходном языке), принято опираться на фонетическую оболочку слова, т.е. передавать его максимально близким по звучанию соответст­вием (практической транскрипцией).

Иначе обстоит дело с заимствованием нарицательных слов. Часть из них передается по-русски также на основе транскрипционного прин­ципа (мерчандайзинг, скинхед, пирсинг, скейтборд, органайзер, супрефект), а другая часть — с использованием принципа транслитера­ции {дистрибутор, кондиционер — его дополнительное значение вид шампуня вошло в русский язык недавно, примерно с 1990-х годов). Тот и другой принцип может сочетаться с элементами поморфемного пе­ревода (custodian кастодиальный банк, decompiling декомпиляция).

Как бы то ни было, Я.И. Рецкер не считал транскрипцию и транс -операцию примерами буквального перевода, о чем он и пишет ниже Трудно согласиться и с тем, что «вольным переводом называется перевод, осуществляемый на более высоком уровне, чем тот, который необходим для передачи неизменного плана содержания при соблю­дении норм ПЯ»¹. Прозаический перевод стихов принято считать вольным переводом, но из этого нельзя сделать вывод, что прозаиче­ский перевод (например, перевод «Отелло» М.М. Морозова) можно считать переводом на более высоком языковом уровне, чем поэтиче­ский перевод.

[Здесь приходится отметить, что тезис, согласно которому «проза­ический перевод стихов принято считать вольным переводом», разделя­ют немногие. Дело в том, что, как правило, прозаический перевод стихо­творного произведения выполняет функцию подстрочника, служащего основой либо для научного анализа, либо для поэтического переложения писателем, не владеющим языком оригинала.

По определению подстрочник есть вид дословного и часто букваль­ного перевода. Автор подстрочника иногда сознательно нарушает нор­мы языка перевода, с тем чтобы приблизить читателя к формальным характеристикам оригинала, которые в поэзии играют не меньшую роль, чем содержательные. У буквального перевода поэзии были свои идеоло­ги, и как раз в начале 1970-х годов, перед выходом первого издания этой книги, в кругах литературоведов прошла бурная дискуссия о допу­стимости и целях буквального перевода поэзии.]

Приводимые Л.С. Бархударовым примеры вольного перевода ско­рее показывают или прием экспрессивной конкретизации (мистер Скиннер озабоченно сдвигал брови вместо хмурился), или безудержной «отсебятины», когда Иринарх Введенский вместо я поцеловал ее (у Диккенса) дает присочиненное им самим: я запечатлел поцелуй на ее вишневых губах.

4. Точка зрения Альфреда Мальблана

По вопросу о буквальном переводе не существует единого мнения. Так, Альфред Мальблан, разделяя все виды перевода на две категории — прямой и косвенный (traduction directe, traduction oblique³), ставит буквальный перевод в один ряд с двумя другими видами прямого пе­ревода — калькой и заимствованием. Однако ни транскрипцию, ни транслитерацию нельзя считать буквальным переводом. По суще­ству это беспереводное употребление иностранного слова, которое может быть усвоено языком перевода и стать заимствованием.

5. Два источника и два типа буквализма

Существуют два источника и два типа буквализма.

Первый, более примитивный тип, своего рода «детская болезнь» начинающих пере­водчиков, коренится во внешнем сходстве иностранных и русских слов, сходстве графическом или фонетическом. Это буквализм этимо­логический. Внешнее сходство далеко не всегда означает идентич­ность или даже близость значения. Можно привести длинный список английских и французских слов, имеющих «этимологические» соот­ветствия в русском, которые на самом деле оказываются мнимыми, Такие слова, сходные по написанию или звучанию, принято называть «ложными друзьями переводчика*¹.

Конечно, есть немало подлинно интернациональных слов-терми­нов, и с каждым годом их становится все больше благодаря междуна­родному сотрудничеству специалистов и ученых, вырабатывающих согласованную международную терминологию на съездах и конфе­ренциях. Но следует отличать от них псевдоинтернациональные сло­ва, относящиеся к категории «ложных друзей».

В «Англо-русском и русско-английском словаре «ложных друзей переводчика», изданном в 1969 году под общим руководством В.В. Акуленко, рассматривается свыше семисот русских слов, имеющих при­мерно 300—350 мнимых соответствий в английском языке. Как прави­ло, это английские слова с широкой семантикой, лишь одно из значений которых аналогично русскому. Например, существительное record, кроме аналогичного рекорд, имеет десяток других значений. Менее часты случаи, когда похожие английские и русские слова вовсе не имеют общего значения, как например, magazine журнал, complexion цвет лица, а не телосложение, decade десять лет. compositor наборщик (в типографии).

[К сожалению, с тех пор новые словари или пособия по «ложным друзьям переводчика» почти не издавались. Автору этих комментариев известно лишь одно такое издание.²]

В нашей прессе сообщалось, что в результате землетрясения в Ни­карагуа столица Манагуа «практически» разрушена полностью. Этого буквализма не было бы, если бы переводчик потрудился заглянуть в упомянутый словарь-справочник, где под 4-м значением слова practically указан перевод почти. Кстати говоря, это наиболее распространенное в английской и американской прессе значение слова practically.

[Из данного примера видно, как изменились нормы русского языка за 30 лет. В наши дни и русское слово практически широко употребля­ется в значении «почти», а словосочетания практически полностью, практически ничего стали устойчивыми оборотами речи.]

К сожалению, в списке «ложных друзей переводчика» читатель и переводчик публицистики и газеты не найдет некоторых очень нуж­ных слов.

Второй тип буквализма, более сложный и коварный, чем буква­лизм этимологический, состоит в использовании переводчиком наи­более распространенного значения слова вместо контекстуального или перевод фразеологизма на основе отдельных значений его компо­нентов. Повторное hear! hear! вовсе не означает слушайте! слушайте!, т.е. призыв к вниманию на собрании, а горячее одобрение: правильно! правильно! Хотя приведенное значение уже было зафиксировано в Ан­гло-русском словаре Мюллера в I960 году (7-е издание), это не поме­шало даже опытным переводчикам ошибаться и в последние годы. Так, например, в переводе повести Тамары Хови «Стремления малень­кой мошки» читаем:

... ~ Стоит нам заговорить о политике, как у тебя делается этакий высокомерный вид...

— Никакого у меня нет высокомерного вида. Просто меня не инте­ресует политика.

— Слушайте, слушайте,— сказала студентка с археологического. («Иностранная литература», 1969, № 12)

Как можно видеть из приведенных примеров, и этимологический, и семантический буквализм одинаково приводят к искажению смыс­ла в переводе.

Более ста лет тому назад Ф. Энгельс приводил пример буквалистической ошибки переводчика, когда в немецком отчете о состязаниях в гребле оксфордских студентов было сказано, что краб зацепился за вес­ло одного из гребцов¹. Между тем, to catch a crab означает «занизить» вес­ло, «поймать леща» (БАРС). По-видимому, немецкий репортер не только был плохо знаком с английским языком, но и не знал, что крабы в Темзе не водятся. Однако через много лет (в 1937 г.) та же ошибка была повторена в русском переводе романа Голсуорси «Сдает­ся в наем». Повторена, несмотря на то, что данная фразеологическая единица уже была зафиксирована в англо-русских словарях.

Понятие переводческой ситуации.

ПЛАН\ САМОСТ.

Цель перевода, тип переводимого текста и характер предполагаемого рецептора как компоненты переводческой ситуации. Переводческие и экстрапереводческие цели перевода

ПЛАН\ САМОСТ.

Выбор варианта перевода с учетом знаний и требований предполагаемых рецеп­торов. Ориентация на конкретного рецептора. Понятие «усредненного» рецептора.

ПЛАН\САМОСТ.

Зависимость правильного выбора стратегии и эффективности межъязыковой ком­муникации от профессиональной компетенции переводчика.

ПЛАН \САМОСТ.

Лекция 11

ПЛАН

1. Зависимость процесса перевода и его результатов от характера переводимого тек­ста.

2. Различие стратегии переводчика в художественном и информативном переводах

3. Жанрово-стилистическая классификация переводов.

4. Понятие функциональной доминанты перевода

5. Разработка переводческой типологии текстов.

6. Характерные особенности художественного перевода. Передача художественно-эстетического воздействия оригинала.

7. Проблемы перевода произведений различных литературных жанров. Специфика перевода поэзии.

8. Роль творческой личности пе­реводчика.

9. Художественный перевод как вид литературного творчества. Использо­вание подстрочников в художественных переводах.

1.Зависимость процесса перевода и его результатов от характера переводимого тек­ста.

САМОСТ-НО

2. Различие стратегии переводчика в художественном и информативном переводах

САМОСТ-НО

3. Жанрово-стилистическая классификация переводов.

ПЛАН

1. КЛАССИФИКАЦИИ ВИДОВ ПЕРЕВОДА

2. ОСОБЕННОСТИ ПЕРЕВОДА ГАЗЕТНО-ИНФОРМАЦИОННЫХ

3. ОСОБЕННОСТИ ПЕРЕВОДА СПЕЦИАЛЬНЫХ НАУЧНЫХ ТЕКСТОВ

4. ОСОБЕННОСТИ ПЕРЕВОДА ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ, ПУБЛИЦИСТИКИ И ОРАТОРСКОЙ РЕЧИ

1. КЛАССИФИКАЦИИ ВИДОВ ПЕРЕВОДА

ПЛАН (СДОБНИКОВ СТР. 96)

1. 2 классификации видов перевода

2. определения худ-го и информативного перевода

3. Структурно-типологические аспекты переводного текста

4. Выделение функцио­нальных стилей

5. параметры, которые следует учитывать при построение различного рода текстов

В теории перевода существуют две основные классификации видов перевода;

по характеру пе­реводимых текстов и

по характеру действий пере­водчика в процессе перевода.

В соответствии с жанрово-стилистической клас­сификацией перевода выделяют два функциональ­ных вида перевода;

художественный перевод и

информативный (специальный) перевод.

Противо­поставление художественного перевода информа­тивному основано на противопоставлении художе­ственных текстов специальным текстам с точки зре­ния основных функций, выполняемых текстами.

Для художественного текста основной является ху­дожественно-эстетическая, или поэтическая фун­кция.

Для специальных текстов основной является функция сообщения, информирования.

Художественным переводом называется перевод произведений художественной литературы, основ­ная задача которого заключается в порождении на ПЯ речевого произведения, способного оказывать художественно-эстетическое воздействие на полу­чателя перевода.

Соответственно, информативным переводом называется перевод специальных тек­стов, основная функция которых заключается в со­общении каких-то сведений, а не в художественно-эстетическом воздействии па читателя.

К таким тек­стам относят все материалы научного, делового, общественно-политического, бытового и пр. харак­тера. В.Н.Комиссаров к информативным текстам от­носит также детективные (полицейские) рассказы, описания путешествий, очерки и тому подобные произведения, «где преобладает чисто информаци­онное повествование».

Структурно-типологические аспекты переводного текста

Еще одним весьма важным его аспектом является учет ти­пологии и структуры переводимого текста. Без этого невозможно го­ворить о репрезентативности переводным текстом текста оригинала.

Речь о структурно-типологических аспектах переводного текста идет вслед за культурологическим по той причине, что нормативные требования, предъявляемые к тем или иным видам текстов, связаны не только с языковой природой последних. Не вызывает сомнения их культурная обусловленность, культурная конвенциональность.

Други­ми словами, то, как, какими лингвистическими средствами следует оформлять тот или иной текст, каковы должны быть его экстралингви­стические параметры, зависит от того, в рамках какой культуры он со­здается, каковы традиции, диктующие автору или авторам правила его построения и в плане выражения, и в плане содержания.

Впрочем, основные жанровые характеристики определяемых ви­дов текста все-таки похожи друг на друга и на известном уровне обоб­щения универсальны. Именно поэтому мы можем говорить о функ­циональных стилях вообще, которые, по сути, и несут в себе свойства, характеризующие те или иные виды текстов. В этом смысле, абстра­гируясь от деталей, мы говорим о научном стиле изложения, официально-деловом, публицистическом, разговорно-бытовом и художест­венном функциональных стилях, а не о русском или немецком науч­ном стиле и т.п.

Таким образом, рассматривать структурно-типологические аспек­ты переводного текста в переводоведении, построение различного рода текстов мы должны с учетом,

во-первых, универсальных, надна­циональных принципов и,

во-вторых, некоторых более или менее существенных деталей, национальных особенностей построения и оформления текстов в разных культурах, в разных странах.

Попыткой хоть как-то разобраться во всем этом, кажется, необоз­римом разнообразии и является классификация текстов. Для ее со­ставления формулируются критерии, согласно которым проводится разграничение текстов на типы.

Наиболее распространенной и удоб­ной для перевода представляется функционально-стилистическая классификация текстов.

Согласно этой классификации, каждый текст относится к одному из ограниченного числа так называемых функциональных стилей. Многие стилистические исследования в отечественной филологии ос­новываются на системе функциональных стилей (иногда называемых также функциональными разновидностями языка), разработанной акад. В.В. Виноградовым.

Чаще всего различают следующие функцио­нальные стили: официально-деловой, публицистический, научный, информационный, художественный, разговорно-бытовой. При этом во главу угла ставится идея о том, что все произведения речи создают­ся, чтобы выполнять определенные функции, главными из которых являются передача информации и произведение художественного эф­фекта на читателя или слушателя [См.: Виноградов; Современный рус­ский язык; Арнольд; Солганик; Голуб].

Следуя этой классификации, мы будем характеризовать переводи­мые тексты с точки зрения принадлежности к одному из вышеназ­ванных функциональных стилей, обращая внимание на то, какими свойствами обладают тексты, принадлежащие к одному и тому же функциональному стилю, чтобы затем распространить полученные выводы на тексты, вновь создаваемые переводчиком.

Это важно, по­скольку иначе текст перевода лишится своих репрезентирующих оригинал качеств. Если, например, оригинал — научная статья, пере­вод может оказаться чем-то другим, а значит, уже не сможет служить полноправной заменой оригинала.

1. ОСОБЕННОСТИ ПЕРЕВОДА ГАЗЕТНО-ИНФОРМАЦИОННЫХ

ПЛАН (ФЕДОРОВ СТР. 284)

1.короткое реферативное изложение

2. бук­венные аббревиатуры

3. требования докумен­тально-делового стиля в русском языке

4. «спрессованность» англо­язычного газетного текста

5. Трудности пе­ревода английского газетного (информационного) текста на русский язык (M. M. Морозов)

6. Основная задача при переводе информационного текста

Газетно-информационные тексты - в отличие от других - редко переводятся для печати целиком и в «чистом виде». Когда в на­шей газете или же в каких-либо информационных бюллетенях приводятся данные иностранной прессы, они подвергаются при­способлению к стилистическим нормам газетного стиля или офи­циальных сообщений на русском языке; перевод при этом неред­ко заменяется более коротким реферативным изложением, своего рода пересказом. Здесь же будет сделана попытка максимального приближения к стилистическим особенностям подлинников (разумеется, в пределах, допускаемых условиями русского газетного стиля, в частности — его фразеологии) — для того, чтобы показать и различие в формах проявления национальной специфики ис­пользуемых в разных языках конкретных средств.

Термины, встречающиеся в газетно-информационном мате­риале, относятся в первую очередь к области политической но­менклатуры (названия учреждений, партий, должностей, организа­ций и т. п.), экономики и международных сношений. Что касается объема предложения, то он, как правило, соответствует требова­нию - не затруднять восприятие читателя; таким образом, злоупот­ребление особо длинными и развернутыми сложноподчиненны­ми конструкциями здесь обычно не наблюдается.

Вообще же надо заметить, что в западноевропейских газетах в гораздо большей степени, чем в нашей прессе, используются бук­венные аббревиатуры, предполагаемые известными всем читате­лям или особенно актуальные в данный момент. Это напоминает уже давно пройденный этап в развитии русского языка и совет­ской прессы, когда на газетной полосе изобиловали аббревиату­ры, уже и тогда вызывавшие острую критику. В целом подобное пристрастие к аббревиатурам производит впечатление известно­го провинциализма в журналистике: известное и употребитель­ное в определенной среде предполагается и знакомым, и понят­ным для всех.

Само собой разумеется, что аббревиатуры, не имеющие принятых соответствий в другом языке, требуют в пе­реводе полного раскрытия, что иногда делает необходимым кро­потливое выяснение смысла сокращенного названия (если оно не отражено ни в каких словарях либо справочниках).

Несмотря на полную возможность точного по смыслу перево­да того или иного отдельного слова в пределах рассматриваемого отрывка, по нормам русского печатного текста возникает необ­ходимость замен.

Иногда, оказывается необходимым обратиться к внелингвистической информации, т. е. к помощи ка­лендаря - случай частый при переводе вообще и при переводе га­зетных текстов в частности.

Иногда не встречается необходимости в разбивке предложений: они, как это и характерно для газетной информации, сравнительно недлинные и несложные по структу­ре. Требуются лишь такие синтаксические перегруппировки, ка­кие вызываются общими расхождениями между русским и немец­ким языками - главным образом в порядке слов (в частности, в составе второго подзаголовка, аннотирующего содержание по­следующей информации и заключающего в себе эллиптирован­ные предложения наряду с номинативными. Если последние со­храняются в переводе, то первые приобретают более выраженный формально полносоставный характер).

Сдедует помнить о синтезе и применении таких приемов передачи оригинала как применение экви­валентов (или константных соответствий) из области политичес­кой терминологии, лексико-семантической трансформации ряда сочетаний, вызванной фразеологическими требованиями докумен­тально-делового стиля в русском языке. По сравнению с этими средствами перевода синтаксические перегруппировки и исполь­зование вариантных соответствий играют здесь Меньшую роль.

Разумеется, газеты различных политических направлений мо­гут отличаться по стилю - по отбору лексики, по степени сложно­сти фразы (в зависимости от расчета на определенного "читателя), но подобные различия наименее проявляются в информационных текстах, обычно содержащих общепринятые формулировки или даже воспроизводящих официальные документы.

Возможность выразить эмоционально-оценочное отношение к сообщаемым фак­там в этом виде материала ограничена. Примером может служить следующее сообщение из газеты «Канадиен трибьюн» от 25.VIII.1980 о забастовке рабочих вагоностроительного завода и полицейской расправе с пикетчиками - фактах, о которых автор заметки пи­шет в нарочито деловом, сдержанном тоне.

Thunder Bay cops charge Can Car line (By Paul Pugh)

Thunder Bay- City police charged a peaceful picket of 150 outside to strikebound Hawker-Siddely Canada Car plant here August 20 arresting II and injuring four.

Spokesman for the United Auto Workers local 1075 George Rousnik told the Tribune the police charged the line without provocation, kicking and punching the pickets and rossing several into police vans.

The workers responded by setting up a picket around city hall demanding an investigation into the police action. The.city intervened and the arrested were released without bail.

The union had beefed up their picket lines that had been limited to 18 by an injunction, to protest the carrying out of work by management personnel.

The 21-week old strike by 1200 workers at this producer of railway cars had been fought over wage. The workers were locked into low wages by the Anti-Inflation Board and were limited to only a cost-of-living-allowance in their last contract, which expired Dec. 30.

Если дословный перевод другого немецко­го газетно-информационного текста был бы неприемлем с точки зрения нормы русского литературного языка (и прежде всего нор­мы сочетаемости), но оказался бы при этом понятным, то многие места приведенного английского текста при буквальном переводе просто нельзя было бы понять, получился бы отрывистый набор логически не вполне связанных слов.

В стиле англоязычной газеты (и особенно - в информационной его разновидности) особенно ска­зывается лаконичность, граничащая с отрывистостью, требующая подразумевания слов, присутствие которых в другом языке (на­пример, русском) при изложении подобных же фактов являлось бы обязательным.

По этому достаточно типичному сообщению можно судить о краткости, отрывистости, так сказать «спрессованности» англо­язычного газетного текста: эта черта, связанная с употреблением минимума связочных и вспомогательных элементов и с подразу­меванием ряда опускаемых слов, свойственна английскому лите­ратурному языку во всех его национальных вариантах1, в газете же проявляется особенно резко. В переводе же все то, что отсутст­вует и лишь подразумевается, требует расшифровки и дополне­ния. Примером тому служит уже и заглавие, в котором сокращен­ное название предприятия {полностью приводимое в первой фразе) останется непонятным без ввода слова «завод», где глагол "charge" делает необходимым - по требованиям официального сообщения на русском языке - передачу сочетания «совершать нападение», где многозначное существительное "line" требует сужения значе­ния в соответствии с описываемой ситуацией, и где взятому из сленга слову "cops", имеющему пренебрежительно фамильярную окраску, может соответствовать только нейтрально-литературное «полицейские». Сочетание "a picket of 150" также требует рас­пространения: числительное «150» невозможно по-русски без дополняющего его существительного во множественном числе («150 человек»), для передачи-предлога "of вряд ли можно огра­ничиться предлогом «из»; здесь возможны варианты: «в составе 150 человек» или «в котором участвовало 150 человек». Построе­ния с причастием в конце первого и второго абзацев ("arresting..., kicking and punching...") также вызывают необходимость грамматической трансформации, так как использование деепричастия -при большей краткости целого - привело бы к некоторой стили­стической неестественности (ср. «избив участников пикета нога­ми и кулаками, а некоторых бросив в полицейские фургоны»); отсюда - предпочтительность некоторого расчленения высказы­вания - с использованием присоединительной или подчинитель­ной связи. Слово "the city" (город) употреблено - как метонимия-сокращение, в значении «городские власти», которому и должен здесь соответствовать перевод.

Перевод слова "injunction" даже и по словарю предполагает передачу сочетанием из двух слов «судебное решение» (также «запрещение»). Способ обозначения времени путем указания боль­шого количества недель совершенно непривычен для русского чи­тателя и в газетном сообщении был бы неожиданностью; счет «округляется» на месяцы, и вместо «21 недели» появляется «около 5 месяцев». Слово "union", которое в иных контекстах означает просто «союз», здесь - как и в других случаях, когда имеется в виду организация, имеющая отношение к трудовым делам рабочих, когда речь идет о забастовках - может означать только «профсо­юз» (его полное, так сказать «официальное» обозначение "trade union", практически неупотребительно).

В результате этих и других подобных замен, расширений тек­ста и перестроек (в пределах словосочетаний и предложений) пе­ревод приобретает следующую форму:

Полицейские города Сандер Бэй совершили нападение на пикеты у завода Кан Кар

Сандер Бэй. 20 августа городская полиция совершила нападение на мир­ный пикет, в котором участвовало 150 человек, около завода компании «Хокер-Сиддли Канада Кар», остановленного в результате забастовки: при этом 11 участников пикета были арестованы и 4 ранены.

Представитель местной профсоюзной организации 1075 объединенного профсоюза вагоностроителей Джорж Роузник заявил нашему корреспонденту, что полицейские напали на пикетчиков без какого-либо повода, причем били их кулаками и ногами, а нескольких бросили в полицейские фургоны.

В ответ на это рабочие установили пикеты вокруг здания муниципалитета и потребовали расследования действий полиции. Городские власти были вынуждены вмешаться и арестованные были освобождены без Пору­чительства.

Ранее профсоюз усилил пикеты, которые судебным решением были ограничены до 18 человек, в знак протеста против продолжения работы ад­министративными служащими. Забастовка 1200 рабочих этого вагоностроительного завода, продолжающаяся уже около 5 месяцев, была объявлена в ходе борьбы за повышение заработной платы. Последняя решением Комис­сии по борьбе с инфляцией была заморожена на низком уровне и в соот­ветствии с последним трудовым соглашением, срок которого истек в декаб­ре, она едва составляла прожиточный минимум.

В синтаксическом отношении текст достаточно прост. Прямой порядок слов, выдержанный во всех предложениях, не есть ка­кая-либо стилистическая особенность; он характерен для стиля нейтрального сообщения и воспроизводится (или не воспроизво­дится) в русском тексте лишь в зависимости от смысловых усло­вий: поэтому в некоторых предложениях русского текста он сохра­нен, в других - изменен.

Как видим, возможности передачи - в общем определенны, однозначны, колебания между разными вариантами возникают относительно редко.

В целом же перевод оказался значительно распространенным по сравнению с оригиналом: ввод слов, не заданных «буквой» под­линника, но требуемый его смыслом, постоянно бывает нужен при переводе англо-язычного газетного материала, всегда более лако­ничного, емкого, часто лишь подразумевающего, а не называю­щего факты и вещи.

В свое время M. M. Морозов охарактеризовал формулировкой, сохраняющей свое значение и сейчас, практические трудности пе­ревода английского газетного (информационного) текста на русский язык, которые, по его мнению, заключаются:

«1) в разнозначимости слов (т. е. использовании не в их обычном смысле),

2) в оборо­тах, встречающихся и в разговорной речи...,

3) в специфических оборотах газетно-политического языка...,

4) в словах, которые по внешнему виду легко принять за другие, хорошо знакомые слова...,

5) во вспомогательных элементах...,

6) в синтаксических построе­ниях...,

7) в терминах...».

M. M. Морозов исходил в этом перечне из практической зада­чи - обратить внимание на трудности и особенности, связанные не только с английским газетно-информационным текстом, но и с особенностями английского языка, с одной стороны, и особен­ностями газетно-информационного текста вообще, с другой. По этому среди перечисленных им признаков есть такие, которые встречаются в газетно-информационных текстах и на других язы­ках, поскольку они обусловлены целенаправленностью этого жанра (например, наличие терминов и всякого рода политиче­ской, административной и т. п. номенклатуры, специфических синтаксических построений, вспомогательных элементов).

Но некоторые из особенностей, отмеченных М. Морозовым, специ­фичны именно для информационного текста на английском язы­ке. Это - использование некоторых слов «не в их обычном смыс­ле» (т. е. наличие особых значений, свойственных им в газетном тексте), «обороты, встречающиеся и в разговорной речи», «сло­ва, которые по внешнему виду легко принять за другие, хорошо знакомые слова» (например, "line" в значении «пикет»). На при­мере приведенного текста можно было видеть и ту особенность английского газетного текста, которая связана с усиленным ис­пользованием бытового словаря и даже иногда сленга (ср. выше слово "cops" - при наличии специфических значений, приобре­таемых этими элементами в пределах газеты).

В ряде случаев английский газетный текст носит более фамильярный, бытовой, так сказать, «домашний» характер, чем это привычно для нас, он менее терминологичен) менее специален по своим внешним признакам. Если термины немецкого газетно-информационного текста часто, с точки зрения иностранного читателя, не выделя­ются в контексте в силу своей корневой связи со словами чисто немецкими, то в английской газете впечатление меньшей терминологичности словаря вызывается использованием общеобиход­ных слов в специфических значениях. Хотя при переводе эта черта национально-языковой обусловленности газетного текста, естественно, стирается, наличие ее в подлиннике, однако, не под­лежит сомнению: сопоставление особенностей русского газет­ного материала с особенностями материала английского и не­мецкого или сопоставление текста немецкого с английским выявляет эту черту.

Основной задачей при переводе информационного текста яв­ляется - донести до читателя его содержание в наиболее ясной, четкой, привычной форме. Подобный текст стилистически сдер­жан и в оригинале, и в переводе; в принципе ничто не отвлекает здесь внимание от фактической стороны сообщения, и это роднит информационные тексты, написанные на разных языках. Но и здесь возможны отдельные моменты повышения эмоционально­го тона и метафорические вкрапления с оценочным содержани­ем. Решение переводческой задачи, как показывают примеры, предполагает постоянный учет жанрово-стилистической формы ПЯ и не допускает расчета только на передачу логического содер­жания, выраженного на ИЯ.

2. ОСОБЕННОСТИ ПЕРЕВОДА СПЕЦИАЛЬНЫХ НАУЧНЫХ ТЕКСТОВ

ПЛАН (ФЕДОРОВ СТР.297)

1. Терминологические вопросы и условия верного перевода

2. Образное значение

3. правильный выбор варианта

4. классифи­кация и оценка терминологических средств

5. типы текстов с т.з. дополнительных трудностей

6. син­таксические возможности научного текста

7. Основная норма перевода

8. Выводы

Терминологические вопросы в полном объеме встают в связи с переводом научного и научно-технического текста (из книги, энциклопедии, журнала и т. п.), относящегося к той или иной об­ласти знания. Термины, как правило, в сколько-нибудь специаль­ном тексте частотны и играют в нем важную смысловую роль. Но так же, как и обычные слова, они могут быть многозначны, выступая и в области техники или науки как названия различных вещей и понятий в зависимости от контекста (например, англий­ское "engine", означающее и «двигатель» и «паровоз», немецкое „Lager" - «подшипник» в машиностроении и «месторождение» в геологии и т. п.). Они могут совпадать со словами, не имеющими характера терминов (например, английское "pocket", в обиходной речи - «карман», а в роли авиационного термина - «воздушная яма»; немецкое „Schalter" имеет значение «касса» и «выключа­тель», а кроме того, в электротехнике «рубильник», «коммутатор»; вышеназванный термин „Lager" может также означать еще и «ложе», т. е. «постель» - с оттенком торжественности, и «лагерь», «склад»)- Это полисемантическое свойство термина, совмещение в нем нескольких специальных значений или значений специаль­ных и общеобиходных, ставит перед переводчиком в сущности такие же задачи, как и всякое многозначное слово, являющееся по­тенциальным носителем нескольких значений, из которых в кон­тексте реализуется одно.

Условием верного перевода, т. е. выбора нужного слова из числа тех, какие служат передачей термина под­линника в разных его значениях, является правильное понимание того, о чем в контексте идет речь, т. е. знание явлений действи­тельности и их названий.

При переводе научного и научно-технического текста в подав­ляющем большинстве случаев пользуются терминами уже гото­выми, уже существующими в ПЯ в соответствующей отрасли научной литературы. Запас специальных научных (или научно-технических) знаний в данной области не может быть, конечно, заменен умелым пользованием словарями, хотя и оно является необходимым. Основной предпосылкой правильного перевода является знание предмета, о котором идет речь.

Правда, задачу разбора не вполне понятного подлинника иногда приходится решать и переводчику научного текста, если послед­ний далек от его узкой специальности и если встречающиеся там термины новы, если им еще нет соответствия в языке, на который делается перевод, и если они не отражены в словарях. Здесь фи­лологическая образованность, знание корневых связей слова, ана­лиз возможных значений термина в контексте могут принести практическую пользу, хотя, конечно, не могут заменить реально­го знания тех вещей и явлений, о которых говорится в подлиннике. Речь, таким образом, может идти о расшифровке содержания узкого отрезка текста на основе его формы, но, разумеется, и на основе общего содержания более широкого контекста.

Так, образное значение, часто связанное с корнем слова-тер­мина (особенно в немецком и английском языках), не играет в научном и научно-техническом тексте никакой самостоятель­ной смысловой (тем менее- выразительной) роли. В немец­ком, отчасти и в английском, языке эта образность технического термина даже больше бросается в глаза читателю-иностранцу, чем немцу или англичанину, привыкшему к переносному зна­чению того или иного корня и иногда оно даже сбивает с толку неопытного переводчика. Во всяком случае буквальных образ­ных соответствий в языке, на который делается перевод, пере­водчику необходимо избегать с тем, чтобы не допускать анек­дотических ошибок (вроде, например, передачи немецкого „alter Mann" в сочетаниях „alter Mann finden, erschlagen" - через «ста­рик»: см. выше, с. 223).

Однако в известных случаях путем умозаключений, на основе вещественных значений корня данного слова в связи со всем кон­текстом можно прийти к верному решению, найти нужные слова. Правильное понимание иноязычного термина означает и возмож­ность правильного выбора слова для его перевода. Так, немецкое „Braunkohle" и английское "brown coal" по-русски передаются как «бурый уголь» (человек, знающий предмет, никогда не скажет «ко­ричневый уголь»). Следовательно, так же, как и при передаче политических терминов газетного текста, окончательный выбор варианта определяется не только требованиями смысла, но терми­нологией, установившейся в ПЯ.

Независимо от того, с какого ИЯ делается перевод, принципы научного стиля в ПЯ являются решающими при выборе вариан­тов для передачи отдельных слов (в том числе терминов), фразео­логии и синтаксических оборотов. Это относится и к тем случа­ям, когда переводчик сталкивается впервые с новым иноязычным термином, еще не отраженным в словарях, еще не встречавшимся в других текстах, требующим и точной расшифровки путем логико-лингвистического анализа данного слова и его связей с кон­текстом и построения точного однозначного соответствия (хотя бы в форме расширенного словосочетания).

Одной из важных практических задач перевода терминов в на­учном тексте является правильный выбор варианта в тех случаях, когда для иноязычного термина существуют соответствия в виде:

1 ) слова родного языка и

2) слова заимствованного.

При классифи­кации и оценке терминологических средств, применяемых в оп­ределенной области науки, следует различать:

1. Заимствования оправданные и полезные, т. е. а) такие, которые не могут быть заменены словами родного языка и уже вошли в его словарный состав (например, слова интернациональные в первую очередь),

и б) такие, которые, имея лишь неполные сино­нимы в данном языке, вносят в выражаемое ими понятие особый уточняющий оттенок (например, слово «артикуляция» как фонетический термин, означающий работу органов речи по производ­ству звука и не равноценный слову «произношение» или «произ­несение», поскольку последнее шире по смыслу).

2. Заимствования, допустимые в условиях определенного кон­текста в силу их большей краткости, чем соответствующие сино­нимические средства родного языка, или необходимости в сино­нимической вариации: имеются в виду такие случаи, когда одно заимствованное слово может служить заменой целого словосоче­тания родного языка и в силу этого представляет преимущество большей компактности

Например, термин «консонантизм» заменяет возможный другой тер­мин - «система согласных». К такому использованию заимство­ванного слова обычно прибегают в том случае, когда один из ком­понентов русского словосочетания (например, «согласные») и без того часто повторяется.

3. Заимствования ненужные, избыточные, затрудняющие по­нимание смысла - поскольку имеются термины родного языка, означающие в точности то же понятие и отличающиеся той же сте­пенью краткости. Так, без фонетических терминов «билабиальный», «лабиодентальный», «дентальный», «лингвопалатальный» (для согласных) можно обойтись, поскольку им есть совершенно точ­ные соответствия в русском языке «губно-губной», «губно-зубной», «зубной», «язычно-нёбный». Сравним, помимо приведенных выше примеров, следующие терминологические (или также общесло­варные) пары, второй член которых безболезненно может быть отброшен: «частичный» и «парциальный» (от латинского pars -«часть»; ср. французское „partiel", английское "partial"), «равно­отстоящие» и «эквидистантные» (линии), «словообразование» (или «словопроизводство») и «деривация», «корень» {или «основа») и «база», «обосновывать», «обоснованный», и «фундировать», «фун­дированный», «определение» и «дефиниция», «соответствие» (лю­бого типа) и «эквивалент»1, и ряд других.

Выбор переводчиком одного из вариантов -русского или заимст­вованного — для передачи соответствующего по смыслу слова под­линника не остается делом вкуса или случайного пристрастия, а выражает его отношение к возможностям языка. Разумеется, один случай выбора того или иного варианта еще не является решаю­щим, а важна система, которой следует переводчик (равно как и оригинальный автор научного текста), придерживающийся в це­лом той или иной тенденции. При этом имеет значение и степень принятости заимствованного термина - даже при наличии русско­го синонима: так, в теории перевода сейчас уже привился термин «константное соответствие» (при наличии слова «постоянное»); в математике общепринят термин «аппроксимация» вместо «при­ближение», и т. д.

Безусловно имеет значение и такое обстоятельство, как сте­пень частоты применения заимствованных терминов (даже необ­ходимых), ибо в совокупности своей они явно начинают контрас­тировать со словами родного языка и затрудняют восприятие материала; в подобном случае даже использование какого-нибудь принятого заимствования может приобрести характер чего-то на­вязчивого, назойливого. Известным выходом из положения в по­добном случае (если термин встречается в тексте часто) может служить использование местоимений, в результате которого час­тотность термина уменьшалась бы.

При оценке той степени, в какой целесообразно использовать то или иное заимствование, существенную роль играет тип пере­водимого материала: то, что, например, допустимо в тексте спе­циальном, предназначенном для более узкого контингента квали­фицированных читателей, становится неприемлемым в популярном тексте (так, термин «консонантизм» может быть уместен в специ­альной работе по фонетике и нежелателен, неуместен в популяр­ном очерке или пособии для средней школы); термин «абсцесс», уместный в медицинском тексте, неуместен в тексте, рассчитан­ном на массового читателя, где желателен русский эквивалент «нарыв»; и т. д.).

Вообще, когда мы говорим о научном тексте в широком смыс­ле (имея в виду, конечно, и научно-технический материал), то мы должны помнить, что само по себе понятие научного или научно-технического текста не представляет собой чего-либо единого, а распадается на ряд разновидностей.

Если общим для всех этих разновидностей является наличие терминов, более или менее труд­ных для расшифровки и перевода, то различными оказываются:

1) степень насыщенности терминами и

2) синтаксическое оформ­ление текста.

С этой точки зрения, следует различать текст из об­щей энциклопедии, текст из технического справочника, текст из специальной технической монографии, текст из технического учебника, большей частью близко совпадающий в стилистическом отношении с текстом энциклопедии или справочника, популяр­ную книгу или статью по технике или точным наукам, литературу по гуманитарным наукам, где различие между учебником и монографией или специальной статьей уже менее резко и т. д. Эти виды текстов имеют свои особенности, которые также можно назвать > жанрово-стилистическими.

Текст из энциклопедии, текст из учебника или научной книги обычно отличаются связным изложением, наличием не только полносоставных, но и распространенных и сложных, порою весь­ма развернутых предложений.

Текст из технического справочника часто содержит предложения назывные, т. е. не имеющие в своем составе сказуемого, и целые отрезки, строящиеся на перечисле­нии. Все эти разновидности, равно как и рассмотренный выше газетно-информационный материал, объединяются понятием сти­ля, чуждого эмоциональной окраски и книжно-письменного по своему характеру.

Стиль научного текста дает переводчику очень широкие син­таксические возможности: поскольку построение предложения здесь не играет самостоятельной стилистической роли, постоль­ку при переводе на другой язык в весьма широких границах воз­можны всякого рода грамматические перестройки и синтаксиче­ские перегруппировки, вплоть до разбивки предложения на более мелкие части, сочетание более мелких частей, в одно целое, со­единение одной части предложения с частью другого и т. п.

Разумеется, в разных языках размеры предложения научного (и научно-технического) текста различны. Так, в английском язы­ке среднее, обычное предложение научного текста («академичес­кого» характера) не выделяется своей длиной, тогда как в немец­ком языке часты предложения длинные и сложные по своей структуре. Однако, как при переводе с немецкого, так и с англий­ского на русский постоянны и закономерны значительные отступ­ления от грамматической, в частности, синтаксической структу­ры подлинника в соответствии с нормами русского языка.

Таким образом, и при переводе столь «сухих» подлинников моменты стилистические играют свою роль и учитываются пере­водчиками, хотя бы и с чисто негативной целью, т. е. во избежание нарушений нормы, существующей для подобных текстов в русском языке.

Основная же норма, которой подчиняется здесь перевод, есть! норма выдержанной книжно-письменной речи. Это означает, с одной стороны, отсутствие каких-либо черт разговорной живос­ти, которые могли бы проявить себя в связи с тем или иным от­дельным словом, и, с другой стороны, - полную синтаксическую оформленность текста в соответствии с общей его установкой.

Для перевода английского научного текста характерны другие приемы перевода, в частности, необходимость не перегруппиро­вывать элементы предложения, а расширять внутри него (хотя бы и не очень значительно) отдельные словосочетания.

В качестве приме­ра — отрывок из современной книги по теории перевода (с пропус­ком нескольких предложений внутри него) и его русский перевод:

"Relations between languages can generally be regarded as two-directioned, though not always symmetrical. Translation, as process, is always uni-directioned: it is performed in a given direction "from" a Source Language "into" a Target Language. Throughout this paper we make use of the abbreviations; SL - Source Language, TL - Target Language.

Translation may be defined as follows:

The replacement of textual material in one language (SL) by equivalent textual material in another language (TL) ...

The use of the term "textual material" underlines the fact that in normal condition it is not the entirely of SL text which is translated, that is replaced by TL equivalents. At one or more levels of languages there may be simple replacement by non equivalent TL material: for example, if we translate the Engiish text What time is it? into French as Quelle heure est-il ? There is replacement of SL (English) grammar and lexis by equivalent TL (French) grammar and lexis. There is also replacement of SL graphology by TL graphology- but the TL graphological form is by no means a translation equivalent of the SL graphological form...

The term "equivalent" is clearly a key term, and as such is discussed at length below. The central problem of translation practice is that of finding TL translation equivalents. A central task of translation theory is that of defining the nature and conditions of translation equivalence"1.

Для сличения - текст опубликованного русского перевода:

«Отношения между языками обычно рассматриваются как двусторонние, хотя и не всегда симметричные. Перевод как процесс всегда имеет односторонний характер: он всегда совершается в каком-то одном заданном направлении, с языка-источника «л язык перевода. Далее будут использованы сокращения ИЯ - язык-источник, ПЯ - язык перевода.

Понятие перевод можно определить следующим образом: замена тек­стового материала на одном языке (ИЯ) эквивалентным текстовым мате­риалом на другом языке (ПЯ)...

Используя термин «текстовой материал», мы подчеркиваем, что при обыч­ных условиях переводится, то есть заменяется эквивалентом на ПЯ, не весь текст ИЯ целиком. На одном или нескольких языковых уровнях может иметь место простая замена неэквивалентным материалом ПЯ. Например, если мы переводим английский текст What time it is? («Который час?») на французский как Quelle heure est-il ?, мы заменяем (английскую) грамматику и лексику эк­вивалентными грамматическими к лексическими единицами ПЯ (французс­кого). Имеет место также замена графики ИЯ графикой ПЯ. Но графическая форма этой фразы ПЯ ни в коем случае не является переводческим эквива­лентом графической формы этой фразы в ИЯ.

Термин «эквивалент» является, очевидно, ключевым термином, и как та­ковой, подробно обсуждается ниже. Центральной проблемой переводческой практики является отыскание переводческих эквивалентов в ПЯ. Централь­ной проблемой теории перевода является описание природы переводческой эквивалентности » условий ее достижения»1.

В тексте ИЯ представлены термины, в том числе широко упот­ребительные и общепонятные (такие как "translation", "grammar", "lexis"), наряду с ними и более специальные (как "equivalent", "equivalence", "Target-Language") и общеупотребительная лекси­ка в своих основных словарных значениях ("replacement", "rela­tions", "use", "underlines" и т. д.). Этим обусловливается широ­кое применение в тексте перевода эквивалентов, исключающее возможность или необходимость какого-либо выбора из числа вариантных соответствий (даже слово "level", имеющее несколь­ко значений, в сочетании "levels of languages" исключает приме­нение каких-либо переводных соответствий, кроме как «уровень»). Все это, конечно, еще не характеризует специфики английского научного текста, так как могло бы встретиться и в текстах на дру­гих языках. Более показательно другое: наличие таких сочетаний слов и построений, при переводе которых закономерны и неболь­шое распространение той или иной словесной группы (микроамплификация) или известная синтаксическая перестройка.

Так, "is always uni-directioned" превращается в «всегда имеет односторонний характер», "it is performed in a given direction" -«он всегда совершается в каком-то одном заданном направлении»; "translation" - «понятие перевод» (в начале второго абзаца отрыв­ка). Некоторые из этих микроамплификаций, может быть, явля­ются и необязательными (например, «в каком-то одном заданном направлении», где выделенные курсивом слова могли бы быть опущены). По сравнению с этими случаями расширения текста примеры его сжатия, сокращения в переводе единичны (напри­мер, вместо "throughout this paper" - «ниже»).

Что же касается синтаксической перестройки, то она может быть иллюстрирована переводом начала предпоследнего абзаца, которое при дословной передаче приобрело бы такую форму: «Ис­пользование термина „текстовой материал" подчеркивает тот факт...» (или еще вариант: «Использованием термина „текстовой материал" подчеркивается тот факт...»). Эти два варианта, в кото­рых носителем действия выступает отглагольное существительное абстрактного значения (во втором случае в творительном падеже при глаголе в форме пассива), еще находятся в пределах литера­турной нормы, но уступают по степени естественности и привыч­ности тому, какой выбран в опубликованном переводе и представ­ляет большее отступление от грамматической формы оригинала (ввод деепричастного оборота: «Используя...» и местоимения «мы» в качестве подлежащего, выражающего носителя действия).

Единственное, что в приведенном переводе может вызвать со­мнение, это аббревиатуры двух основных понятий (ИЯ и ПЯ) в их соотношении с полными их названиями (язык-источник и язык перевода): буквы в аббревиатурах даны в обратном порядке срав­нительно с последовательностью слов, начинающихся этими бук­вами. Правильнее было бы полные обозначения дать в форме «ис­ходный язык» (что тождественно «языку-источнику»), а вместо «язык перевода» - дать «переводящий язык» (или, может быть, сказать «язык перевода или переводящий язык»).

Выводы, какие позволяет сделать анализ столь ограниченно­го, хотя и типичного материала, могут быть сформулированы лишь осторожно и в весьма общей форме. Стилистические требования к выбору слова в текстах подобного типа прямо противоположны тому, что наблюдается в живой обиходной речи и в художествен­ной прозе. В громадном большинстве случаев фразы типа: "I had two brothers", „J'avais deux frères", „Ich hatte kein Geld", перево­дятся на русский язык, как: «У меня было два брата», «У меня не было денег».

В техническом же тексте или в стиле юридического и делового документа (ср., например, «данное учреждение имеет филиалы во многих городах»), или в научном тексте глагол «иметь» является не только уместным, но и наиболее подходящим стилистически. В подобных случаях отказ от русского глагола «иметь» (независимо от того, служит ли он переводом словарно-соответствующих глаголов или передает другие слова, вроде немецкого „erhalten") и выбор обиходного оборота нарушил бы норму дело­вого или научного стиля.

Вообще, если термины непосредственно бывают связаны с те­матикой научного произведения и меняются в зависимости от об­ласти знания, к которой относится текст, то слова, выражающие синтаксические связи между ними, в частности, глаголы типа «иметь», полусвязочные глаголы «являться», «представлять (со­бой)» и т. п. чрезвычайно характерны для всякого научного, а так­же и научно-технического текста. Естественно, что именно эти глаголы, как характерная принадлежность русского научного и научно-технического (отчасти также и документально-делового) стиля, широко применяются в переводе научных текстов. Ср. выше в переводе английского текста: «Термин „эквивалент" является... ключевым термином... Центральной проблемой теории пе­ревода является отыскание переводческих эквивалентов...» (в оригинале глагольная связка "is").

Как степень терминологической насыщенности текста и как степень синтаксической его сложности, так и применение «ака­демической» фразеологии в переводе зависит в большой степени от характера той частной разновидности научного материала, к которой принадлежит переводимый подлинник. Чем он по­пулярнее, чем больше в нем использованы элементы устно-раз­говорного стиля или средства образности, роднящие его с худо­жественной литературой, тем более отступают на задний план специфические особенности строгого научного стиля.

Приведенные небольшие отрывки научного текста характер­ны не столько наличием в них каких-либо крайностей или ярко выраженных особенностей (как, например, термины иноязычно­го происхождения или чрезмерно усложненная фраза), сколько, отсутствием инородных черт (эмоционально окрашенной лекси­ки, разговорной фразеологии, средств подчеркнутого синтакси­ческого построения и т. п.). Но, конечно, и в пределах одного тру­да (книги, даже и статьи) стиль изложения может меняться, переходя от строго выдержанного объективного тона, от сообще­ний и обобщений фактов, не вызывающих никаких эмоциональных оценок, к полемическим суждениям, к образным сравнени­ям, к высказываниям, выражающим субъективное отношение ав­тора к тому или иному факту или вопросу.

Обобщая наблюдения над случаями и примерами, рассмотрен­ными в разделе о переводе газетно-информационных и научных текстов, можно сказать, что господствующей тенденцией для это­го вида материала является подчинение отдельных особенностей подлинника стилистической норме книжно-письменной речи, ха­рактерной для соответствующего жанра в ГТЯ.

3ОСОБЕННОСТИ ПЕРЕВОДА ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ, ПУБЛИЦИСТИКИ И ОРАТОРСКОЙ РЕЧИ

ПЛАН (ФЕДОРОВ СТР.310-334)

1. ОСОБЕННОСТИ ПЕРЕВОДА ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

2. ОСОБЕННОСТИ ПЕРЕВОДА, ПУБЛИЦИСТИКИ

3. ОСОБЕННОСТИ ПЕРЕВОДА ОРАТОРСКОЙ РЕЧИ

1.ПЕРЕВОД ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

ПЛАН

1. Роль стилистических средств

2. Характером и ролью стилистических средств

3. конк­ретный образ и его роль

4. соответствие подлиннику по фун­кции

Тексты общественно-политического содержания, как и другие научные тексты, включают в том или ином количестве специальные термины, которые требуют от переводчика точности, однозначности в передаче. Но общественно-политической литературе присуща агитационно-пропагандистская направленность, страстность тона, полемичность, и специфика стиля заключается здесь в слиянии, с одной стороны, элементов научной речи и, с другой - различных средств эмоциональности и образности (как лексических, так и грамматических).

Можно затрагивать и такое явление стиля, как широкое использование в иллюстративных целях раз­нообразного материала из разных областей науки и литературных цитат, литературных и исторических образов.

Роль этих стилистических средств в целом ряде случаев совпадает с той, какую они играют в художественной литературе. Когда говорится о словес­ном построении образа в литературе, следует иметь в виду не толь­ко лекеико-семантическую его сторону, т. е. не только веществен­ное содержание слова или изменение его прямого значения, которое происходит в контексте: столь же важным моментом в создании образа являются и синтаксические средства, связываю­щие слова в контексте, где и реализуется значение того или иного слова — прямое или переносное.

Использование синтаксиса в художественной литературе с его использованием в литературе общественно-политической и публицистической роднит та роль, которую он играет как средство выражения эмоционального содержания, вкладываемого в текст.' Это особенно сказывается в моменты усиления обличительного пафоса - там, где возникает необходимость в особом подчеркивании смысла и в четкости членения. Всякого рода параллелиз­мы, повторения отдельных слов или словосочетаний, наряду с функцией логического членения и построения, особенно суще­ственной в научном языке, несут в общественно-политической литературе и функцию эмоциональную.

Таким образом, синтаксические средства языка наряду с лек­сическими играют в составе общественно-политического научного текста экспрессивную роль, не только оформляя выражение по­нятий, но и содействуя смысловому или также и эмоциональному выделению известных компонентов. Самая последовательность, в которой развертывается предложение как синтаксическое един­ство, находится в соответствии с развертыванием мысли.

Правда, в таких языках, где, как в немецком, широко распрос­транена и развита так называемая «рамочная конструкция», дос­тигается особая теснота всей словесной группы в целом, словно требующей одновременного восприятия всех ее элементов с на­рушением временной последовательности.

Характером и ролью стилистических средств, используемых в общественно-политической литературе, обусловливаются и задачи ее перевода, и направление анализа существующих ее переводов. Своеобразие основной задачи заключается именно в воспроизве­дении не только всего смыслового содержания и, в частности, сло­весных средств, играющих терминологическую роль, но и эк­спрессивной стороны подлинника. При анализе возможных решений этой задачи и при оценке переводов необходимо руководствоваться указаниями, где в одинаковой степени уделяется внимание и вопросам терминологии, и стилистическим требованиям подлин­ника. Другими словами, задача перевода рассматривается как задача перевода и научного, и художественного.

Научно-терминологическая сторона изложения и его образные, эмоциональные, композиционные моменты обра­зуют единое целое, в кото­ром существенны и равноправны оба эти начала.

С одной стороны речь может быть насыщена словами, выражающими определенные научные понятия; некоторые из них представляют собой специальные термины. В целом текст не име­ет сугубо терминологической окраски, и большинство терминов (общефилософских: „Bewußtseinsformen" - «формы сознания» или социально-экономических: „Produktivkräfte"- «производи­тельные силы», „Produktionsmittel" - «средства производства», „Gesellschaft" - «общество», „Basis" - «базис», „Überbau" - «над­стройка») так или иначе связаны или совпадают (хотя бы в отдель­ных элементах) со словами, общеупотребительными в языке.

Некоторые из этих терминов имеют и образную основу, как, например, важнейшие термины марксистского обществоведения «базис» и «надстройка» (,3asis", „Überbau"). Как видим, эта ос­нова сохраняется и в русском переводе.

Разумеется, при переводе такого текста каждое слово, формаль­но даже не являющееся термином, предполагает самое бережное и внимательное отношение со стороны переводчика, чтобы со­держание его было исчерпано до конца и чтобы дан был точный смысловой перевод. Образное слово постоянно требует здесь тер­минологически точного раскрытия, в известных условиях даже предполагающего сохранение именно его образного характера (на­пример, „Überbau" - «надстройка»), а в других случаях, наобо­рот, требующего отступления (например, „wälzt sich um" - «пере­ворот»). При этом часто даже не возникает сколько-нибудь резкого конфликта или противоречия между требованиями терминологи­ческой точности, с одной стороны, и задачей воспроизведения образных элементов и синтаксической композиции, с другой.

Между задачами перевода общественно-политической и ху­дожественной литературы есть много точек соприкосновения именно в связи с той ролью, которую и здесь, и там играет конк­ретный образ, непосредственно основанный на использовании языковых категорий. Художественная литература, как искусство, ставит особые творческие задачи переводчику, но и литература общественно-политическая часто заставляет решать такие же пе­реводческие задачи, т. е. наряду с точным воспроизведением тер­минологии требует также воссоздания индивидуально-стилисти­ческого своеобразия.

Пример с немецким языком

Фразеологические требования контекста сочетаются с требо­ваниями, исходящими от более широкого единства - целой цепи предложений с их смысловым, образным и эмоциональным со­держанием. Это единство обусловливает возможность замены от­дельных слов (например, «Тьер забыл свои... речи» вместо «Не­смотря на свои"... речи... Тьер» при немецком „Trotz seiner... Predigten"). Естественно, что при этом изменяются и синтаксиче­ские отношения слов. Первое предложение второго отрывка, начи­нающегося словами „Trotz seiner heuchlerischen Predigten"- до­вольно сложный, однако, нормальный для немецкого языка период. В переводе он расчленен на два предложения, и это, безусловно, помогает легче воспринять его содержание, избегнуть громоздкос­ти, которая несомненно получилась бы при воспроизведении его как единства.

Кстати сказать, такая разбивка тем более оправдана, что в самом немецком предложении здесь нет тенденции к усиле­нию связи между отдельными членами, к сжиманию их с помо­щью «рамочной конструкции». Таким образом, разбивка как бы про­должает линию, намеченную уже в подлиннике.

Следующее сложноподчиненное предложение подлинника, за­вершающее приведенный отрывок, в переводе разбито на четыре предложения, из которых последнее по содержанию соответству­ет главному предложению оригинала, а первые три служат пере­водом начальных придаточных1. Расчленение синтаксического единства вызывается, очевидно, условиями разной сочетаемости слов: образ Тьера-карлика, размахивающего мечом Наполеона пе­ред всей Европой и чистящего его сапоги в своих исторических трудах, дан по-немецки в очень компактной формуле, все же естест­венной для немецкого языка, но в переводе, видимо, требующей некоторой внутренней расшифровки. Перевод и дает эту расшиф­ровку. Вместе с тем русские предложения, соответствующие пер­вым двум придаточным оригинала, оказываются и грамматически перестроенными, и содержат, естественно, лексические замены. Второе предложение построено аналогично первому, но не вполне параллельно, так как содержит инверсию, которой подчеркивается его образный характер.

Грамматическая перестройка этого предло­жения сравнительно с подлинником закономерна по стилистическим условиям русского языка. Третье предложение дает также за­мену грамматических категорий и вводит несколько слов, которых в немецком тексте нет - добавление, вызванное необходимостью в более пространной расшифровке образа. Затем в одном распрост­раненном предложении дается перевод главного предложения оригинала.

Всей этой разбивкой, изменениями в частях речи и лек­сическими заменами достигается соответствие подлиннику по фун­кции, т. е. делается легко доступным читателю содержание образов подлинника, сохраненных, но распространенных и расшифрован­ных в переводе: выбрана нормальная в условиях русского языка стилистическая форма и соблюдено — в последовательности само­стоятельных предложений - нарастание тех отталкивающих черт, из которых складывается характеристика Тьера.

2.ОСОБЕННОСТИ ПЕРЕВОДА ПУБЛИЦИСТИКИ

ПЛАН

1. Стиль газетной публицистики

2. необходимость взаимообусловленных струк­турных преобразованиях

3. Выразительность текста

4. задачи перевода

Сделанный выше обзор особенностей, отличающих обществен­но-политическую литературу и определяющих требования к ее переводу, снимает необходимость специально говорить о переводе публицистики (в широком смысле), литературной критики и т. п.: основные стилистические признаки здесь оказались бы теми же. Поэтому можно ограничиться некоторыми замечаниями по поводу стиля публицистики в более узком смысле, т. е. публицистики, как определенного журнально-газетного жанра, и задач ее перевода.

Стиль газетной публицистики, часто ставящей большие про­блемы и широко откликающейся на положение в своей стране или в мире, но также дающей и сообщения о фактах (что роднит его со стилем информации), отчетливо отражает вместе с тем и отно­шение к фактам, иногда ярко окрашенное эмоционально.

Смысловая прямолинейность в передаче многих слов и слово­сочетаний текста привела бы и к неполной понятности, и к нару­шению нормы сочетаемости русского языка. Некоторые элемен­ты текста к тому же семантически ёмки: так, „la question du XXe siècle" - это не просто вопрос (или - тем менее - один из вопро­сов) века, а вопрос главный, проблема, на что указывает и нали­чие определенного артикля. А неопределенный артикль в соче­тании «de quinconque réfléchit à un problème politique» указывает на множественный характер содержания слова, имеющего фор­му единственного числа и вводимого этим артиклем: речь идет о ряде проблем (или вопросов), называемых парными сочетани­ями существительных или их групп, причем в первых двух из них существительные разделены союзом „ou" (или), а в других -союзом „et" (и).

Возникает необходимость и во взаимообусловленных струк­турных преобразованиях. Русское лексическое соответствие под лежащему первого придаточного (условия) в составе сложного предложения, открывающего текст, в силу смысловой весомости этого слова («предсказание») делает нежелательной его передачу в форме дополнения, тем самым требуя сохранения его синтак­сической функции. Для перечня проблем (или вопросов), в силу своего семантического и синтаксического веса требующего отчет­ливого выделения, оказывается желательным выражение соответ­ствующих существительных формой именительного падежа, что в конце второго придаточного предложения (определительного) вызывает перегруппировку синтаксических функций его членов — преобразование дополнения (à un problème) в подлежащем (при­том во множ. числе), к которому последующие группы могут при­мкнуть как приложение.

Выразительности текста, его энергии немало содействует ла­коничность, передача которой необходима, но, конечно, не в ущерб понятности: отсюда - несколько случаев незначительного расши­рения отдельных словосочетаний («boursicoteuses» - «биржевые дамочки» и некоторые другие).

Другой пример публицистического текста (английского) - нача­ло передовой статьи из газеты «Дейли Уоркер» от 25 мая 1956 г. - статьи, представляющей ответ органа Коммунистической партии Англии на лживые измышления и кривотолки реакционной прес­сы по поводу проведенного тогда Советским Союзом сокраще­ния вооруженных сил и его мирной политики в целом и не утра­чивающей актуальности в условиях международной обстановки 1980-х годов, когда смысл мирных инициатив СССР подвергает­ся аналогичным клеветническим извращениям:

Propaganda?

What contortions are being performed everywhere over the Soviet proposal to cut its forces by 1.200.000 men!

Most critics accept as true the Soviet statement that it is returning that number of men to civilian life.

But, they ask, what does it matter? We are in the nuclear age. The age of mass armies is over. The Soviet Union is losing nothing in real military power and is winning a great propaganda victory.

Mr. James Cameron tells us in the News Chronicle that the cutting down of conventional forces "is no more disarmament that it was when the advanced thinkers of the past abandoned the crossbow .in favour of the matchlock".

If cutting one's armed forces means a propaganda victory, why doesn't the British Government go in for a great big resounding one?

В первом же абзаце статьи уже содержится прямая недвусмыс­ленная оценка лживых измышлений реакционной прессы (слово "contortions"). Дальнейшие абзацы представляют собой ироничес­ки построенное разоблачение несостоятельных и нелогичных до­водов, с помощью которых часть английских газет пыталась ис­казить смысл решения Советского правительства о сокращении состава армии. Иронический же смысл заключен и в заглавии ста­тьи "Propaganda?", причем важна его вопросительная форма, ко­торая при переводе во избежание неясностей, т. е. ради полной четкости, делает желательным небольшое расширение фразы («Разве это пропаганда?»).

Для словаря приведенного отрывка характерно преобладание широко употребительных слов над терминами, которые имеют здесь общеполитическое содержание ("armed forces", "proposal", "nuclear age") или относятся к истории военной техники ("crossbow", "matchlock"); терминологичность их мало ощущается в силу час­того применения большинства их в газетном языке. Используется идиоматический оборот "What does it matter?" (его возможное русское соответствие: «В чем же тут все-таки дело?» или «Что'же это все-таки значит?»).

Переведен этот текст может быть, разумеется, с неизбежными отступлениями от прямого словарного смысла ряда слов и от об­разного содержания, сохраняющегося в некоторых их них — в со­ответствии с принципами русского газетного текста. Принцип га­зетной краткости может и должен быть соблюден тоже в соответствии с условиями русского газетного стиля, т. е. не в аб­солютной форме.

Разве это пропаганда?

Для каких только извращений не послужило поводом решение Советского правительства сократить свои вооруженные силы на 1.200.000 человек! Большая часть журналистов верит заявлению Советского правительства о том, что эти люди.возвращаются к мирному труду (букв.: в гражданскую жизнь).

Но, - вопрошают они, - что же это все-таки значит? Мы живем в ядерном веке. Времена массовых армий прошли. Советский Союз ничего не проигры­вает в отношении военной мощи и одерживает большую политическую (буки, .пропагандистскую) победу.

Джеймс Камерон сообщает нам в «Ньюс Кроникл», что это сокращение вооруженных сил не в большей мерс является разоружением, чем это бывало в прошлом, когда передовые деятели (буке.: мыслители, умы) отказывались от самострела в пользу мушкета.

Что ж, если сокращение вооруженных сил означает политическую (буке.; пропагандистскую) победу, почему бы британскому правительству не пойти по тому же пути, чтобы добиться того же?

В задачу перевода этого текста входит, естественно, сохране­ние экспрессивных черт подлинника и общего его тона. Вот поче­му, например, при переводе предложения "they ask" использован не нейтральный глагол «спрашивают», а иронически окрашенный архаический синоним его «вопрошают».

В этой связи необходимо сделать обобщение, касающееся рабо­ты переводчика над журнально-газетной публицистикой и отчасти возвращающее к работе над газетно-информационным материалом.

Следующие моменты характерны здесь для переводимого материала и для задач перевода:

Сжатость изложения - так же, как и в информационной (в ши­роком смысле слова) части газеты, стремление избегать лишних слов (конечно, слова, служащие единственным способом выражения свя­зи между другими словами, не могут быть названы лишними).

Характер терминологии и номенклатуры (название учреж­дений, органов власти, должностей, обозначение тех или иных мероприятий, название партий и т. п.). Переводчик считается здесь с тем, как принято передавать эти элементы газетного текста в прессе на его родном языке, и пользуется уже существующей тер­минологией, обходясь в то же время и без лишних, т. е. не задан­ных оригиналом, терминов.

Наличие образных выражений, разговорно-обиходных обо­ротов, эмоционально окрашенных мест, которые не допускают сглаживания (так же как и в художественном тексте), поскольку все это придает газетному тексту более яркую и живую окраску.

Четкость синтаксиса, особенно существенная в том случае, когда дело касается длинных, сложных предложений, при пере­воде которых особенно опасны неясности, путаница и т. п. Здесь принято и членение длинного предложения, если только оно не вызывает длиннот. (В газетном тексте эти членения еще более ес­тественны, чем в научно-техническом, - в отличие от текста худо­жественного, где иногда необходимо тщательное соблюдение един­ства длинного предложения.)Как в теоретическом плане, так и с точки зрения практики пе­ревода существенны и стилистические различия между газетами разных политических партий, разных направлений, газетами, пред­ставляющими различные классовые интересы.

3. ПЕРЕВОД ОРАТОРСКОЙ РЕЧИ

ПЛАН

1. требования к пе­реводу ораторской речи

2. Жанрово-стилистическая специфика подлинника

3. практическая недопустимость трудных звуковых сочетаний

4. специ­фическое требование для перевода ораторских произведений

5. Своеобразие перевода подлинника ораторской речи

Произведение оратора всегда выливается в форму устной речи, но, как всякое подготовленное устное выступление, оно вместе с тем ориентируется и на речь литературную. Выдающиеся произ­ведения ораторской речи (начиная со времен древней Греции и Рима) сохранились именно в виде литературных текстов, и все то, что мы знаем об ораторах прошлого, мы знаем только по лите­ратурному воспроизведению их речей (вне зависимости от того, совпадает ли это воспроизведение с той формой, в какой они были фактически произнесены).

С речами современных ораторов — политических деятелей, читатель обычно знакомится по газетной их передаче или по отдельным изданиям. При этом наблюдаются, с одной стороны, черты специфические, характеризующие устную речь, как таковую, с другой же стороны, особенности, общие ей с научной и общественно-политической прозой, т. е. другими слова­ми - сочетание устно-речевого и литературно-книжного начала.

Произведение ораторской речи предъявляет всегда определен­ные фонетические и, в частности, ритмические требования к пе­реводу. При переводе ораторской речи переводчик закономерно ставит себе то же условие, какое ставит себе и оратор, а именно — ориентируется на слушателя. Это практически означает необхо­димость представить себе текст перевода звучащим, чтобы выя­вить и устранить труднопроизносимые скопления звуков, слиш­ком заметные повторения одних и тех же звуков на близком расстоянии, рифмующиеся слова и, наконец, слова и словосоче­тания, затрудняющие течение фразы при ее произнесении.

Жанрово-стилистическая специфика подлинника здесь непосредственнейшим образом определяет практические задачи перевода. Так, в последнем предложении цитированного отрывка легко могло бы возникнуть сочетание слов, из которых одно кончалось бы, а другое — начиналось бы на звук «с»: «получают из профсо­юзных касс ссуды». В живом произношении эти два слова сли­лись бы в одно нераздельное слово, или же между ними потребо­валась бы подчеркнутая пауза. Поэтому необходим другой порядок слов, при котором они оказались бы разобщенными, как это и сде­лано в предложенной редакции текста.

Замечание о практической недопустимости трудных звуковых сочетаний, рифмы и скопления одних и тех же звуков относит­ся, конечно, к переводу не только ораторской речи, но и произ­ведений общественно-политической литературы и литературы художественной (в частности и в особенности - драмы).

Здесь же следует подчеркнуть требование, пожалуй, еще более специ­фическое для перевода ораторских произведений, чем для под­линников из области художественного творчества, а именно требование не тормозить и не перегружать фразу.

В переводе литературного текста (не в диалоге, конечно), не го­воря уже о тексте научном или техническом, с этим вполне мож­но было бы примириться. В переводе ораторского произведения это избегается, и второе «как» здесь было бы заменено другим словом (в предложенном переводе - «вместе со»).

В ораторской речи по тем же причинам избегаются, как тормозящие течение речи и ее восприятие, большие группы причастного определе­ния перед определяемым, большие придаточные предложения, разрывающие главное, и другие особенности, допустимые для текстов книжно-письменного характера.

Перевод ораторской речи, и как устного выступления и как литературного текста, подобно всякому другому виду перевода, естественно, исключает возможность сколько-нибудь буквальной передачи. Отсюда -такие же, как и во множестве других случаев, грамматические перестройки (например, в переводе речи Тель­мана - «безработного выселяют» вместо дословного варианта «безработный выселяется»).

И тем важнее полноценная передача основного организующе­го начала подлинника.

Во всякой эмоционально-насыщенной и логически четкой речи важную организующую роль играет синтаксис, и, в частности, па­раллелизмы и повторения.

В известном выступлении английского писателя-коммуниста Ральфа Фокса, посвященном памяти М. Горь­кого, - «Литература и политика» - есть несколько таких мест, где отчетливо выделяются повторения слов или групп слов в начале синтаксического отрезка:

"G ork i' s life appears to us to-day as a great and significant one because his life was bound up with the effort to dethrone that God. Gorki's life was bound up with the emergence of the Russian working class as a class for itself. G orki's life was bo und up very closely with the past of the working class in Russia, in a period unique in the history of the world, during which that class emerged to freedom and a new society built up on a basis of no private property in the means of production, a s о с i e t у without classes, the first society wherein man has found his full value as a human being".

В существующем русском переводе сохранено синтаксическое построение текста, в частности, все анафорические повторения:

«Жизнь Горького представляется нам сейчас великой и значи­тельной, потому что она была связана с усилием', направленным на низвер­жение этой богини (собственности - «богини буржуазного мира» - А. Ф.). Жизнь Горького была связана с превращением русского рабочего класса в класс для себя1. Жизнь Горького была тесней­шим образом связана с прошлым российского пролетариата, в течение един­ственного по своему значению периода мировой истории, когда этот класс вышел к свободе и к построению нового общества, созданного на осно­вах отрицания частной собственности на средства производства, общества без классов, первого общества, где человек стал полноценным челове­ческим существом2».

Разумеется, отдельные отступления от общего количества по­вторений подлинника всегда возможны при самом тщательном и вдумчивом переводе, и не эти отступления решают дело. В дан­ном примере перевод содержит одним повторением меньше, чем оригинал, в первом же придаточном предложении английское сло­восочетание "his life" переведено не сочетанием «его жизнь», или не «эта жизнь», а местоимением «она». Это изменение вызвано, очевидно, тем, что полное повторение на столь близком расстоя­нии было бы назойливым в условиях русского текста, всегда со­держащего большее число слов, чем английский, а замена имени собственного в косвенном падеже («Горького») притяжательным местоимением («его») могло бы вызвать ложное осмысление (как будто «его» относилось бы не к Горькому). Отсюда - большая ла­коничность этого места в переводе, что, конечно, не нарушает принципов перевода ораторской речи.

Перевод ораторского подлинника так же, как перевод научной прозы общественно-политического содержания и публицистики, предполагает, наряду с соблюдением определенных жанрово-стилистических условий, воспроизведение индивидуального своеоб­разия, связанного с творческой личностью автора.

Своеобразие это проявляется в подлиннике в формах стиля, специфичных для определенной жанровой разновидности, а при переводе требует сочетания с соответствующими формами, специфическими для того же жанра в языке, на который делается перевод. В силу этого признака - индивидуального своеобразия, печати творческой ма­неры автора - материал общественно-политического порядка (на­учный, публицистический, ораторский) близко соприкасается с художественной литературой.

4. Понятие функциональной доминанты перевода

Самост-но

ПЛАН

5.Разработка переводческой типологии текстов(стр 242 Алексеева)

ПЛАН

1. специфические признаки текста

2. специфика перевода на уровне текста

3. Ти­пологические признаки

4. База классификации

5. Виды текстов

6. Вербальные формы текстов

7. Жанры текста.

8. Композиционно-речевые (стилевые) формы текста

9. Типы текстов

10. Лингвистические типы текста.

11. Транслатологические типы текста.

12. классификация Райе

13. классификация А. Нойберта

Рассмотрение перевода как процесса и как результата в разных аспектах, в том числе и в связи с разными, условно разграничивае­мыми уровнями языка, предполагает, что объектом этого рассмотре­ния всегда является текст. Однако текст интересует переводоведение не только как некое вместилище тех или иных языковых явлений (фонем, слов, грамматических структур), но и как самостоятельный феномен, обладающий признаками, релевантными для перевода. Именно эти признаки позволяют переводчику выбрать общую стра­тегию переводческих действий.

То, что текст обладает такими специфическими признаками, от­мечено было давно. Во всяком случае, выработка особых правил для перевода разных текстов известна нам и в древних культурах, и в античности, и в средневековье. Можно напомнить и некоторые эпи­зоды из российской истории перевода, скажем, рекомендации Петра I «посольского приказу употреблять слова» — ведь они касались строго определенных текстов: деловых и научных.

Однако в основном представление о связи особенностей текста и специфики его перевода, сформировавшееся на основе практического опыта, содержит лишь самые общие, грубые градации: научно-тех­нический перевод, художественный перевод; или еще проще: худо­жественный перевод и нехудожественный перевод.

Иногда к этому разграничению добавляются тематические подвиды: военный пере­вод, юридический перевод, медицинский перевод.

Но, к сожалению, это тематическое разграничение не отражает специфики перевода на уровне текста. Ведь любой научный текст, будь то текст по хи­мии, биологии или психологии, переводится с применением одинако­вой стратегии, различаются лишь термины. Зато любая тематическая группа текстов, например, объединенная в случае их перевода под названием «радиотехника» или «биология», далеко не едина и мо­жет состоять из целого ряда разнообразных типов: деловое письмо, инструкция, научная статья, реклама, журналистское эссе и т. п.

Ти­пологические признаки этих разных текстов могут быть релевантны для перевода или нерелевантны, и для выбора верной стратегии их надо выявить. Да и с терминами дело обстоит не так просто. Из тер­минологических синонимов, которые есть в словарях, в научной ста­тье допустимы одни, в инструкции—другие, в Госстандарте —третьи. Итак, очевидно, что разграничение типов текста для перевода важ­но.

В настоящее время существует достаточно полное лингвистичес­кое описание типов текста и предлагаются их классификации на разной основе. Но так же, как полный всесторонний филологический анализ, являясь базой для прикладного переводческого анализа текста, избыточен по своему содержанию, так и текстовая типология, испытывающая самые разные признаки текстов, избыточна для целей перевода и для создания переводческой модели и переводческой стра­тегии.

Многие текстовые параметры нерелевантны для перевода, так как являются общими для текстов одного типа на разных языках, не затрагивают специфики средств выражения и автоматически входят в инвариант перевода. Это, например, элементы архитектоники тек­ста делового письма или инструкции. Многие текстовые градации не нужны для наших целей, так как соответствующие тексты будут переводиться по одинаковой переводческой модели.

Поэтому имеет Смысл рассмотреть возможность создания классификации типов тек­ста, ориентированной на перевод.

База классификации

Прежде всего необходимо отграничить понятие «тип текста» от прочих аспектов текстовых разновидностей. Ведь при исследовании тексты могут подразделять с различных точек зрения и для различ­ных целей.

Виды текстов. Этот термин рассматривается обычно как семио­тическое понятие, объединяющее тексты, оформленные с помощью определенных знаковых систем, и разграничивающее их по призна­ку знаковой системы: изобразительный текст от вербального текста; письменный текст от устного; текст, закодированный с помощью аз­буки Морзе, от нотного текста.

Вербальные формы текстов.

Под этим названием объединяют тексты с разными типологическими чертами, но характеризующие­ся какой-либо одной общей чертой их вербальной организации: про­заические тексты, драматические тексты, табулированные тексты и т, п. В рамках классификаций такого рода выделяют иногда также архитектонико-речевые формы: монолог, диалог, полилог, основы­ваясь на однонаправленности или взаимонаправленности отражен­ного в тексте коммуникативного акта. Понятие вербальной формы тесно смыкается со следующим понятием — жанров текста, и не­которые исследователи их смешивают39.

Жанры текста.

Это понятие традиционно применяется в лите­ратуроведении для разграничения исторически складывающихся форм художественных произведений. Жанры, понимаемые в этом значении, могут быть монокультурными (т. е. существующими в од­ной словесно-языковой культуре: японские танки, древнеисландские скальдические произведения) или поликультурными (сонет, былина). Некоторым жанрам присуща универсальность и отсутствие прямой связи со спецификой культуры (сказка, роман, басня).

Однако в последнее время понятие «жанры текста» нашло при­менение также и в лингвостилистических описаниях, где под жан­ром понимается система речевого произведения (текста) без учета его функционирования.

Композиционно-речевые (стилевые) формы текста. Под ними подразумеваются формы отражения действительности в тексте. Боль­шинство исследователей выделяют нарративные (сообщающие), дес­криптивные (описательные) и аргументативные композиционно-ре­чевые формы. Понятие композиционно-речевых форм тесно связано с традиционной классификацией функциональных стилей.

Типы текста.

По поводу этого понятия в лингвистике последних десятилетий существует терминологическая путаница, связанная с одновременным применением в работах термина «Textsorte» (до­словно «сорт текста») и термина «Texttyp» («тип текста»). Однако в русскоязычных исследованиях оба немецких термина соответству­ют русскоязычному термину «тип текста». Поскольку первый тер­мин более актуален для лингвистики, а второй — для переводоведения, далее мы будем называть их соответственно «лингвистический тип текста» («Textsorte») и «транслатологический тип текста» («Texttyp»).

Лингвистические типы текста.

Понятие типа текста встречает­ся и активно обсуждается в лингвистике с начала 1970-х гг., и к началу 1980-х гг. можно говорить уже о лингвистике типов текста как одном из аспектов лингвистики текста, как о своего рода «систематике» внут­ри этой науки.

В качестве трех основных параметров классификации лингвистических типов текста выступают:

• референциальный (способ­ность представлять действительность),

• интерперсональный (способ­ность текста служить компонентом коммуникации)

• и формальный (тот факт, что текст является вербально структурированным образовани­ем).

Названные параметры опираются на представление о трех основ­ных функциях языка, сформулированное Карлом Бюлером в 30-е гг. XX в.: это экспрессия, апелляция и репрезентация**. При этом разные исследователи выдвигают на первый план различные признаки типа текста. X. Глинц, например, подчеркивает прежде всего устойчивый характер форм текста: «Типы текста— это устойчивые формы (об­разцы) в определенных ситуациях человеческого общения» (см.: Glinz H. Textanalyse und Verstehenstheorie. Bd. 1. Wiesbaden: Athenaion. S. 83. Перевод—И, А.).

Подытоживая результаты дискуссии о критериях классификации типов текста, Ф. Люкс выдвигает следу­ющее определение: «Тип текста — это лежащий в сфере когерентных (связный, логически последовательный) вербальных текстов, компетенциально признанный и релевантный класс текстов, строение которого, равно как и вариативные рамки, и участие в контексте, и коммуникации, подчиняется определенным пра­вилам» (LuxF. Text, Situation, Textsorte... —Tübingen, 1981. — S. 273. Перевод мой. —И. А.).

Представление об определенных правилах породило специальное понятие конвенция. Под конвенциями в современной лингвистике по­нимают социально и исторически обусловленные правила (или нормы) построения текстов и правила (нормы) при подборе языковых средств.

Нетрудно заметить, что типы текстов складываются по мере со­вершенствования человеческой коммуникации, а выработанные в результате жизненного опыта и, возможно, предложенные кем-то конвенции, оттачиваясь, затем получают статус строгих правил. Ис­тория типов текста — это история их формирования и дифференци­ации.

При этом с самого начала намечается тенденция к их универ­сальности; типы текста оказываются общечеловеческой реализацией потребности в коммуникации.

Древние типы текста — а к таковым мы можем отнести

сказку,

долговую расписку,

заклинание и т. П

. — известны у разных народов, вне зависимости от специфики их куль­туры и языка. Позже, когда формируется художественная литерату­ра и ее жанры, также появляются разновидности текстов, по поводу которых приняты особые «правила игры»: это и есть литературные жанры.

Их конвенциональные признаки связаны со спецификой ху­дожественного отражения действительности в определенных фор­мах и так же быстро преодолевают национально-культурную обо­собленность, становясь интеркультурными текстовыми явлениями.

Динамика развития литературных жанров связана, следовательно, не с потребностями повседневной коммуникации, а с развитием худо­жественного осмысления действительности и с внутренними зако­номерностями словесного искусства.

Транслатологические типы текста.

Наличие таких признаков, как специфика в области референциальности, интерперсональности и формы, а также устойчивость этих признаков, оказывается, одна­ко, недостаточной, чтобы классифицировать тексты в зависимости от особенностей их перевода. Занесение текста в определенный лин­гвистический тип не означает, что он будет переводиться иначе, чем текст из соседней рубрики. Кроме того, как мы знаем, далеко не все признаки текста при переводе будут переданы; поэтому имеет смысл объединять в одной группе тексты, у которых доминирующие при­знаки совпадают — именно такие тексты будут переводиться одина­ково. От чего же зависит набор доминирующих признаков?

Из всех признаков Исход Текста исследователи раньше всего заметили его коммуникативную функцию, указывая на необходимость ее сохра­нения при переводе. Речь об этом так или иначе идет в работах боль­шого числа переводоведов в 70-80-е гг. XX в. (В. Н. Комиссаров, Л. К. Латышев, А. Людсканов, П. Ньюмарк).

Питер Ньюмарк, опираясь на свой практический опыт и положив в основу функции языка К. Бюлера, предлагает разбить тексты в за­висимости от их коммуникативной функции на 3 группы:

1) тексты с экспрессивной функцией;

2) тексты с информативной функцией;

3) тексты с апеллятивной функцией, считая, что при переводе тек­стов каждой из групп существуют свои особенности.

Неоднократно указывая на коммуникативную суть перевода в це­лом ряде работ, В. Н. Комиссаров останавливается на распростра­ненной трактовке процесса коммуникации, где в качестве единицы коммуникации выступает высказывание. Текст же, по Комиссарову, — это «ряд высказываний, связанных по смыслу, или отдельное выска­зывание, употребленное самостоятельно»43, следовательно, «имен­но тексты и высказывания выступают в качестве непосредственных объектов перевода».

В. Н. Комиссаров отмечает, что «в процессе пе­ревода происходит коммуникативное приравнивание текстов на раз­ных языках»44. Из этого можно заключить, что:

1 ) по мнению автора, сохранение коммуникативной функции — основная задача перево­да;

2) автор считает оба текста — ИТ и ПТ — равноположенными по объективным условиям своего порождения (в целом это — рас­пространенная точка зрения, хотя согласиться с нею мы никак не можем; подробнее об этом— в разделе 10.6).

Итак, опираясь на мнения многочисленных исследователей, а так­же на наши предшествующие рассуждения, мы можем утверждать следующее.

Поскольку перевод является так или иначе процессом двуязычной коммуникации, первоочередной задачей его действитель­но является сохранение в ПТ коммуникативной функции ИТ. Имен­но она во многом определяет специфику компонентов содержания, оформление этих компонентов определенными языковыми средства­ми и при переводе, как отмечают многие исследователи, определяет состав функциональных доминант. Адекватная передача функцио­нальных доминант является основой сохранения инварианта содер­жания, т. е. основой эквивалентности перевода.

Первая попытка создания развернутой и подробной транслатологической классификации типов текста была предпринята в начале 1970-х гг. Катариной Райе. Рассмотрев возможности эмпирического, лингвистического и коммуникативного подхода,

Райе предложила опираться преимущественно на коммуникативный подход, положив в основу коммуникативную функцию текста, и, следовательно, учитывать тип передаваемой текстом информации, характеристику источника и реципиента.

В соответствии с этим она подразделила кеты на четыре основные группы, указывая на возможность пограничных случаев:

I. Информативные тексты. Создаются одним или несколькими авторами для одного или нескольких читателей. Коммуникативная функция и, соответственно, языковое оформление определяется преж­де всего предметом описания (информационное сообщение, науч­ная статья, научно-популярный текст, инструкция и т. п.).

П. Экспрессивные тексты. Могут быть также ориентированы на определенного читателя; также передают информацию на опреде­ленную тему. Однако языковое оформление в соответствии с комму­никативной функцией текстов такого рода зависит прежде всего от воли и намерений автора (роман, новелла, лирика, биографический текст и т. п.).

III Оперативные тексты. Создаются одним или несколькими авторами и посвящены одной определенной теме. Языковое оформ­ление определяется прежде всего тем, какие именно средства ока­жут наиболее эффективное воздействие на определенную целевую группу реципиентов (реклама, проповедь, пропаганда, памфлет, са­тира и т. п.).

IVАудиомедиалъные тексты. По своей коммуникативной функ­ции тексты этого типа принадлежат к одной из трех вышеназванных групп. Но оформляется текст с учетом применяемых технических средств, выступая с сочетании с невербальными текстовыми компо­нентами — изобразительных средств, музыки, жестов и т. n.4î.

На основе этой первой классификации возник ее «обогащенный» и несколько измененный вариант (изменилось название групп), ко­торый описан группой переводоведов в энциклопедии перевода «Handbuch Translation» в 1999 г.:

I. Примарно-информативные (потребительские) тексты: дело­вая корреспонденция, потребительские инструкции и руководства, компьютерные адаптационные тексты, учебники, научные журналь­ные статьи, доклады на конференции, патентные тексты, приговоры суда, договорные тексты, документы физических лиц, филологические тексты, тексты информационных агентств.

II. Примарно-апеллятивные тексты: реклама, нарративный ви­деотекст.

III. Примарно-экспрессивные тексты:

1. Нарративные тексты: повествовательная проза, массовая литература, детская литература.

Сценические тексты: драматический театр, музыкальный театр.

Кино- и телетексты: кинотитры в кадре, «бегущая строка» в теат­ральном спектакле, синхронизация.

4. Прочие типы текста: комик­сы, лирика, аудиомедиальные тексты, перевод Библии.

Само появление такой классификации текстов, пусть неполной и очевидно противоречивой — все же знаменательно. Она обнаружи­ла ключевой характер понятия «текст» для стратегии перевода, по­казала безграничный диапазон текстового разнообразия.

Особым положительным моментом 2-го варианта классификации служит и изменение названий групп текстов. Компонент «примарно-» является более реальным отражением оформления текстов, о кото­ром писала в работе 1988 г. М. Снелл-Хорнби, подчеркивая, что меж­ду текстами нет четких границ, и предлагая создать прототипологию текстов, где у каждой категории текстов есть центр (прототип) и периферия46.

Слабые же места классификации означают, что ее базовый крите­рий недостаточно уточнен. Наверное, именно по этой причине так бедно представлен второй тип текстов (примарно-апеллятивный), а «прочие типы текстов» имеют так мало общего между собой. И мож­но ли выделять в отдельную рубрику перевод Библии и не упоми­нать, скажем, перевод Корана? Обилие возникающих вопросов сви­детельствует о необходимости доработки основ классификации.

Но прежде чем приступить к более детальному обсуждению воз­можной классификации текстов, для полноты картины стоит упо­мянуть о классификации А. Нойберта, предложенной в середине 1980-х гг.47. Она показывает, что в течение 80-х гг. продолжаются поиски основ для создания транслатологической классификации тек­стов.

А. Нойберт предлагает подразделять тексты в зависимости от характера прагматических отношений на 4 типа:

I — тексты, преследующие общие цели для аудиторий ИЯ и ПЯ (научные, технические, рекламные), — все они обладают высокой степенью переводимости ;

II —- тексты, предназначенные только для аудитории ИЯ (законы, местная пресса, объявления и т. п.), — они непереводимы вообще;

III— художественная литература — она может выражать общече­ловеческие потребности, соединяющие аудитории ИЯ и ПЯ, поэтому художественные тексты могут считаться ограниченно переводимыми (поскольку значительная часть формы передана быть не может);

IV— тексты, заранее предназначенные для перевода на ПЯ и для аудитории ПЯ, — они обладают высокой степенью переводимости.

К сожалению, данная классификация учитывает лишь экстралин­гвистические факторы и не затрагивает специфики самих текстов, а следовательно, не может быть полезна нам для выявления значи­мых критериев разграничения текстов. Экстралингвистический, гипотетико-прагматический характер приобретает у Нойберта и поня­тие переводимости, и в этом его уязвимость.

Ведь предназначенность текстов для «внутреннего употребления» (например, объявлений),

во-первых, вовсе не означает, что они принципиально непереводи­мы,

и, во-вторых, не исключает ситуации, что необходимость в их переводе все же возникнет (например, объявлениями о продаже квар­тир заинтересуется иностранец и попросит переводчика перевести эти тексты).

Итак, для уточнения базы классификации вернемся к понятию коммуникативной функции текста. Ведь классификация К. Райе стро­ится именно на специфике коммуникативной функции текста Но коммуникативная функция не целиком определяет средства, которые оформляют текст.

Дело в том, что, выполняя свое коммуникативное задание, текст несет читателю информацию определенных видов, а каждый вид оформляется с помощью строго определенного, устоявшегося набо­ра средств. Поэтому для создания транслатологической классифика­ции типов текста имеет смысл ввести еще одно базовое понятие — вид информации (стр 249 Алексеева)

6.Характерные особенности художественного перевода. Передача художественно-эстетического воздействия оригинала.

САМОСТ-НО

7. Проблемы перевода произведений различных литературных жанров. Специфика перевода поэзии

САМОСТ-НО (СДОБНИКОВ СТР.411-422)

8. Роль творческой личности пе­реводчика

ПЛАН (СДОБНИКОВ СТР. 406-411)

1. требование передать индивидуальный стиль автора

2. противоречие при переводе художественных произведений

3. Столкновение ав­тора и переводчика

4. Способность вжиться в мироощущение писате­ля-представителя

5. воссоздание в переводе образа автора

При всей важности сохранения в переводе наци­онально-культурной и временной специфики произведения главным все-таки остается требование передать индивидуальный стиль автора, авторскую эстетику, проявляющуюся как в самом идейно-ху­дожественном замысле, так и в выборе средств для его воплощения. Это, казалось бы, очевидное тре­бование оказывается достаточно трудновыполни­мым. Прежде всего, оно вступает в конфликт с тре­бованием адаптации текста к инокультурному чи­тателю, поскольку такая адаптация неизбежно ведет к замене тех или иных выразительных средств другими, принятыми в литературной традиции пе­реводящего языка. Но главная трудность состоит в том, что перевод часто предполагает выбор из не­скольких вариантов передачи одной и той же мыс­ли, одного и того же стилистического приема, ис­пользованного автором в оригинале. И делая этот выбор, переводчик вольно или невольно ориенти­руется на себя, на свое понимание того, как это в данном случае было бы лучше сказать.

При этом возникает противоречие: с одной сто­роны, чтобы осуществлять художественный пере­вод, переводчик сам должен обладать литературным талантом, должен владеть всем набором вырази­тельных средств, т.е., по сути, быть писателем. С другой стороны, чтобы быть писателем, нужно иметь свое эстетическое видение мира, свой стиль, свою манеру письма, которые могут не совпадать с авторскими. В этом случае процесс перевода рис­кует превратиться в своеобразное литературное редактирование, при котором индивидуальность автора стирается, перевод становится автопортре­том переводчика, а все переводимые им писатели начинают «говорить» его голосом. Подчеркивая необходимость творческого подхо­да со стороны переводчика, иногда говорят, что пе­реводчик должен стать соавтором писателя. Одна­ко нужен ли писателю соавтор? Где та грань, до ко­торой соавторство идет на пользу автору, а после которой оно «подравнивает» личность автора под личность переводчика?

Столкновение двух творческих личностей — ав­тора и переводчика — это либо сотрудничество, либо конфликт. Для того, чтобы оно стало сотрудниче­ством, переводчик должен не просто глубоко вник­нуть в авторскую эстетику, в его образ мыслей и способ их выражения, он должен вжиться в них, сделать их на время своими. Для этого мало внима­тельно проанализировать переводимое произведе­ние. Необходимо прочитать как можно больше из написанного этим писателем, познакомиться с его биографией, с литературной критикой, с тем, что сам автор говорил или писал по поводу своих произ­ведений. Для полноценного перевода требуется глу­бокое знание всего творчества автора и всех обсто­ятельств создания переводимого произведения. Известно, например, что Михаил Леонидович Ло­зинский, прежде чем переводить, изучал не только творчество и язык автора, его индивидуальную сис­тему стихосложения и т. д., но даже топографию, знакомясь с расположением улиц, домов, с истори­ей тех мест, которые так или иначе связаны с пере­водимым произведением. Только при таком подхо­де переводчик сможет на время перевоплотиться в этого писателя и «заговорить« его голосом. При этом он использует свой творческий потенциал, свое уме­ние создавать художественный текст на переводя­щем языке, но, полностью переключившись в эсте­тическую систему автора, настроившись на его стиль, становится «полпредом» создателя оригинала.

Способность вжиться в мироощущение писате­ля-представителя другой культуры может появить­ся у переводчика в двух случаях. Во-первых, если он, владея всем разнообразием выразительных средств переводящего языка, все-таки не является в полной мере самостоятельным художником-твор­цом, т.е. у переводчика нет собственной творческой манеры письма, а поэтому он обладает высокой сте­пенью адаптивности. Во-вторых, если он переводит писателя, близкого ему по мироощущению и твор­ческому методу. Перевод же авторов, чуждых пере­водчику, приводит либо к невольному стремлению подправить, подредактировать, как это сделано в бальмонтовских переводах, либо к подчеркиванию всех тех особенностей авторского стиля, с которы­ми переводчик не согласен. Помня о том, что это про­тиворечит его собственному стилю, переводчик об­ращает особое внимание на несвойственные ему особенности художественного письма в оригинале, тем самым невольно (а иногда и сознательно) утрируя их в переводе. Такой перевод получил название полемического.

Таким образом, воссоздание в переводе образа автора во всей его индивидуальности возможно лишь в том случае, если переводчик представляет собой творческую личность с богатым личным опы­том и высокой степенью адаптивности и если свой перевод он создает на основе глубочайшего проник­новения в систему мировоззренческих, этических, эстетических взглядов и художестве иного метода автора.

9. Художественный перевод как вид литературного творчества. Использо­вание подстрочников в художественных переводах.

ПЛАН

1. Лингвистический и литературоведческий подходы к художественному переводу

2. Использо­вание подстрочников в художественных переводах.

1. Лингвистический и литературоведческий подходы к художественному переводу

ПЛАН (СДОБНИКОВ СТР. 376)

1. теория перевода как лин­гвистическая дисциплина

2. характер соотношения двух языков и их стилис­тических средств

3. спор между сторонниками линг­вистического и литературоведческого подходов

4. трансляционно-релевантными компоненты художественного тек­ста

5. точка зрения Евгения Львовича Ланна

6. точка зрения Ивана Алексан­дровича Кашкина

7. передача функций языковой формы

В рамках отечественной школы художественно­го перевода существуют два основных подхода к рассмотрению переводческих проблем, к анализу и оценке перевода — лингвистический и литерату­роведческий. Первый из них, опирающийся на по­нимание перевода как работы с языком, получил наиболее полное описание в первом издании «Ве­дения в теорию перевода» Андрея Венедиктовича Федорова.

Рассматривая теорию перевода как лин­гвистическую дисциплину, сторонники этого под­хода строят свои рассуждения на том, что реально переводчик всегда имеет дело только с языковой формой художественного образа и что основным источником информации для переводчика являет­ся речевое произведение, т.е. текст. По их мнению, процесс перевода «неизбежно распадается на два момента. Чтобы перевести, необходимо прежде все­го понять, точно уяснить, истолковать самому себе переводимое (с помощью языковых образов, т.е. уже с элементами перевода).

Далее, чтобы перевести, нужно найти, выбрать соответствующие средства выражения в том язы­ке, на который делается перевод (слова, словосоче­тания, грамматические формы).

Всякое истолкование подлинника, верное или неверное, и отношение к нему со стороны перевод­чика, положительное или отрицательное, имеет результатом — в ходе перевода — отбор языковых средств из состава общенародного языка»474.

Признавая связь перевода с литературоведением, сторонники лингвистического подхода, тем не менее, полагают, что, «поскольку перевод всегда имеет дело с языком, всегда означает работу над языком, постольку перевод всего более требует изучения в лингвистическом разрезе — в связи с вопросом о характере соотношения двух языков и их стилис­тических средств. Более того: изучение перевода в литературоведческой плоскости постоянно стал­кивается с необходимостью рассматривать языковые явления, анализировать и оценивать языковые средства, которыми пользовались переводчики.

И это естественно: ведь содержание подлинника су­ществует не само по себе, а только в единстве с фор­мой, с языковыми средствами, в которых оно вопло­щено, и может быть передано при переводе тоже только с помощью языковых средств. Роль перево­да для литературы той или иной страны, переосмыс­ления или искажения подлинника в переводе — все это тоже связано с применением определенных язы­ковых средств. Психология перевода имеет дело с отношением языка к мышлению, с языковыми об­разами. Тем самым изучение перевода в плане как истории литературы и культуры, так и психологии невозможно без изучения его языковой природы»475.

Противники же этого подхода полагают, что изу­чать и оценивать перевод с чисто лингвистических позиций бессмысленно, т.к. «перевод, «адекват­ный» в художественном отношении, может и не быть «адекватным» в отношении языковом, в его отдельных элементах. Художественные образы на разных языках создаются из разных языковых эле­ментов, и их соответствия могут достигаться с помо­щью различных средств, — пишет Гиви Ражденович Гачечиладзе.

Повторяю, причины этого лежат в различии языков, но сам языковой момент иг­рает такую же подчиненную роль в процессе худо­жественного перевода, как и в процессе оригиналь­ного творчества, и поэтому при построении теории выдвигать его на первый план нельзя»476.

В какой-то мере спор между сторонниками линг­вистического и литературоведческого подходов к переводу подобен спору о том, как следует рассматривать скульптуру — с точки зрения ее выразитель­ности или с точки зрения использованного матери­ала. Разумеется, когда мы смотрим на скульптуру, пас интересует художественный результат, а не техно­логия ее изготовления. Однако скульптура не суще­ствует вне определенного материала, свойства которого скульптор использовал для достижения нужно­го ему эффекта. При создании монументальной скульптуры учитываются даже и такие свойства ма­териала, как прочность. Это, однако, не значит, что скульптуру как художественное произведение нуж­но изучать в рамках материаловедения и сопромат Однако и полностью отвлекаться от рассмотрения материала нельзя, т.к., скажем, мрамор явно лучше подходит для передачи красоты человеческого тела. чем медь. Думается, что достаточно прочно укоре­нившийся в нашем переводоведении спор «лингвис­тов» и «литературоведов» есть результат абсолюти­зации одного из двух неразрывно связанных аспек­тов художественного перевода. В подавляющем большинстве случаев автор создает, а переводчик воссоздает произведение не ради его языковой фор­мы, а ради художественного содержания. Но это ху­дожественное содержание может существовать только в языковой форме, а поэтому можно и нужно говорить не об адекватности этой формы перевода форме оригинала, а о ее адекватности содержанию. В этом случае снимается то противоречие, о котором говорит Гиви Ражденович Гачечиладзе.

Подтверждением тому, что разногласия в данном случае скорее относятся к способу описания процесса и результата перевода, чем к определению их сущности, служит то обстоятельство, что сторонники обоих подходов неустанно призывают переводчиков-практиков обращаться к широкому историко-культурному и литературному контексту, учитывать об­щую систему взглядов и принципов автора и т.д.

Есть, однако, один вполне практический аспект, в котором следование разным теориям может при­вести к разным результатам.

В зависимости от того, что переводчик считает главным — языковую фор­му или художественный результат ее использова­ния, — он может по-разному подходить к определе­нию того, какие компоненты художественного тек­ста следует считать трансляционно-релевантными.

Так, исходя из принципа «технологической точ­ности», Евгений Львович Ланн полагает, что глав­ное в переводе — познакомить читателя со стилем автора. Рассматривая точность перевода как «сово­купность приемов обработки материала», он пишет: «Применяя это прием, мы категорически откажем­ся от истолкования (иначе разжевывания) тех неяс­ностей, которые могут встретиться в тексте; мы не допустим лексических русизмов; мы не опустим ни одного слова... и повторим это слово столько раз, сколько оно встретится в подлиннике; ибо мы зна­ем, что все эти элементы... входят в состав стиля, а «приемы точности» перевода должны быть ключом, которым переводчик открывает авторский стиль».

Особенно полно он воплотил этот принцип в пере­водах Чарльза Диккенса, о которых Иван Алексан­дрович Кашкин сказал: «Ложный принцип и непри­емлемые результаты». В самом деле, если перевод­чик видит свою задачу в том, чтобы сохранить все слова, повторив каждое из них столько раз, сколько они повторяются в тексте, то можно с полной уверенностью сказать, что произведение в его перево­де не только не будет оказывать на читателя того же воздействия, что и оригинал на своего читателя, но и вообще перестанет быть художественным.

Механи­ческий перенос выразительных средств из одного языка в другой без учета различий между система­ми этих языков, между сложившимися у носителей этих языков традиционными способами и средства­ми создания образов, эмоционального и эстетичес­кого воздействия на читателя, может служить лишь очень специфической цели: познакомить специали­стов (а отнюдь не широкого читателя] с особеннос­тями чужого языка и чужих литературных традиций .

Никакого отношения к воссозданию произведения средствами другого языка такой перевод не имеет. Итак, что нужно сохранять при переводе, а что можно и нужно опустить или заменить, переводчик решает, исходя из тех основополагающих принци­пов, на которых он строит свою работу. Если он хо­чет воспроизвести языковую форму оригинала, то он действительно должен переводить метафору ме­тафорой, а эпитет — эпитетом, как бы странно это ни звучало на переводящем языке. Тогда он действительно должен сохранять каждый образ, не адапти­руя его к другой культуре и не смущаясь тем, что у носителей переводящего языка этот образ может вызвать совсем иные ассоциации, не укладывающи­еся в авторский замысел.

Если же переводчик видит свою задачу в том, что­бы передать функции языковой формы, т.е. содер­жание и характер воздействия на читателя, то он должен с самого начала отказаться от стремления «не опустить ни одного слова», ибо в этом случае трансляционно-релевантными оказываются не сами по себе отдельные слова, а их функции, то, что каждое слово «делает» к тексте, для чего оно так употреблено.

Думается, что роль языка в художественном пе­реводе в полной мере соответствует роли языка в литературном творчестве. А эту роль прекрасно определил Константин Александрович Федин: «Язык есть одно из главных слагаемых формы и, значит, вместе с нею служит средством к цели».

2.Использо­вание подстрочников в художественных переводах.

САМОСТ-НО

ЛЕКЦИЯ 12

ПЛАН

1. Основные задачи информативного перевода. Виды информативного перевода.

2. Особенности перевода научно-технических и газетно-информационных материалов.

3. Повышенные требования к точности информативных переводов и к специальным знаниям переводчика.

4. Использование элементов перевода в других видах языкового посредничества. Особенности перевода материалов для средств массовой информа­ции. Специфические требования к дублированию кинофильмов.

5. Психолингвистическая классификация переводов.

6. Коммуникативная характери­стика письменного и устного перевода.

7. Смешанные виды перевода.

8. Виды устного перевода.

9. Последовательный и синхронный перевод как виды коммуникативной деятельно­сти.

1. Основные задачи информативного перевода. Виды информативного перевода.

ПЛАН (СДОБНИКОВ СТР.96-97)

1.Основные задачи информативного перевода.

2. Виды информативного перевода.

Информативным (специальный) переводом называется перевод специальных тек­стов, основная функция которых заключается в со­общении каких-то сведений, а не в художественно-эстетическом воздействии на читателя. К таким тек­стам относят все материалы научного, делового, общественно-политического, бытового и пр. харак­тера.

В.Н.Комиссаров к информативным текстам от­носит также детективные (полицейские) рассказы, описания путешествий, очерки и тому подобные произведения, «где преобладает чисто информаци­онное повествование»140. Можно согласиться с тем, что очерки и описания путешествий выполняют ос­новную функцию сообщения. Но что касается де­тективных рассказов, то вряд ли в них основным является сообщение каких-то сведений.

Для специальных текстов основной задачей является сообщение, информирование.

В информативном переводе выделяются различные виды в зависимости от принадлеж­ности оригинала к определенному функционально­му стилю ИЯ:

1. общественно-политический перевод,

2. перевод газетно-информационных материалов,

3. на­учно-технический перевод,

4. официально-деловой перевод,

5. военный перевод,

6. перевод рекламных ма­териалов,

7. перевод патентов

2.Особенности перевода научно-технических и газетно-информационных материалов.

ТЮЛЕНЕВ СТР. 218

ПЛАН

1. функционально-стилистической шкала типов текста

2. Особенности перевода научно-технических текстов

3. требований, предъявляемых к автору научного текста

4. Академические научные и технические тексты

5. Автор научно-технического текста

6. содержательным компонентом научно-технических текстов является когнитивная информация

7. вербальные, так и невербальные знаковые системы в научно-технич тексте

8. «безлич­ность» описания в научно-тех текстах

9. Отличительной черта научного стиля изложения

10. специальная и общая язы­ковая лексика

11. категории терминов

12. Основной источник пополнения терминосистем

13. Второй лексический пласт научных текстов

14. Субъективность в научно-техническом

15. средства семантической когезии

16. Синтаксис научно-технического

17. графика научного текста

18. перевод (транслитерация или транскрипция) имен собственных

19. предельная прозрач­ность структуры текстов перевода

20. подго­товительной этап работы при переводе научно-технических текстов

21. Hayчнo-популярные тексты

22. Искусствоведческие тексты

23. Особенности перевода публицистических текстов

24. основная тематика публицистических текстов

25. Разделение на устную и письменную речь в публицистическом сти­ле

26. автор публицистического текста – журналист

27. максимальное использование эмоционального потенциала слов и вы­ражений

28. контаминированные фразеологизмы

29. клишированные словосочетания и выраже­ния

30. синтаксис публицистического функционального стиля

Если на воображаемом отрезке расположить все возможные типы текстов, то в зависимости от того, когнитивно или эмоционально ориентированной является в них информация и насколько объектив­на ее подача, получится следующая картина.

научно-технические тексты

публицис­тические тексты

разговорно-бытовые тексты

художест­венные тексты

официально-деловые тексты

Наиболее насыщенными когнитивной информацией являются тексты научно-технические. Далее на отрезке тексты представлены в такой последовательности: официально-деловые; публицистические, в которых наряду с когнитивной информацией представлена уже и эмоционально ориентированная информация; разговорно-бытовые и, наконец, художественные.

Итак, от преобладания когнитивной информации мы прошли путь к преобладанию информации эмоциональной, причем важной со­ставляющей эмоциональной информации в художественных текстах является значительная степень ее эстетизации. Поэтому в отношении художественных текстов логичнее говорить об эмоционально-эстети­ческой информации.

Еще один нюанс, который следует учитывать, — то, что когнитив­ная информация — всегда осмысленная, практически оцениваемая с точки зрения ее полезности, разумности, согласованности с окружа­ющей нас действительностью, которую мы благодаря этой научной когнитивной информации определенным образом изменяем в ходе своей деятельности.

Напротив, эмоциональная (или эмоционально-эстетическая) ин­формация отнюдь не ставит разумность и осмысленность во главу угла. Не случайно одним из направлений словесно-художественного творчества является так называемая литература абсурда, нонсенса.

Сразу следует оговориться, что представленная классификация, основанная на функционально-стилистической шкале типов текстов, носит в большой степени теоретический характер. На практике, как известно, границы между стилями и, соответственно, типами текстов, гораздо менее четкие, более размытые. И в научном тексте может быть известная доля эмоционального участия автора, и тем более в ху­дожественном, который с полным правом можно назвать протеисти-ческим (от имени древнегреческого Протея — божка, умевшего ме­нять свою форму), могут быть черты других функциональных стилей, поскольку писатели часто подражают им в своих произведениях.

Приведем отрывок из романа популярного современного амери­канского писателя М. Крайтона «Конго» (Л/. Crichlon. Congo).

Certainly microelectronics did not look like a moribund technology. In 1979, microelectronics was a major industry throughout the industrialized world, accounting for eighty billion dollars annually in the United States alone; six of the top twenty corporations in the Fortune 500 were deeply involved in micro­electronics. These companies had a history of extraordinary competition and advance, over a period of less than thirty years.

In 1958, a manufacturer could fit 10 electronic components onto a single sil­icon chip. By 1970, it was possible to fit 100 units onto a chip of the same size — a tenfold increase in slightly more than a decade.

But by 1972, it was possible to fit 1,000 units on a chip, and by 1974,10,000 units. It was expected that by 1980, there would be one million units on a single chip the size of a thumbnail, but, using electronic photoprojection, thi^goal was actually realized in 1978. By the spring of 1979, the new goal was ten million units — or, even better, one billion units — on a single silicon chip by 1980. But nobody expected to wait past June or July of 1979 for this development.

Данный отрывок представляет собой типичный пример научно-популярных экскурсов в ту или иную сферу деятельности современ­ного человека. Романы Крайтона изобилуют такими микроисториями важнейших достижений научно-технической революции, и даже за­канчиваются списком литературы по затронутым темам. Таким обра­зом, художественное произведение выходит у Крайтона за рамки соб­ственно художественного и приобретает черты научно-популярного издания.

Тем не менее перед нами художественный текст. Другой вопрос, что написан он как научно-популярный. А потому при переводе, ес­тественно, нужно ориентироваться на тот же научно-популярный стиль изложения, очевидный в переводе романа на русский язык.

Но пока микроэлектроника не собиралась сдавать позиции. В 1979 го­ду она стала важнейшей отраслью промышленности во всех развитых странах. Только в США годовой оборот этой отрасли превышал восемьде­сят миллиардов долларов. Шесть из двадцати крупнейших корпораций были тесно связаны с микроэлектроникой. Меньше чем за тридцать лет эти корпорации пережили удивительную историю, полную поразитель­ных успехов и конкуренции неслыханной остроты.

В 1958 году на одной кремниевой микросхеме удавалось разместить де­сять бескорпусных электронных компонентов. К 1970 году на микросхеме такого же размера монтировали уже сто компонентов. Следовательно, за десятилетие с небольшим произошло десятикратное повышение емкости полупроводниковых устройств.

Однако вскоре темпы роста емкости резко возросли. Уже в 1972 году на одной микросхеме удалось смонтировать тысячу, а в 1974 году — десять ты­сяч компонентов. Предполагалось, что к 1980 году будет достигнута неслы­ханная емкость — миллион компонентов на схеме размером с ноготь, но и эта задача была решена уже в 1978 году с помощью метода проекционной фотолитографии. К весне 1979 года была сформулирована новая цель: де­сять миллионов или даже миллиард компонентов на одной микросхеме к 1980 году, однако все надеялись, что решение будет найдено в июне или в крайнем случае в июле (Перее. А.К. Андреева).

И все же, абстрагируясь от этих, пусть и существенных, деталей, мы можем воспользоваться нашей классификацией в виде отрезка, где также видим движение от максимальной объективности изложе­ния к максимальной его субъективности. Если одним из важнейших требований, предъявляемых к автору научного текста, является его личная максимальная отстраненность и непредвзятость при изложе­нии научных фактов, выводов и т.п., то в художественном тексте, на­ходящемся на противоположном конце нашего воображаемого отрез­ка, автор как раз проявляется в полной мере. Он может «прятаться» и излагать события словно бы не от себя лично, но, конечно, за каждым словом явно виден он сам. Даже если история, которую он рассказы­вает, им не придумана, то уж точно додумана.

В отношении классификации текстов важно понимать еще и то, что внутри каждого из функционально-стилистических типов есть своя, порой довольно многочисленная иерархия текстов. Так, если мы обратимся к научным текстам, то увидим, что к ним можно отнести и строго академическую статью, и статью в энциклопедии, и научно-популярных очерк, и учебник для средней школы, и вузовский учеб­ник, и т.п. Понятно, что все это — разные типы подачи материала.

То же разнообразие мы видим и среди официально-деловых текс­тов, и среди публицистических, и разговорно-бытовых, и художествен­ных. Все они характеризуются различными способами оформления плана выражения и организации плана содержания, что необходимо учитывать при переводе, добиваясь его репрезентативности.

Рассмотрим некоторые типы текстов в связи с определяющими их конститутивными элементами функциональных стилей [См.: Алексе­ева, 2000. С. 108 sq.; Солганик. С. 172 sq.].

Академические научные и технические тексты

Под академическими научными текстами понимаются научные тексты, рассчи­танные на ученых-специалистов в той или иной области знания.

В отличие от художественного текста, который при бесконечном мно­гообразии способов изложения имеет всего одну тему — жизнь и внут­ренний мир человека, текст научно-технический при бесконечном многообразии тем имеет один, объективный, максимально отстранен­ный способ изложения материала, на который никак не влияет раскры­ваемая тема. Другими словами, тема научного текста никак не влияет на способ его оформления. Все научно-технические тексты в плане вы­ражения унифицируются. Стиль изложения всегда один и тот же.

Студентам хорошо знакома стилистическая унификация научных текстов по тем требованиям, которые предъявляются к их курсовым и дипломным работам. Например, во введении к любой курсовой или дипломной работе обязательно должны быть изложены ее тема, цель, материал, метод й структура. Научные работы пишутся с использова­нием нейтральной лексики, книжных оборотов и т.д.

Рассмотрим стилистические особенности академических науч­ных1 и технических текстов подробнее.

Всякий тип текста характеризуется тем, кто выступает в качестве его автора и адресата.

Автор научно-технического текста — это специалист, ученый, ра­ботающий в данной области знаний, исследователь, изобретатель, технический эксперт и т.д. При этом автор всегда указан. Анонимных научно-технических текстов не бывает. Другое дело, что в качестве ав­тора может выступать не один ученый, а, скажем, целая группа уче­ных или целая научно-исследовательская организация, лаборатория и т.п. При этом индивидуальность автора нивелируется до минимума. Автор выступает носителем корпоративных знаний. Не случайно тре­бование к почти всем научным работам — раскрывать ту или иную проблему с учетом исторической перспективы. «История вопроса» — очень важный компонент научного текста. Она помогает сохранить преемственность накопленных и вновь обретаемых знаний. Автор на­учного текста всегда опирается на опыт предшествующих поколений ученых и исследователей, чтобы не повторять их ошибок и макси­мально учитывать их положительный опыт и достижения.

Хотя в техническом тексте история вопроса раскрывается отнюдь не всегда, а лишь по необходимости, принцип преемственности, ко­нечно же, подразумевается, хотя и остается «за скобками», т.е. за пре­делами данного конкретного текста, отражающего не ход мысли экс­периментаторов, а уже результаты их деятельности.

Все, в чем автор научно-технического текста может позволить себе отойти от общепринятого канона изложения, — это время от времени незначительное отступление от академичности, степень сложности или, наоборот, простоты подачи материала и употребление своих из­любленных оборотов речи, слов и выражений, которые, однако, не выходят за рамки нейтрального, книжного языка.

Уже в научном тексте мы наблюдаем некоторые особенности сти­ля изложения, имеющие национально обусловленный, культурно-конвенциональный характер. Так, отход от академичности изложения неодинаков в разных культурно-языковых сообществах. В русском или, скажем, немецком языке автор научно-технического текста име­ет меньше свободы, в то время как в англоязычной традиции отход от академичности присутствует в большей степени.

Уже говорилось о том, что главным содержательным компонентом научно-технических текстов является когнитивная информация. Она составляет сущность плана содержания. Сколько бы ни было тем науч­но-технических исследований, все они всегда будут относиться к ког­нитивной информации. План содержания при этом явно превалирует над планом выражения, что проявляется в «усредненности» стилисти­ческого компонента высказывания в научно-техническом тексте по сравнению с яркой индивидуальностью стилистики публицистическо­го или тем более художественного текста.

План выражения научно-технических текстов включает в себя как вербальные, так и невербальные знаковые системы. Например, очень частотны в такого типа текстах схемы, графики, рисунки и иллюстра­ции, математические символы, которые могут встречаться по отдель­ности и объединяться в формулы. Понятно, что для переводчика они не представляют сколько-нибудь значительной сложности, так как имеют интернациональный характер и потому просто переносятся из текста оригинала в текст перевода без изменений. Другое дело — языковые (вербальные) средства. Пожалуй, единственное, что объединяет их с невербальными средствами изложения, — это то, что и те и другие должны способствовать максимально объективной подаче обсуждае­мого материала.

Если говорить о вербальных средствах, то объективность изложения достигается с помощью целого ряда лингвистических средств. Так, под­лежащим чаще всего выступает имя существительное, нередко термин из данной области знаний. Им также может быть одно из так называемых средств вторичной номинации, т.е. языковых средств (чаше всего место­имений), которые указывают на уже названное существительное, напри­мер: это, указанное свойство, качество, обстоятельство — в русском язы­ке; the former, the latter, the above-mentioned — в английском языке.

Что касается автора, то в русском и немецком языках он редко упо­минает себя в качестве субъекта действия, выраженного подлежащим. Он может себе позволить лишь употребление так называемого риту­ального «мы», да и то нечасто. Напротив, в англоязычной традиции го­раздо чаще подлежащим предложения оказывается местоимение пер­вого лица единственного числа /. Переводчик должен это учитывать.

В научно-технических текстах вообще предпочитается «безлич­ность» описания экспериментов, рассуждений, изложения процесса достижения результатов и прихода к тем или иным выводам. Для это­го в русском языке используются глагольные конструкции пассивные или с пассивным, неопределенно-личным или безличным значением (вместо я предпринял попытку показать... — была предпринята попытка показать...; вместо в своей работе я затрагиваю ряд важных вопросов — в настоящей работе затрагивается ряд важных вопросов; вместо мы приходим к следующему выводу — можно сделать следующий вывод).

Опять-таки степень «безличности» изложения может быть разной в разных языках. Например, если переводить с английского языка на русский фразу In my work, I consider several fundamental questions..., пред­почтительней вариант ( 1 ) В настоящей работе затрагивается ряд важ­ных вопросов, а не конструкция (2) В своей работе я затрагиваю ряд важных вопросов. Иначе, казалось бы, при абсолютно правильном ва­рианте перевода английской конструкции русской (2) переводчик ри­скует создать у реципиента неправильное впечатление об авторе и его этическом облике как ученого.

Что касается глагольных времен, то преобладает настоящее время или такие его аспекты в романо-германских языках, которые имеют значение настоящего неопределенного, абсолютного, типа Present Inde­finite в английском языке. Цель — показать события, явления с макси­мальной степенью обобщения и объективности как вневременные и универсальные.

Отличительной чертой стиля научного изложения является его номиноцентричность, т.е. частотность грамматического имени (сущест­вительных, местоимений, прилагательных). Характерно, что наибо­лее распространены существительные с абстрактным значением; нередко субстантивируются прилагательные. Это опять-таки вполне объяснимо, поскольку ученый показывает некие постоянные качест­ва и свойства описываемых явлений, при этом в высокой степени аб­страгируясь от конкретных случаев, предметов, веществ, материалов.

Необычайно частотны сочетания существительное + десемантизи-рованный глагол. Так, в русском языке вместо это значит следующее мы чаще встретим фразу это имеет следующее значение.

Весь словарный запас, употребляющийся при создании научно-технических текстов, можно разделить на специальную и общую язы­ковую лексику.

Наиболее характерной частью специальной лексики явля­ются термины.

Термин — это слово или словосочетание, которое обо­значает то или иное понятие из какой-либо специальной области на­учного знания или практической деятельности. Термины специально предназначены для передачи именно когнитивной информации. Они включаются в системные отношения с другими терминами и стремят­ся к однозначности (моносемичности) в данной области знания или деятельности. Термины, кроме наиболее распространенных и обще­принятых, во избежание разного их толкования, как правило, снаб­жаются определениями при первом упоминании в каждой конкрет­ной научной работе. Термины характеризуются стилистической нейтральностью и не зависят от контекста.

Понятно, при переводе нужно сохранять все эти характеристики термина, что достигается благодаря переводу термина термином. Не допускаются никакая подмена, никакой приблизительный, синони­мический перевод термина каким-либо, по мнению переводчика, близким по смыслу словом или выражением. Иначе говоря, в транс-латеме, первой частью которой является термин (употребленный в оригинале, на ИЯ), второй, переводной, частью может быть только термин на ПЯ, соответствующий термину оригинала.

Термины в зависимости от контекста употребления можно разде­лить на следующие категории:

• функционирующие в одной терминосистеме {browser, software, roast beef);

встречающиеся в одной терминосистеме, но имеющие разные значения, зависящие от контекста (например, nozzle может пе­реводиться как форсунка или как сопло);

термины-синонимы, близкие по значению, встречающиеся в одной терминосистеме; их часто приходится переводить одним термином. Например, basin — бассейн и catchment — бассейн, во­дораздел; run-off— сток и water sewage — сток, сточные воды.

термины-омонимы, относящиеся к разным терминосистемам, например mouse — мышь (в биологии) и мышь, мышка (в элек­тронике; деталь компьютера).

Хотя бы отчасти решить проблему перевода терминов помогают , двуязычные специализированные толковые словари, совмещающие в себе характеристики, присущие как двуязычным, так и толковым сло­варям.

Ввиду того, что подобного рода толковые двуязычные словари со­зданы еще далеко не для всех областей науки и техники, алгоритм работы переводчика со словарями должен быть следующим. При обна­ружении неизвестного термина в тексте ИЯ он сначала должен найти его определение в толковом словаре языка оригинала, после чего он смотрит, какие эквиваленты дает на этот термин двуязычный словарь, и проверяет их по толковому словарю ПЯ. Несмотря на трудоемкость процедуры, вариант перевода, полученный подобным образом, будет наиболее достоверным.

Еще одной заслуживающей обсуждения проблемой перевода тер­минов является перевод терминов-неологизмов. Для того чтобы обеспечить репрезентативность переводящего текста, рекомендуется пе­реводить термины-неологизмы, создавая новые термины в ПЯ по той же словообразовательной модели, что и в оригинале. При этом не сле­дует пренебрегать возможностью (если таковая есть) проконсультиро­ваться со специалистами.

Основным источником пополнения терминосистем являются многокомпонентные термины, которые очень частотны, например, в немецком и английском языках. Это объясняется объективными при­чинами, ведь в любом языке запас лексических ресурсов хотя и обши­рен, но все же ограничен, а все новые и новые достижения НТР тре­буют и новых точных наименований.

Переводя подобного рода терминологические образования, следу­ет понимать, в каком порядке нужно «расшифровывать», раскрывать их значение. В так называемых неустойчивых лексических образова­ниях (unstable compounds) в английском языке в качестве смыслового ядра выступает последнее (крайнее справа) слово составного термина. Все слова, которые находятся слева от этого ядра, выполняют функ­цию определения. Поэтому перевод на русский язык таких терминов нужно начинать с конца. Например, если мы переводим терминологическое сочетание radio wave propagation, мы начинаем со слова prop­agation — распространение, затем wave — волна (волны) и, наконец, radio — радио. Получается: распространение радиоволн. Нередко по­добного рода терминологические образования бывают довольно пространными: frequency division multiplex terminal equipment — оконеч­ная аппаратура частотного уплотнения; frequency modulated voice-fre­quency telegraph equipment — аппаратура тональной телеграфии с час­тотной модуляцией.

Второй лексический пласт научных текстов — общеязыковая лексика. Относится она к семантическим полям, описывающим ана­лиз, процесс (проведения эксперимента, развития чего-либо и т.п.), вывод, и характеризуется отсутствием эмоциональной окраски и кон-нотативности. Это нейтральная современная, как правило письмен­ная, литературная норма. Слова и словосочетания данного лексичес­кого пласта научных текстов образуют развитую систему взаимозаменяемых синонимов. Так, важность чего-либо можно выра­зить следующими словами и сочетаниями: имеет важное значение, су­щественно, играет важную роль, важно и т.п. При этом возможна рав­ноправная замена всех этих слов и словосочетаний другими, синонимичными, словами и словосочетаниями. Переводчик, однако, должен следить за тем, чтобы не допускать контаминации типа иг­рать значение, иметь роль.

Все такие словосочетания представляют собой клише, стереотип­ные слова и фразы, стертые метафоры. Репрезентативность перевода этих лексических единиц достигается путем перевода не одной за дру­гой частей переводимого выражения, как мы видели в случае термино­логических образований, а соответствующими цельными клише из ПЯ. Так, выражение в заключение переводится на английский язык to con­clude; возникает закономерный вопрос — the question is bound to arise; что касается... —asfor /asfaras something is concerned... Переводчик должен знать наиболее распространенные клише и готовые фразы, а также по­стоянно пополнять эту часть своего словаря из общеязыкового фонда.

В научно-технических текстах очень высока плотность когнитив­ной информации. В частности, она достигается за счет использования сокращений. Они могут быть общеизвестными для данной области знаний (а, возможно, и шире): ДНК (дезоксирибонуклеиновая кисло­та), ЭКГ (электрокардиограмма) в медицине; ATM (automated teller machine, банкомат), VAT (value added tax, НДС, налог на добавленную стоимость) в банковском деле; ОТО (общая теория относительности) и СТО (специальная теория относительности) в физике ПЯ и ИЯ (пе­реводящий и исходный языки) в переводоведении и т.д.

Но если приведенные выше общеизвестные сокращения относятся все же к специальной лексике той или иной области знаний, то суще­ствует немало лексических единиц и общеязыкового словаря, тоже ча- . статных в обсуждаемом типе текстов, например и т.д. (и так далее), etc. (etcetera), usw. (und so weiter), «an/), (например), z.B. (zum Beispiel) и др. Встречаются также сокращения, образуемые специально для дан­ного текста. Они обычно расшифровываются при первом упомина­нии либо в отдельном списке (особенно если это сокращения, прини­маемые для всей книги).

Понятно, что все упомянутые типы сокращений следует перево-| дить соответствующими сокращениями, принятыми в ПЯ. Если гово­рить о различного рода контекстуальных сокращениях или авторских индивидуальных сокращениях, то их рекомендуется переводить, со­храняя способ сокращения оригинала. Так, если это усеченное слово, то и переводить его нужно, усекая соответствующее слово в ПЯ. Если перед нами акроним (сокращение по первым буквам), то и в ПЯ луч­ше всего сохранить акронимический принцип сокращения.

Контекстуальные сокращения особенно частотны в энциклопеди­ческих статьях. В них принято сокращать до первых букв понятия, имена и т.д., особенно заглавные слова. Кроме того, существуют и другие сокращения, характерные для энциклопедий и словарей, на­пример к-й (который), е-е (eine, неопределенный артикль женского ! рода именительного падежа в немецком языке). К такого рода сокра­щениям приближаются сокращения грамматических и стилистичес­ких помет в словарях (« —noun, vt — transitive verb, шутл. — шутливо). Для языка научно-технической прозы (например, в философии, ' юриспруденции) характерно довольно активное использование ла­тинских и —реже — греческих, а также немецких, английских, фран­цузских слов и выражений, терминологических образований. Как 1 правило, переводчик просто переносит эти вкрапления в текст на ПЯ без изменения. Если необходимо, он сопровождает то или иное выра­жение, которое может оказаться непонятным для реципиентов текс­та, соответствующим примечанием с переводом или более разверну­тым пояснением. От некоторых латинских слов и выражений в современных языках остались сокращения, причем широко извест­ные. В английском языке это сокращения типа e.g. (exempli gratia, на­пример), i.e. (id est, то есть).

Субъективность в научно-техническом, и особенно в техническом, тексте сводится к минимуму. И тем не менее в научно-исследователь­ском по своему характеру тексте встречаются различные формулы мо­дальности, как грамматической, так и лексической, выражающие субъективность высказываемого мнения. Примерами лексически вы­раженной модальности могут служить слова и выражения по всей ве­роятности, вероятно, как представляется, как кажется, in my opinion, as it may seem, obviously, to be sure и др. Нередки апелляции к предшест­вующему научному опыту: as is well known, как известно и т.п.

В целом, с точки зрения плана содержания, для стиля изложения научно-технического материала характерными являются ясность, точность и последовательность. Изложение материала строится на строгой логичности, а не на ассоциативно-образных связях. Этим объясняется большая роль, которую играют в таком тексте языковые средства семантической и формальной когезии (сцепление; зацепление, связь, сочленение 2) единство, спаянность, сплоченность)

К средствам семантической когезии относят, например, термины. Обеспечить репрезентативность семантической когезии до­вольно просто, поскольку в таком случае главное обеспечить репрезен­тативный перевод терминов и других лексических единиц, скрепляю­щих текст воедино. Лексических средств когезии в научно-техническом тексте обычно бывает очень много, и переводчик вправе незначительно изменять их количество. Например, ради благозвучности текста какой-либо термин, повторяющийся слишком часто, он может заменить на со­ответствующее ему местоимение. Главное, чтобы это было сделано не в ущерб ясности и точности изложения.

Сложнее дело обстоит в случае перевода средств формальной когезии. К ним относятся местоимения, союзы, вводные обороты (следовательно, далее, итак, поскольку... постольку и др.). Средства формальной когезии играют в научно-техническом тексте очень важ­ную роль, и их следует максимально полно и точно передавать средст­вами ПЯ. В противном случае переводчик лишает оригинал, пред­ставленный в ПЯ переводом, по крайней мере частично, его логичности в способе подачи научно-технической информации.

В то же время при переводе таких лексических единиц допустима вариативность. Например, английский союз for можно переводить на русский язык и как поскольку, и как потому что, и даже как ибо, хотя последний вариант перевода несколько завышает планку стилистики изложения.

Синтаксис научно-технического текста может быть довольно сложным. Однако переводчик, помня о том, что в такого типа текс­тах план содержания превалирует над планом выражения, может прибегать к различного рода синтаксическим перестройкам и даже разбивать одно предложение на два или, наоборот, объединять два в одно, если это обеспечивает большую ясность и недвусмысленность изложения.

Что касается графики, то в научного типа текстах нередки полу­жирный шрифт, курсив; какие-то важные слова и термины даются в разрядку и т.д. По возможности переводчик должен сохранять эти полиграфические средства выделения того или иного аспекта изложе­ния. Хотя опять-таки ему нужно учитывать некоторые национальные традиции оформления текстов. Так, часто названия (книг, статей и т.д.) в английском языке выделяются курсивом, в русском же мы предпочитаем двойные кавычки.

Несколько слов следует сказать о переводе собственных имен и на­званий. Лучшим, хотя, к сожалению, еще не общепринятым, являет­ся перевод (транслитерация или транскрипция) имен собственных, который тут же (в скобках) снабжается первоначальным написанием этих имен (при первом упоминании). Например: ...в работе Г. Тиль (G. Thiel)..., ...из этой статьи проф. Дж. Вудсворт (J. Woodsworth) ста­новится ясно..., ...известный американский переводовед Ю. Найда (Е. Nida)... и тд. Иначе по русскому переводу имен почти невозможно или довольно непросто определить их написание на латинице, что может, в свою очередь, воспрепятствовать узнаванию соответствую­щих имен читателями, которые знают их в таком написании. Кроме того, может оказаться сложным найти труды данных авторов для са­мостоятельного изучения. Другими словами, переводчик не должен мешать читателю в отождествлении того или иного имени собствен­ного, тем более в научно-технической работе, где весь ссылочный ма­териал приобретает особую важность и принципиальность.

В целом, научно-технические тексты отличает предельная прозрач­ность структуры. Так, во введении или вступительной части более или менее развернутого текста часто указывается, о чем говорится в каж­дом разделе. Кроме того, научно-технический текст содержит немало того, что условно можно назвать перекрестными внутритекстовыми ссылками: см. выше / ниже, see Chapter N и тд. Выражения этого типа следует переводить соответствующими устойчивыми выражениями ПЯ, а не буквально, поскольку они носят исключительно конвенцио­нальный, формульный характер.

Все сказанное выше о научно-техническом тексте отражает иде­альное положение вещей. Нередко, однако, переводчик сталкивается с текстами, в которых те или иные их образующие аспекты проявля­ются в дефектной форме. Например, оригинал может быть выстроен не совсем логично. Как должен поступать в таком случае перевод­чик — просто переводить как есть или редактировать? Ответить на этот вопрос довольно сложно. Все зависит от ситуации, в которой ра­ботает переводчик, и от того, какое задание он получил от заказчика перевода. Если его просят отредактировать, он редактирует, если нет, то просто переводит1.

При переводе научно-технических текстов очень важен этап подго­товительной (к собственно переводу) работы. Хотя этот этап важен и при переводе, например, художественного текста, суть подготовки будет принципиально разной. Во время подготовки к переводу научной статьи или брошюры, книги или другого вида научно-технического текста пе­реводчик должен вникнуть в тему, проблематику и способы выражения этой темы (термины, характерные обороты). Иначе он рискует просто не понять, о чем идет речь, а если понять, то не суметь выразить это средствами ПЯ. Кроме того, он должен узнать как можно больше об ав­торе текста, историческом периоде, в который он жил (если это не ны­не живущий ученый), статусе данного труда среди других его работ и ра­бот его коллег, эволюции употребления тех или иных ключевых терминов, сути научных дискуссий поданной проблематике и т.д.

Возможно, переводчику придется несколько (или значительно) архаизировать язык изложения, если окажется, что работа принадле­жит ученому далекого прошлого.

Переводя научно-технические тексты, переводчик может работать и в одну сторону (т.е. переводить только с одного языка на другой), и в обе (например с английского языка на русский и наоборот). Выбор направления перевода зависит от условий осуществления коммуника­ции. Скажем, во время научных конференций каждый переводчик может переводить в одну сторону на более или менее значительных отрезках речи (выступлениях, докладах), но беседы, переговоры, на­учно-технические диспуты, обсуждения и т.п. чаще всего требуют ра­боты переводчика в обе стороны.

Hayчнo-популярные тексты

При переводе научно-популярных текстов — учебников, статей, бро­шюр и т.д. — следует учитывать то, что в них в большей или меньшей степени снижается академичность изложения, подразумевающая нейтральность подачи материала, отстраненность и объективность, исключение индивидуальной вовлеченности в стиль письма и т.д., за­то заметно ощущается стремление увлечь читателя, упрощается стиль изложения. Дело в том, что меняется адресат, в роли которого высту-

пает уже не специалист в данной области знания, а человек, просто интересующийся соответствующей сферой научных исследований или только овладевающий ею.

Поэтому, несмотря на то что стиль изложения упрощается, суще­ственно усложняется коммуникативная задача. Теперь переводчик должен совмещать при переводе и научность, и популярность. Для этого необходимо видеть долю того и другого в общем целом. В вузов­ском учебнике популярность проявится в том смысле, что определе­ниями будут снабжаться не только вновь вводимые автором термины, но и уже принятые и утвердившиеся в данном научном направлении. В школьном учебнике отход от академической строгости научно-тех­нического текста становится еще более заметным. Здесь упрощаются примеры — становятся более доступными и по тематике, и по стилю изложения; значительно уменьшается количество терминов, сокра­щений; снижается плотность информации; упрощается синтаксис. Нейтральность стиля в целом хотя и сохраняется, но (если вспомнить наш отрезок со всеми типами текстов, на котором научно-техничес­кий текст находится слева, а художественный — справа) сдвигается вправо, в сторону разговорно-бытового стиля.

Это еще более очевидно, когда мы беремся за перевод научно-по­пулярного текста, адресованного широкой читательской публике. Бо­лее строгим будет изложение в статьях, книгах и т.п., рассчитанных на взрослую аудиторию; менее строгим — в книгах для детей. Авторство в научно-популярном тексте такого типа становится уже не номи­нальным, а вполне конкретно и недвусмысленно проявленным. Автор остается все тем же специалистом высокого класса, ученым, исследо­вателем в данной области знания, но теперь он много говорит от себя лично, приводит примеры из собственной жизни и практики, а не просто выступает представителем научной общественности; говорит или пишет от первого лица, что, как мы помним, было недопустимо в строго академическом научном тексте. Здесь сильно стремление ув­лечь адресата текста предметом своего профессионального, научного или технического, интереса. Автор обращается к читателю напрямую, употребляет отходящую от нейтрального стиля лексику (разговорные, просторечные выражения, оценочные определения), даже иногда придумывает условных персонажей, желая сделать повествование максимально динамичным и интересным для малоподготовленного к восприятию сложной и, может быть, иногда очень специальной ин­формации. В научно-популярном тексте возможны различные исто­рии, анекдоты, которые тоже помогают автору облегчить восприятие излагаемого материала.

Примером научно-популярного текста является следующий отры­вок из книги известного советского физика-теоретика А.Б. Мигдала «Как рождаются физические теории» (1984):

Удивительное свойство света. Но, может быть, равенство скорости распро­странения света относится только к системам координат, движущимся с малыми скоростями?

В 1887 г американский физик Альберт Майкельсон измерил с колос­сальной точностью скорость света вдоль и поперек движения Земли. Опыт Майксльсона доказал, что скорость света не зависит от скорости источни­ка и одинакова в неподвижной и движущейся системе координат. Прин­цип относительности оказался справедливым для света.

На первый взгляд это очень странно. В классической механике ско­рости движений складываются. Если человек идет по вагонам по ходу поезда со скоростью пять километров в час, а сам поезд движется со скоростью пятьдесят километров в час, то скорость прогуливающего­ся пассажира относительно Земли будет пятьдесят пять километров в час. То же самое, согласно классическому закону сложения скоростей, должно происходить и со светом. Но на деле скорость света всегда одна и та же.

Уже первое слово в этом отрывке удивительное явно не вписывает­ся в стиль строгой научной прозы. То же верно в отношении выраже­ния модальности (может быть, ср. возможно), да и сам вопрос, от­крывающий раздел, вместо более принятого в строго научном стиле утвердительного предложения типа: Но однако, возможно, равенст­во скорости распространения света относится исключительно к систе­мам координат, движущимся с малыми скоростями. Все это указывает на стремление автора установить непосредственный контакт с читате­лем, вовлечь его в собственные рассуждения.

На то, что этот текст является научно-популярным, указывает и ха­рактер объяснения опыта Майкельсона. Для любого физика-специа­листа достаточно назвать автора и год этого известного, хрестоматий­ного эксперимента. Пересказ его сути был бы явно излишним.

Предложение на первый взгляд это очень странное также выдает в тексте его научно-популярную ориентированность. Наконец, пример о человеке, идущем по ходу поезда и о его скорости в сравнении со скоростью движущегося поезда, опять-таки был бы излишним для ра­боты, рассчитанной на читателя-специалиста.

При переводе этого фрагмента переводчик должен сохранить тща­тельно выверенный в оригинале баланс между дозировкой научной информации и теми чертами авторского стиля, которые помогут чи­тателю ее воспринять.

Искусствоведческие тексты

К научным и научно-популярным текстам примыкают тексты искус­ствоведческие. Они могут быть более или менее нагружены специаль­ной лексикой терминологического характера, но насколько более или насколько менее, будет зависеть от адресата текста.

Например, в музыковедческом тексте вполне могут встретиться итальянские обозначения музыкальных темпов или характера испол­нения, реже — немецкие и французские, что, понятно, будет зависеть от того, музыка композиторов каких стран анализируется. При этом тексты будут снабжаться переводом или кратким пояснением, если музыковедческий текст рассчитан на широкую аудиторию. И наобо­рот, если текст рассчитан на специалистов, то никакого перевода мо­жет не быть (как, скажем, у латинских терминов в юридическом тек­сте): В сонатном Allegro композитор неожиданно вводит хор a cappella за сценой... При этом каждому музыканту-профессионалу понятно, и что такое сонатное Allegro (первая часть сонаты или симфонии, которая обычно пишется в быстром темпе, — по-итальянски Allegro), и что та­кое хор a cappella (без сопровождения оркестра или какого-либо му­зыкального инструмента типа фортепиано).

В статье или книге о живописи, архитектуре, литературе или кино будут свои термины, но то, что позволяет объединить все искусство­ведческие тексты, — это существенно больший по сравнению с есте­ственно-научными текстами и текстами из сферы точных и гумани­тарных наук процент ярких эпитетов, сравнений и даже метафор, что объясняется особенностями предмета повествования. Репрезентатив­ность перевода такого текста резко снизится, если не передать яр­кость и образность его языка.

2. Особенности перевода публицистических текстов

Перейдем к текстам, которые относятся к (газетно-)публицистическому функциональному стилю. При этом мы движемся дальше вправо по нашему воображаемому отрезку, отражающему все функциональные стили. Публицистический стиль, таким образом, оказывается в самом центре этого отрезка.

Здесь мы имеем дело одновременно с информацией когнитивной и эмоциональной. С одной стороны, публицистические тексты наце­лены на сообщение фактов, сведений, описание событий, с другой — это уже не объективная их подача, как было в научном стиле изложе­ния. Публицистика активно вмешивается в жизнь общества, форми­руя общественное мнение путем отрытого комментирования факти­ческого материала, который попадает в поле ее зрения.

А в поле зрения публицистики попадает самый широкий спектр происходящего, происходившего и даже того, что еще только будет происходить, что планируется или начинается. Публицистика отсле­живает масштабные социальные, политические и экономические процессы, причем в разные их моменты — зарождения, развития и расцвета, угасания и упадка. Масштабными эти процессы можно на­звать потому, что они могут касаться всех и каждого, кто живет сего­дня на нашей планете.

В то же время публицистика показывает эти процессы, не упуская из виду все многообразие их слагаемых, тех деталей и подробностей, из которых состоят все эти глобальные события и явления (какие-то Локальные новости, события, происшествия, тенденции; очерки о людях, небольших коллективах, социальных группах и т.п.).

Все, что было сказано выше о публицистике, вбирающей в себя об­щее и частное, мелкое и глобальное, очень напоминает то, о чем гово­рится у И. Бродского в «Эклоге 5- (летней)». Бродский прекрасно показал здесь этот переход от мелкого, частно­го, будничного к глобальному, полномасштабному, универсальному. Различные травы, цветы, растения, их колыхания на ветру, их цветение, их очертания — все это вдруг складывается в громадные обобщения (пи­рамиды, пагоды, рухнувшая колонна, минарет, Вавилон, Третьеримск). Аллюзия на древнегреческую мифологию (упоминание Леды) опять-та­ки производит тот же эффект обобщенности, изображения жизни в це­лом, в ее исторической перспективе, уходящей далеко вглубь веков и тысячелетий, которая, тем не менее, складывается из мелких движений.

Наше отступление (из другого функционального стиля), как пред­ставляется, помогает уяснить, что происходит в публицистике. Она показывает нам глобальное, но через его частные проявления. (Неда­ром публицистику называют летописью современности.) Это сближа­ет ее с художественным функциональным стилем, но больший удель­ный вес когнитивной, подлинной в своей фактографической точности информации все же делает ее непохожей на художественные произведения, где больше вымышленного, чем достоверного с факто­логической точки зрения.

Итак, тематически публицистический стиль отличается огромным разнообразием. Это не может не влиять на спектр представленных в нем жанров и видов текстов. Конечно, это и устные (теле-, радиожурналистика), и письменные тексты (все, что связано с газетно-публицистическим стилем). И те и другие, соответственно, требуют различ­ных приемов и методов обработки. Для переводчика разделение публицистических текстов на устные и письменные также имеет важное значение именно с точки зрения различных приемов передачи ориги­нала и перевода.

В научном функциональном стиле и в официально-деловой речи, мы также отметили наличие и устных, и письменных жанров. Но там ( это разделение все-таки еще не играет той роли, что в публицистике. Устный научный доклад или доклад какого-либо официального лица, конечно, отличается от письменной речи. Предложения будут короче, синтаксис проще, выступление будет менее насыщено сложными терминами, а их концентрация на синтаксический период будет меньшей, чем в письменной речи, где есть возможность вернуться к сложным и терминологически насыщенным предложениям, абзацам и перечитать их. И все же разница будет минимальной. Не случайно, и научные доклады, и лекции, и официальные (политические и др.) выступления часто фактически зачитываются и уж по крайней мере тщательнейшим образом продумываются. Это свидетельствует о близости устного научного или официально-делового изложения к их письменному варианту. Переводчик часто уже заранее получает текст выступления, который может просмотреть перед переводом хотя бы в самых общих чертах.

Разделение на устную и письменную речь в публицистическом сти­ле имеет более «радикальные» последствия для стиля изложения и, ко­нечно, особенностей перевода. Скажем, в теле- или радиопрограммах стиль изложения, как правило, предельно упрощается, поскольку рассчитан на самые широкие зрительско-слушательские массы. В этом случае публицистический текст приближается к разговорно-бытовому, функциональному стилю (продвигается дальше вправо по нашей шкале функциональных стилей). И перевод, конечно, должен отразить этот сдвиг к разговорно-бытовому стилю, иначе будут нарушены усло­вия, обеспечивающие репрезентативность перевода.

В письменной публицистике — особенно в отраслевых журналах и газетах, рассчитанных на профессионалов и специалистов в той или иной области знания или деятельности, — речь журналиста, автора той или иной статьи, будет приближаться к научному или официально-деловому стилю (т.е. сдвигаться влево по.шкале функциональных стилей). Это скажется на характере избираемых для изложения лингвистических средств: будет больше терминов, будет специфически письменный, более сложный синтаксис и т.д. Конечно, все эти черты должен будет вобрать в себя и перевод.

Подача информации в публицистическом тексте может разворачи­ваться, в отличие от текста научного, не только сообразуясь с логикой, но и следуя ассоциациям. В этом смысле руководящим принципом построения текста будет стремление автора не только и не просто проинформировать реципиента, а еще и достичь определенного эф­фекта, определенным образом воздействовать на аудиторию, чему подчинены все средства выразительности, в том числе и способ орга­низации текста.

Итак, автором публицистического текста чаще всего является журналист. Имя автора, как правило, указывается, хотя и не всегда. Например, мы не найдем указания на авторов кратких информаци­онных сообщений и заметок о новостях в той или иной (социаль­ной, политической или экономической) сфере жизни общества. В передовой статье автор также выражает не свою, а редакционную позицию по какому-либо актуальному вопросу. Таким образом, да­же тогда, когда авторство не анонимно, оно обычно не принципи­ально, поскольку в целом ряде публицистических жанров журна­лист выступает, высказывая не свою собственную точку зрения в отношении освещаемых событий, а точку зрения редакции, пред­ставителем которой он в данном случае является. (Поэтому, между прочим, в различного рода дискуссионных и полемических статьях и выступлениях в том случае, когда позиция автора какой-либо публикации не совпадает с позицией редакции, это специально оговаривается. Например, перед статьей или после нее помещается небольшое примечание о том, что автор высказывает в ней собст­венное мнение. В нацеленных на публикацию дискуссионных и полемических материалов изданиях это оговаривается в разделах, где помещаются сведения о составе редакции и особенностях изда­ния. Например, может быть сказано, что печатаемые материалы не всегда отражают позицию редакции или что редакция не несет от­ветственности за содержание тех или иных публикаций и т.п.) Не­сколько более определенно индивидуальное «я» журналиста может быть выражено в очерке, авторской радио- или телепередаче или, скажем, в фельетоне.

В качестве реципиента публицистических текстов может высту­пать самая широкая аудитория. Однако есть немало изданий, ориен­тированных на те или иные социальные группы (например, возраст­ные, религиозные), профессиональные круги.

Уже было сказано, что информация, которая представлена в текс­тах публицистического функционального стиля, складывается из со­четания информации когнитивной и эмоциональной. Понятно, что, как и в случае с научно-популярной литературой, такое сочетание заметно усложняет коммуникативную задачу, решение которой должен в той же степени, что и в оригинале, обеспечить в своем переводе пе­реводчик. Это требует от него внимательного прочтения текста, умения уловить грань между информацией когнитивной и сопутствующей ей информацией эмоциональной, и эту грань не переступать, не нарушать баланса соотношения этих двух типов информации.

Повторимся: для публицистического типа текстов очень характерно не просто изложение тех или иных фактов, а активная их оценка. Жур­налист не просто рассказывает о событиях, он идет дальше и навязывает обществу некоторую их оценку, активно влияя на общественное мнение, формируя его. И в этом смысле особую важность приобретает тот критерий репрезентативности, который требует от переводчика макси­мально верно отразить именно позицию автора текста, в данном случае журналиста, которую очень легко исказить и тем самым больше про­явить свою позицию, позицию переводчика, а это недопустимо, даже если переводчик как личность с позицией автора совершенно не согласен. В таких случаях профессионал в переводчике должен брать верх" над его личностью с ее гражданской позицией, убеждениями, представ­лениями и т.д.

Понятно, что яркая оценочность тех или иных фактов социальной жизни имеет вполне конкретные языковые формы. При этом, пожалуй наиболее важным и показательным языковым ярусом является лексика.

Каждый функциональный стиль использует лексические единицы по-своему. Так, слова и выражения научно-технических текстов отли­чаются максимальной строгостью, недвусмысленностью, четкостью! значений, противостоящей естественной диффузности семантики слов и выражений в языке вообще; однозначным соотношением понятий с выражающей их формой — плана выражения с планом со­держания. Вот почему в научно-технических текстах так велика роль терминов. Зато диффузность значения слов ярко проявляется в разго­ворной речи. В художественном стиле изложения на первый план вы­ходит внутренняя форма слова, сопряжение между различными значениями лексических единиц.

Что же касается публицистического стиля, то для него характерна максимальное использование эмоционального потенциала слов и вы­ражений, их коннотативности, хотя, конечно, слова здесь реализуют свою функцию сообщения. Сочетание того и другого — эмоцио­нальности (без чего нельзя себе представить активную гражданскую позицию журналистики) и фактографичности слова — составляет суть лексических особенностей языка данного стиля.

В публицистике также немало терминов и терминологических об­разований, поскольку этого требует тематическое многообразие осве­щаемого СМИ материала, рели речь идет о политике, в тексте появ­ляются политические термины (демократия, инаугурация, кабинет министров, переговоры на высшем уровне, нота протеста, персона нон грата и др.); если об экономике, то, соответственно, появляются эко­номические термины (маркетинг, биржа, инфляция, демпинг к др.).

В то же время журналист, пишущий статью или готовящий репор­таж на какую-то тему, внимательно следит за тем, чтобы его текст по­нял неспециалист в данной области (исключение составляют публи­кации в отраслевых СМИ). Другими словами, им строго соблюдается принцип общедоступности и понятности материалов. Поэтому упо­требляемые в жанре публицистики термины являются либо уже ши­роко известными и общепонятными, либо они снабжаются специаль­ным пояснением или определением, но в целом их употребляется гораздо меньше, чем в научно-технических текстах.

Очень частотна в публицистике лексика с определенно выражен­ной оценочностью и образностью: эпитеты (ужасающий, великолеп­ный, ошеломляющий, странный); слова, принадлежащие к не нейтральным пластам лексики (архаизмы: веха, витиеватость, радеть, казенный; субстандартная лексика: мочить, сортир; слова, образован­ные по продуктивным, с яркой эмоциональностью моделям: штур­мовщина, заседанъице, слабоватый); библеизмы (козел отпущения, имя им — легион, на круги своя, разверзшиеся хляби небесные); специальная лексика, но в переносном значении (предвыборный марафон, полити­ческий фарс).

Довольно часто в данном жанре используются деформированные и намеренно контаминированные фразеологизмы. Так, о президентах США и России Б. Клинтоне и Б. Ельцине, у которых в определенный период их президентской карьеры возникли сложности из-за подмо­ченной репутации, в одной из англоязычных газет появилась статья под названием Lame Ducks of a Feather Flock Together, обыгрывающим выражение a tame duck, которое, кроме буквального значения хромая утка, имеет еще значение неудачливый человек, нуждающийся в чьей-либо помощи; к тому же это выражение входило в состав более развер­нутого фразеологизма-поговорки birds of a feather flock together (букв.: птицы одной породы стремятся объединиться в стаю — аналог русской пословице рыбак рыбака видит издалека).

Наконец, пожалуй, едва ли не главной особенностью публицисти­ческого текста являются клишированные словосочетания и выраже­ния. Но клишированность здесь особая, не такая, как в научно-техническом или официально-деловом стилях. В публицистике клише ис­пользуются гораздо более разнообразно, у них больше функций.

Во-первых, они служат для максимального упрощения восприя­тия за счет легкой узнаваемости слов и выражений. Журнально-газетный текст или устный репортаж воспринимаются «гладко». Реципиент такого текста будто скользит по нему, воспринимая ис­ключительно факты и их оценку. При этом время от времени журна­лист прибегает к помощи ярких словесных образов, чтобы привлечь внимание своей аудитории к тому или иному важному, с его точки зрения, моменту.

Во-вторых, журналистские клише черпаются из самых разных те­матических сфер в зависимости от того, о чем в данном случае идет речь. Но особенно любимы журналистами клише из разговорного и литературного стилей — почти сплошь стертые метафоры, устойчи­вые эпитеты и другие так называемые речевые штампы (жест доброй воли, кризис доверия, демографический взрыв, гром аплодисментов, мрачные прогнозы, радужные перспективы, скороспелые выводы и т.д.). С помощью таких клише журналистика балансирует между, с одной стороны, яркостью (пусть и весьма умеренной по сравнению с худо­жественной речью), а с другой — общедоступностью выражения.

Если говорить о переводе всего этого лексического многообра­зия, то здесь, конечно, возникает немало сложностей. Отнюдь не всегда можно найти соответствие слову или выражению, которое удовлетворительно представляло было их в ПЯ. Возьмем, например, то же название Lame Ducks of a Feather Flock Together. Как сохранить при переводе его на русский язык образность, ироничность подтек­ста, фразеологическую контаминацию? Решить без потерь эту зада­чу вряд ли удастся. Самым нетворческим и проигрышным, но, в принципе, все же удерживающимся в рамках репрезентативности является перевод с нейтрализацией, так что переведенное название этой статьи даст русскоязычному читателю представление о пробле­матике английского оригинала, но не более. Это мог бы быть пере­вод типа: Два президента с подмоченной репутацией объединяются и протягивают друг другу руки. Проигрышным он является потому, что сводит практически на нет эмоциональный заряд оригинала. Более удачным стал бы перевод, в котором переводчику удалось бы сохра­нить эмоциональную компоненту выражения. Этого можно достичь за счет сохранения образности по аналогии с переводом фразеоло­гизмов. Прежде всего следует выделить семантическое ядро выска­зывания, а затем подобрать аналогичный фразеологизм в языке пе­ревода (см. гл. 8).

Еще один пример. В нижеследующем отрывке из романа известно­го американского писателя К. Фоллетта (К. Follett) «Code to Zero» то­же есть упоминание одного хлесткого газетного заголовка.

...Almost four months ago, the Soviet Union had stunned the world by send­ing up the first space satellite, the Sputnik. In all the countries where the tug-of-war between capitalism and communism was still going on <...> the message was heard: communist science is best. A month later the Soviets had sent up a second satellite, Sputnik /I, with a dog onboard. Americans were devastated. A dog today, a man tomorrow.

President Eisenhower was quoted as promising an American satellite before the end of the year. On the first Friday in December, at fifteen minutes to noon, the U.S. Navy were announced to launch the Vanguard rocket and they did in front of the world's press. It rose a few feet into the air, burst into flames, toppled sideways, and smashed to pieces on the concrete. IT'S A FLOPNIK! said one headline.

Итак, как же перевести заголовок It's a Flopnik! Очевидно, языковая игра в этом случае осуществляется на уровне словообразователь­ных моделей. Flopnik — это новообразование от спутник с суффиксом -nik. В английском языке в 1960-е гг. появилось немало слов с этим суффиксом. Но здесь с его помощью образовано слово с корнем flop, что значит буквально шлепок, хлопок, а метафорически — провал, не­удача. Автор заголовка, обыграв ситуацию (падение космического ко­рабля), дал ей свою злую, колкую оценку (полнейший провал амери­канской попытки догнать СССР и противопоставить ему свою мощь космической державы). Таким образом, переводчику нужно работать и на сложном, реализующем по крайней мере два значения слова flop семантическом уровне, и на уровне плана выражения (уровне слово­образовательной модели с очень красноречивой и ярко проступаю­щей внутренней формой).

В отношении синтаксиса публицистического функционального стиля можно сказать, что он в значительной мере нацелен на воспро­изведение конструкций разговорной речи. Это объясняется требованием общедоступности. Кроме того, разговорные синтаксические конструкции наиболее лаконичны, лапидарны, емки, выразительны. Часто произведения речи, относящиеся к данному функциональному

стилю, выстраиваются по типу разговорной речи диалогического ха­рактера (даже тогда, когда формально перед нами монолог).

Синтаксису в публицистике свойственны различные риторичес­кие построения (параллельные, анафорические конструкции, вопро­сительные и восклицательные предложения). В целом же он (вместе с другими языковыми средствами) помогает подчеркнуть значимость какой-либо информации, противопоставить ее чему-то будничному. Для примера приведем начало репортажа Б. Горбатова и М. Мержано­ва «Пушки больше не стреляют» об окончании Великой Отечествен­ной войны:

Восьмого мая тысяча девятьсот сорок пятого гола. Гитлеровская Германия поставлена на колени. Война окончена. Победа.

В отрывке очевидна ориентация на факты, которые выразительнее любых комментариев. Историческая значимость момента подчеркива­ется скупостью слов и предельной простотой и лаконичностью фраз. Более того, постепенно длина предложений уменьшается и, наконец, сводится к слову-предложению Победа. В нем, как в выводе, заключе­на вся сила осознания произошедшего. И в значительной степени этот эффект достигается благодаря синтаксису [См.: Солганик. С. 207—208].

Конечно, как и любой другой функциональный стиль, публицис­тический представлен целым спектром текстов, относящихся к раз­личным жанрам и видам (очерк, фельетон, репортаж, информацион­ное сообщение и др.) со своими структурно-типологическими особенностями. Чтобы обеспечить репрезентативность перевода каж­дого из них, переводчик должен тщательно изучить и передать эти особенности в переводе.

Перевод текстов, относящихся к публицистическому функцио­нальному стилю, чаще всего осуществляется каждым конкретным пе­реводчиком в обе стороны. Хотя иногда специфика издания, для ко­торого он готовит свои тексты, требует от него сосредоточения на каком-то одном направлении перевода.

3.Повышенные требования к точности информативных переводов и к специальным знаниям переводчика.

САМОСТ-Но

4. Использование элементов перевода в других видах языкового посредничества. Особенности перевода материалов для средств массовой информа­ции. Специфические требования к дублированию кинофильмов.

САМОСТ-НО

ВОПРОСЫ 5-РАССМОТРЕН

6. Коммуникативная характери­стика письменного и устного перевода.

САМОСТ-НО

7.Смешанный перевод

РАССМОТРЕН

8. Виды устного перевода.

ПЛАН (СДОБНИКОВ СТР. 288)

1. Задачи устного перевода

2. Разделение теории устно­го перевода

3. три направления рассмотрения устно­го перевода

4. Устный перевод как вид переводческой деятель­ности

Задачи устного перевода во многом схожи с зада­чами прочих видов переводческой деятельности. Однако с точки зрения основных механизмов осу­ществления устного перевода и условий его осуще­ствления устный перевод имеет определенные от­личия от письменного перевода. Осознание этого факта, связанное с тем, что во второй половине XX века сфера использования устного перевода зна­чительно расширилась, привело к систематическо­му исследованию закономерностей и особенностей устного перевода и появлению специальной теории устного перевода. Более того, в рамках теории устно­го перевода стали различать теорию последователь­ного перевода и теорию синхронного перевода.

В рамках проводимых исследований устного пе­ревода можно выделить три направления;

1 Изучение факторов, влияющих на извлечение переводчиком информации, содержащейся в оригинале. Восприятие устной речи отличается кратков­ременностью одноразовостью и дискретностью. Полнота понимания зависит от ритма, паузации и темпа речи; извлечение информации происходит в виде отдельных порций по мере развертывания цепочки языковых единиц в речи оратора, восприятие осуществляется на основе «смысловых опорных пунктов. Переводчик прогнозирует последующее содержание текста на основе уже воспринятых «квантов» информации.

2. Рассмотрение устного перевода как особого вида речи на ПЯ. Описание специфики устной речи переводчика, отличающейся от обычной «непереводной» речи. Отличия определяются тем, что речь переводчика ориентирована на оригинал и форми­руется в процессе перевода. В рамках этого направ­ления изучаются также особенности синхронного перевода.

3. Изучение устного перевода как особого вида перевода, т.е. в противопоставлении письменному переводу. Основное внимание при этом уделяется выявлению количественных и качественных осо­бенностей устного перевода, отличающих его от перевода письменного и составляющих его специ­фику.

Устный перевод как вид переводческой деятель­ности можно определить следующим образом:

Устный перевод — это вид перевода, при кото­ром оригинал и его перевод выступают в процессе перевода в нефиксированной форме, что предопре­деляет однократность восприятия переводчиком отрезков оригинала и невозможность последующе­го сопоставления или исправления перевода после его выполнения. При устном переводе создание тек­ста перевода может происходить либо параллельно восприятию оригинала, либо после того, как завершится восприятие оригинала.

9. Последовательный и синхронный перевод как виды коммуникативной деятельно­сти

САМОСТ-НО (СДОБНИКОВ СТР. 289-291)

ЛЕКЦИЯ 13

ПЛАН

1. Проблема определения понятия эквивалентности.

2. Смысловая близость текстов оригинала и перевода как основа их коммуникативной равноценности.

3. Три подхода к определению эквивалентности.

4. Требование максимальной эквивалентности в оце­ночных определениях перевода.

5. Эквивалентность как сохранение инварианта со­держания.

6. Дескриптивная концепция переводческой эквивалентности.

7. Классификация видов эквивалентности.

8. Формальная и динамическая эквивалент­ность.

1. Проблема определения понятия эквивалентности.

ПЛАН (ГАРБОВСКИЙ СТР. 263)

1. Определение понятия

2. противоречивость определения эквивалентности

3. Понимание относительности эквивалентности в теории пере­вода

4. Проблема эквивалентности в связи с типом переводимого текста (Виноградов)

5. точка зрения И.С.Алексеевой

6. точка зрения В. Коллера

Проблема верности перевода, давно изучавшаяся филолога­ми, в настоящее время излагается в иных терминах, центральным из которых является термин «эквивалентность». Эквивалентность предстает как довольно сложное и многогранное понятие, которое не может быть однозначно интерпретировано в теории перевода. «Понятие эквивалентности, – утверждает В.Н.Комиссаров, — раскрывает важнейшую особенность перевода и является одним из центральных понятий современного переводоведения».

С читается, что термин «эквивалентность» стал употребляться в современной теории перевода сравнительно недавно. Так, П.М. Топер, отмечая разнообразие мнений о том, когда и откуда вошел в теорию перевода термин «эквивалент», полагает установленным, что «впервые термин "эквивалент" стал употребляться в совре­менном переводоведении по отношению к машинному переводу, а к переводу "человеческому" его предложил принять Р. Якобсон в статье "О лингвистических аспектах перевода" (1959)»'.

В самом деле, если современная теория перевода родилась в середине XX столетия, то понятно, что термин, означающий ее основную категорию, возник одновременно с ней. Но в некото­рых языках, например во французском, слово équivalent (эквива­лент) в том лингвистическом значении, в каком мы употребляем его сегодня (слово или выражение, которым можно заменить другое слово или выражение), зарегистрировано во второй поло­вине XIX в. (1864). Его можно встретить уже у Бодлера (1821 — 1867): «Le mot infini, comme les mots Dieu, esprit et quelques autres expressions, dont les équivalents existent dans toutes les langues» — «Слово бесконечность, как и слова Бог, дух и некоторые другие вы­ражения, эквиваленты которых существуют во всех языках».

Но для теории перевода важно скорее не то, кто и когда ввел этот термин в употребление, а то, с каким значением он функцио­нирует в научном аппарате конкретной науки и как коррелирует с другими терминами этой науки. Так, в работе Вине и Дарбельне «Сопоставительная стилистика французского и английского языков» (1958) термины équivalent, équivalence, аналоги русских эквивалент и эквивалентность, употребляются не только в при­вычном нам значении некой равнозначности и подобия сравни­ваемых форм выражения, предполагающих их взаимозаменяе­мость, но и как обозначение одного из приемов перевода2.

Поэтому прежде чем рассматривать категорию эквивалентности как главную категорию теории перевода, необходимо определить содержание понятия, заключенного в термине эквивалентность, принятом именно в науке о переводе, отношение к этому поня­тию переводоведов разных направлений и попытаться выяснить, как соотносится понятие эквивалентности перевода с близкими понятиями адекватности, верности, точности.

В русском языке слово эквивалентность обозначает свойство по значению прилагательного эквивалентный, т.е. являющийся эквивалентом, равноценный, равнозначный, равносильный, пол­ностью заменяющий что-либо в каком-либо отношении1. Соот­ветственно эквивалент — это нечто равноценное, равнозначащее, равносильное другому, полностью заменяющее его.

В определении слова эквивалентный следует обратить внима­ние на его некоторую противоречивость.

В первой его части го­ворится о том, что сравниваемые объекты равны по ценности, значению, силе. Иначе говоря, они одинаковы, совершенно, т.е. абсолютно сходны.

Во второй же части утверждается, что эквива­лентно то, что полностью заменяет что-либо в каком-либо отно­шении. Словарь русского языка, дающий определение приведен­ных выше слов, иллюстрирует значения слова эквивалент весьма интересным и важным для теории перевода примером из «Днев­ника старого врача» Пирогова: «Мое назначение в кандидаты профессорского института считалось уже эквивалентом лекар­ственного испытания». Очевидно, что две приведенные Пироговым ситуации не одинаковы и совершенно не сходны. Но в од­ном отношении (из некоторого множества) они имеют равную силу — позволяют, видимо, занимать определенные должности.

Противоречие в определении слова и приведенный пример убедительно демонстрируют относительность понятия эквивалент­ности, что имеет принципиальное значение для теории перевода. В самом деле, эквивалентность предполагает взаимозаменяемость сравниваемых объектов, но взаимозаменяемость не абсолютную, а возможную только в каком-либо отношении.

Понимание относительности эквивалентности в теории пере­вода, с одной стороны, важно для отграничения возможного от невозможного. Это отграничение помогает нам положительно ре­шить вопрос о переводимости. Действительно, если рассматри­вать эквивалентность как основное свойство текста перевода в его отношении к тексту оригинала, то именно неабсолютный ха­рактер этого отношения позволяет избежать максимализма в оценке возможностей перевода.

С другой стороны, относительность, заложенная в самом по­нятии эквивалентности, ставит сложный вопрос о том, в каком отношении текст перевода оказывается равнозначным, равноцен­ным, равносильным тексту оригинала. Этот вопрос пытается ре­шить наука о переводе на протяжении многих столетий. Ведь именно характер отношений между ИТ (исходным текстом) и ПТ (переводным текстом) лежит в основе определения «верности» перевода и оценки правомерности переводческих действий.

2. Проблема эквивалентности в связи с типом переводимого текста (Виноградов СТР. 18)

С эквивалентностью перевода оригиналу происходит нечто по­добное заключению врачей в справках общего характера. Вра­чи пишут: «Практически здоров», т. е. пациент может работать, хотя теоретически у него Бог знает какие хвори. Так и с перевод­ческой эквивалентностью.

Переводчик-профессионал всегда до­бьется практической информационной эквивалентности перевода подлиннику, но в теоретическом плане она, эта эквивалентность, весьма различна. Можно заранее утверждать, что любой перевод никогда не будет абсолютно идентичен каноническому тексту ори­гинала.

Эквивалентность перевода подлиннику — всегда понятие относительное. И уровень относительности может быть весьма различным. Степень сближения с оригиналом зависит от многих факторов: от мастерства переводчика, от особенностей сопостав­ляемых языков и культур, эпохи создания оригинала и перевода, способа перевода, характера переводимых текстов и т. п. Нас бу­дет интересовать последний из названных факторов. Но прежде разберемся в терминах. В теории и практике перевода оперируют такими сходными понятиями, как эквивалентность, адек­ватность и тождественность.

В широком плане эквивален­тность понимается как нечто равноценное, равнозначное чему-либо, адекватность — как нечто, вполне равное, а тождество — как нечто обладающее полным совпадением, сходством с чем-либо. Видимо, эта меньшая семантическая категоричность слова «эк­вивалентность» и сделало его предпочтительным в современном переводоведении'. Хотя, конечно, понятия адекватности, тождест­венности, полноценности и даже аналогичности остаются в том же семантическом поле, что и термин «эквивалентность» и иногда дублируют друг друга.

На наш взгляд, под эквивалентностью в теории перевода следует понимать сохранение относительного ра­венства содержательной, смысловой, семантической, стилис­тической и функционально — коммуникативной информации, содержащейся в оригинале и переводе.

Следует особо подчеркнуть, что эквивалентность оригинала и пе­ревода— это прежде всего общность понимания содержащейся в тексте информации, включая и ту, которая воздействует не только на разум, но и на чувства реципиента и которая не только эксп­лицитно выражена в тексте, но и имплицитно отнесена к подтек­сту. Эквивалентность перевода зависит также от ситуации порож­дения текста оригинала и его воспроизведения в языке перевода. Такая трактовка эквивалентности отражает полноту и многоуровневость этого понятия, связанного с семантическими, структурными, функциональными, коммуникативными, прагматическими, жан­ровыми и т. п. характеристиками. Причем все указанные в дефи­ниции параметры должны сохраняться в переводе, но степень их реализации будет различной в зависимости от текста, условий и способа перевода.

В современной теории перевода И.С.Алексеева утверждает, что термин «эквивалентность» обозначает соответствие тек­ста перевода тексту оригинала. Эквивалентность имеет объективную языковую основу, и поэтому ее иногда называют лингвистической, чтобы отграничить возможные толкования термина, связанные с ли­тературоведческим подходом к переводу. Понятие переводческой эквивалентности включает представление о результате перевода, максимально близком к оригиналу, и представление о средствах до­стижения этого результата. В истории перевода складывались раз­личные концепции эквивалентности. Часть из них актуальна и в наши дни.

Современный научный взгляд на эквивалентность избавился от прежнего метафизического представления о том, что можно до­биться такого перевода, который будет точной копией оригинала.

Это соответствовало метафизическому взгляду на текст как ариф­метическую сумму элементов, из которых каждый в отдельности мог быть воспроизведен в переводе. Поэтому и возникало время от вре­мени сомнение в возможности перевода вообще — всякий раз, когда развитие знаний о языке обнаруживало более сложные закономерности (лингвоэтническая специфика; природа знака; психология восприятия речи и т. п.). Выяснилось, что ни стопроцентная передача информации, ни стопроцентное воспроизведение единства текста через перевод невозможны.

И это не означает, что перевод невозможен вообще, а только то, что перевод не есть абсолютное тождество с оригиналом. Таким образом, переводческая эквивалентность предусматривает достижение максимального подо­бия; теория эквивалентности — это теория возможного, исходя из максимальной компетентности переводчика.

Однако, говоря о максимальном подобии, мы хотим представлять себе условия достижения эквивалентности. И тогда обнаруживает­ся, что эквивалентность — понятие комплексное; для ее описания исследователи применяют целую палитру параметров.

В. Коллер, например, называет 5 факторов, задающих определенные условия достижения эквивалентности:

1. Внеязыковое понятийное содержание, передаваемое с помощью текста, — и ориентированная на него денотативная эквивалентность.

2, Передаваемые текстом коннотации, обусловленные стилистическими, социолектальными, географическими факторами, и ориентированная на них коннотативная эквивалентность.

3. Текстовые и языковые нормы и ориентированная на них текстонормативная эквивалентность (наверное, точнее можно было бы обозначить ее как нормативно-конвенциональную эквивалент­ность. — И. А.).

Реципиент (читатель), на которого должен быть «настроен» перевод, — прагматическая эквивалентность.

Определенные эстетические, формальные и индивидуальные свойства текста— и ориентированная на них формально-эстети­ческая эквивалентность.

2.Смысловая близость текстов оригинала и перевода как основа их коммуникативной равноценности (КОМИССАРОВ СТР 113)

ПЛАН

1. степень близости перевода к оригиналу

2. разные типы эквивалентности

3. значения терминов «эквивалентность» и «адекватность»

Эффективность межъязыковой коммуникации во многом определяется степенью близости перевода к оригиналу. Вопреки презумпции их идентичности, которая лежит в основе использования рецепторами текста перевода в качестве полноправного репрезентанта оригинала, языковые и культурные различия приводят к нетождественности этих текстов. Коммуникативное приравнивание разноязычных текстов в процессе перевода сопровождается более или менее существенными опущениями, добавлениями и изменениями.

Переводчику постоянно приходится решать, какими элементами оригинала можно пожертвовать, чтобы сделать возможным полноценное воспроизведение других, коммуникативно более значимых его частей. В связи с этим одним из центральных понятий теории перевода является понятие «эквивалентность перевода», которое обозначает относительную общность перевода и оригинала при отсутствии их тождества.

Различается теоретически возможная эквивалентность, определяемая соотношением структур и правил функционирования двух языков, и оптимальная — близость, достигаемая в конкретном акте перевода. И в том, и в другом случае эквивалентность не представляет собой фиксированную величину: степень близости перевода и оригинала может быть различной и эквивалентность перевода устанавливается на разных уровнях.

Иначе говоря, существуют разные типы эквивалентности, различающиеся по степени близости двух текстов.

Степень эквивалентности может быть достаточно объективно определена путем сопоставления текста перевода с оригиналом, и она служит одним из критериев при оценке результатов переводческого процесса. Однако, в целом, такая оценка выводится на основе целого ряда факторов. В ряде случаев для успеха межъязыковой коммуникации достижение максимальной эквивалентности оказывается необязательным, а иногда даже нежелательным. Это вызвало необходимость в введении оценочного термина «адекватность перевода», обозначающего соответствие перевода требованиям и условиям конкретного акта межъязыковой коммуникации.

В соответствии со значениями терминов «эквивалентность» и «адекватность» адекватный перевод включает определенную степень эквивалентности, но эквивалентный перевод может и не быть адекватным.

3. Три подхода к определению эквивалентности (КОМИССАРОВ СТР 118 Лекция N 7)

ПЛАН

1. 1 подход к определению

2. 2 подход к определению

3. 3 подход к определению

В современном переводоведении можно обнаружить три основных подхода к определению понятия «эквивалент». Первый подход.

Некоторые определения перевода фактически подменяют эквивалентность тождественностью, утверждая, что перевод должен полностью сохранять содержание оригинала. А.В.Федоров, например, используя вместо «эквивалентности» термин «полноценность», говорит, что эта полноценность включает «исчерпывающую передачу смыслового содержания подлинника». Само понятие «исчерпывающая передача», по-видимому, должно означать, что перевод будет иметь то же самое содержание, что и оригинал.

Такое кардинальное решение вопроса «снимает» необходимость особо определять понятие «эквивалентность». К сожалению тезис о исчерпывающей передаче содержания оригинала

не находит подтверждения в наблюдаемых фактах, и его сторонники вынуждены прибегать к многочисленным оговоркам, которые фактически выхолащивают исходное определение.

Так, определив перевод как «процесс преобразования речевого произведения на одном языке в речевое произведение на другом языке при сохранении неизменного плана содержания, то есть значения» и указав, что под содержанием следует понимать все виды отношений, в которых находится языковая единица, Л.С.Бархударов тут же оговаривается, что о неизменности «можно говорить лишь в относительном смысле», что «при переводе неизбежны потери, то есть имеет место неполная передача значений, выражаемых текстом подлинника». Отсюда Л.С.Бархударов делает закономерный вывод, что «текст перевода никогда не может быть полным и абсолютным эквивалентом текста подлинника», однако остается непонятно, как это совместить с тем, что «неизменность плана содержания» была указана в качестве единственного определяющего признака перевода. Если исходить из такого определения, то было бы логично сделать вывод, что, поскольку нет неизменности содержания, то нет и перевода.

Второй подход к решению проблемы переводческой эквивалентности заключается в попытке обнаружить в содержании оригинала какую-то инвариантную часть, сохранение которой необходимо и достаточно для достижения эквивалентности перевода. Наиболее часто на роль такого инварианта предлагается либо функция текста оригинала, либо описываемая в этом тексте ситуация. Иными словам если перевод может выполнить ту же

функцию (например, обеспечит правильное использование технического устройства) или описывает ту же самую реальность, то он эквивалентен.

К сожалению, и этот подход не дает желаемых результатов. Какая бы часть содержания оригинала ни избиралась в качестве основы для достижения эквивалентности, всегда обнаруживается множество реально выполненных и обеспечивающих межъязыковую коммуникацию переводов, в которых данная часть исходной информации не сохранена. И, наоборот, существуют переводы, где она сохранена, неспособные, однако, выполнять свою

функцию в качестве эквивалентных оригиналу, В таких случаях мы оказываемся перед неприятным выбором: либо отказать подобным переводам в праве быть переводами, либо признать, что инвариантность данной части содержания не является обязательным признаком перевода.

Третий подход к определению переводческой эквивалентности можно назвать эмпирическим. Суть его заключается в том, чтобы не пытаться априори решать, в чем должна состоять общность перевода и оригинала, а сопоставить большое число реально выполненных переводов с их оригиналами и посмотреть, на

чем основывается их эквивалентность.

4. Требование максимальной эквивалентности в оце­ночных определениях перевода.

САМОСТ-НО

4. Эквивалентность как сохранение инварианта со­держания.

САМОСТ-НО (СДОБНИКОВ СТР.268-280)

4. Дескриптивная концепция переводческой эквивалентности.

САМОСТ-НО (КОМИСАРОВ СТР. 117- 138)

4. Классификация видов эквивалентности.

ПЛАН(КОМИСАРОВ СТР. 117- 138)

1.1 вид эквивалентности

2. 2 вид эквивалентности

3. 3 вид эквивалентности

4. 4 вид эквивалентности

5. 5 вид эквивалентности

Предположим, мы возьмем некоторую совокупность русских переводов и будем их сравнивать с английскими оригиналами. Что мы при этом обнаружим? Сразу же станет ясно, что степень смысловой близости к оригиналу у разных переводов неодинакова, и их эквивалентность основывается на сохранении разных частей содержания оригинала. Прежде всего мы обнаружим некоторое число переводов, где близость к оригиналу будет минимальной. В таких переводах и грамматика другая, и лексика другая, и говорится как будто совсем о другом. И тем не менее они вполне выполняют свою функцию и их вряд ли можно улучшить.

Рассмотрим популярную в России песню «Вечерний звон», слова которой представляют перевод известного стихотворения английского поэта Т.Мура. Сравним начало этого стихотворения с его русским переводом:

«Those evening bells, those evening bells, how many a tale their music tells of youth and home and that sweet time when first I heard their soothing chime» «Вечерний звон, вечерний звон, как много дум наводит он. О юных днях в краю родном, где я любил, где отчий дом». На чем же основывается эквивалентность переводов этого типа?

В любом высказывании, помимо его конкретного содержания, выражается какая-нибудь речевая функция, составляющая общую цель коммуникации. Именно сохранение цели коммуникации и обеспечивает эквивалентность подобных переводов.

Иначе говоря, эквивалентность достигается здесь на уровне цели коммуникации. Что представляет собой общая речевая функция, сохраняемая в этом первом типе эквивалентности? В современном языкознании используются различные принципы классификации таких функций. Наиболее убедительной представляется концепция известного лингвиста Романа Якобсона, положившего в основу своей классификации главные компоненты вербальной коммуникации. В любой коммуникации обязательно присутствуют шесть компонентов: отправитель сообщения, адресат, референт (то, о чем идет речь в сообщении), канал связи, языковой код и само сообщение, имеющее определенную форму. И высказывание, с помощью которого осуществляется коммуникация, может быть преимущественно ориентировано на один из этих компонентов. Соответственно классифицируются и основные речевые функции.

Если высказывание ориентировано на отправителя сообщения, выражая его чувства или эмоции, то оно выполняет эмотивную функцию. Установка на получателя информации (адресата) реализует волеизъявительную или побудительную функцию, стремление вызвать у адресата определенную реакцию. Референтная функция, естественно, означает преимущественную ориентацию на содержание сообщения. Установка на канал связи имеет целью проверить наличие контакта, наладить или поддержать общение и поэтому именуется контактоустанавливающей или фатической. Ориентация на языковой код означает, что речь идет об устройстве самого языка, о форме или значении его единиц, то есть здесь реализуется металингвистическая функция. И, наконец, установку на форму сообщения, создающую определенное эстетическое впечатление, Р.Якобсон предложил относить к поэтической функции.

Классификация речевых функций позволяет указать на наиболее общие аспекты содержания высказывания и определить лингвистическую реальность явления, которое мы назвали целью коммуникации. Таким образом, цель коммуникации, сохранение которой лежит в основе эквивалентности переводов рассматриваемого типа, может быть интерпретирована как часть содержания высказывания, выражающая основную или доминантную

функцию этого высказывания. Отдельные отрезки текста могут обладать различной целью коммуникации. Вместе с тем возможно существование общей цели коммуникации для всего текста значительной величины или даже для ряда текстов определенного типа. Можно сохранять референтную функцию, выраженную в подразумеваемом смысле английского высказывания, во втором — эмотивная функция (негодование говорящего) и в третьем — функция поэтическая. И в каждом случае сохранение цели коммуникации оказывается необходимым и достаточным условием эквивалентности перевода.

Важно отметить, что несохранение цели коммуникации делает перевод неэквивалентным, даже если в нем сохранены все остальные части содержания оригинала.

Итак, мы рассмотрели первый тип эквивалентности, где сохраняется только цель коммуникации.

Рассмотрим группу переводов, в которых близость к оригиналу будет большей. Вот пример такого перевода. В уже упоминавшемся романе А.Хейли есть такая фра-

за: «The telephone rang and he answered it». В переводе читаем: «Зазвонил телефон, и он снял трубку». Не трудно заметить, что здесь перевод ближе к оригиналу, чем в предыдущем типе эквивалентности. Такой вывод основывается на нашем знании, того, что «снять трубку» это и значит «ответить на телефонный звонок». И здесь в переводе нет соответствия лексике и грамматике оригинала. Но уже очевидно, что в нем описывается «то же самое» —одна и та же ситуация, то есть некоторая совокупность объектов, реально существующих или воображаемых, а также связи между этими объектами. Большинство высказываний на любом языке используются для указания на определенные ситуации. При этом в высказывании никогда не указываются все признаки описываемой ситуации, а называются только некоторые из них. Набор признаков, упоминаемых в высказывании, составляет способ описания ситуации. В любом языке большинство ситуаций можно описать разными способами, выбирая разные признаки. Однако в каждом языке могут существовать свои предпочтения, в результате которых способ описания одной и той же ситуации, используемый в одном языке, оказывается неприемлемым в другом.

Именно это мы и обнаруживаем в рассматриваемой группе переводов, принадлежащих ко второму типу эквивалентности. Их эквивалентность заключается в сохранении двух частей содержания оригинала — цели коммуникации и указания на определенную ситуацию — при изменении способа описания этой ситуации. Можно говорить, что здесь имеется эквивалентность на уровне ситуации или ситуативная эквивалентность.

Переводы этого типа весьма многочисленны.

В рамках второго типа эквивалентности можно отметить несколько особых случаев описания ситуации в переводе. Прежде всего существуют ситуации, которые всегда описываются одним и тем же способом. Особенно часто это имеет место в стандартных речевых формулах, предупредительных надписях, общепринятых пожеланиях и т.п. Указать, в какую сторону открывается дверь, нужно по-русски надписью «К себе» или «От себя» (англ. «Push — Pull»). На упаковке легко бьющихся предметов англичанин всегда напишет «Fragile», а русский — «Осторожно, стекло». Теоретически можно по-разному предупредить о свежеокрашенном предмете, но по-русски обязательно напишут «Осторожно, окрашено», а по-английски «Wet paint».

Если ситуация, описанная в оригинале, должна быть передана в переводе одним, строго определенным способом, выбор варианта перевода происходит как бы независимо от способа описания этой ситуации в тексте оригинала и структура сообщения в переводе оказывается заранее заданной. В других случаях способ описания ситуации в языке перевода не является обязательным, но существуют предпочтительные, более часто употребляемые варианты.

Отметим также существование ситуационных лакун — таких ситуаций, которые в одном языке описываются, а в другом как бы не существуют и не упоминаются в речи. По-русски принято желать здоровья человеку, когда он чихнет, а в Англии на это не принято обращать внимания. Нередко лакуны существуют и при описании самых обычных ситуаций. У нас в России нет общепринятого способа обращения к официантке или продавщице, вследствие чего нередко приходится слышать, как к немолодой женщине обращаются со словом «Девушка!». Не знаем мы, и как позвать в ресторане официанта и как обратиться на улице к незнакомому мужчине или незнакомой женщине. Трудности, связанные с описанием ситуации в переводе, могут возникать и вследствие того, что у рецепторов оригинала она способна вызывать определенные ассоциации, давать основания для каких-то выводов, которые недоступны рецепторам перевода.

Рассмотрим одну группу переводов, в которых сохраняются уже три части содержания оригинала: цель коммуникации, указание на ситуацию и способ ее описания. Этот третий тип эквивалентности можно проиллюстрировать следующим примером. В романе американского писателя СЛьюиса «Эрроусмит» есть такой эпизод. Герой романа встречается со своей будущей женой в больнице, когда та моет пол. Они при этой встрече поссорились, и впоследствии, вспоминая причину своего агрессивного поведения, она объясняет: «Scrubbing makes me bad-tempered». В пере-

воде романа читаем: «От мытья полов у меня характер портится».

Сравнивая перевод с оригиналом, мы видим, что в нем использованы те же признаки ситуации и сохранены отношения между ними. В самом деле, в оригинале «Scrubbing» выражает причину, и такую же функцию выполняет русский эквивалент этого слова «мытье полов». По этой причине героиня становится «плохо-характерной», что и выражается в переводе теми же понятиями, хотя и другими частями речи (портиться, становиться плохим характер).

В рамках одного способа описания ситуации возможны различные виды семантического варьирования. Выбор признаков, с помощью которых описывается ситуация, неполностью определяет организацию передаваемой информации. Сопоставительный анализ показывает, что наиболее часто отмечаются следующие виды варьирования семантической структуры высказывания.

Степень детализации описания. Описание ситуации избранным способом может осуществляться с большими или меньшими подробностями. Некоторые признаки непосредственно включаются в высказывание, а другие могут оставаться подразумеваемыми, легко выводимыми из контекста. Различное сочетание

названных (эксплицитных) и подразумеваемых (имплицитных) признаков можно обнаружить во всех языках. Так, по-русски можно сказать «Он постучал и вошел», а можно в той же ситуации сказать «Он постучал в дверь и вошел в комнату». Точно так же и по-английски можно выбрать между «Не knocked and came in» и «Не knocked at the door and came into the room». Однако в разных языках соотношение эксплицитного и имплицитного смысла в высказывании может быть различным. В этом отношении, например, английские высказывания часто оказываются более имплицитными, чем русские, и то, что в оригинале подразумевается, в переводе должно быть эксплицитно выражено.

Возьмем простое английское предложение «The workers demand the improvement of their conditions», перевод которого на русский язык не представляет трудностей. Однако при переводе мы обнаруживаем, что по-русски нельзя просто написать «Рабочие требуют улучшения условий», а нужно указать «условий чего» (труда или жизни). Конечно, и по-английски ясно, о каких условиях идет речь, но там нет необходимости включать этот элемент смысла в само высказывание. Вот еще один пример из английской газеты:

«The workers went on strike in support of their pay claims». «Pay claims» — это, конечно, требования зарплаты, но в большинстве случаев речь не идет о том, что рабочие вообще не получают зарплату. А тогда подразумеваемый смысл требований очевиден, и в русском переводе будет сказано, что они требуют «повышения зарплаты». Имплицитность английского высказывания подчас требует от переводчика особой бдительности. Встретив, например, сообщение, что военный корабль вооружен «with liquid rockets», переводчик не должен спешить озадачить читателя существованием «жидких ракет», а должен понимать, что в оригинале подразумеваются «liquid-fueled rockets», то есть ракеты на жидком топливе.

Второй вид семантического варьирования заключается в изменении способа объединения в высказывании описываемых признаков ситуации. Одни и те же признаки могут входить в разные словосочетания. Можно, например, сказать «Он быстро скакал на своем скакуне», соединяя «быстро» с глаголом, а можно объединить этот признак с существительным: «Он скакал на своем быстром скакуне». Разные языки обладают неодинаковыми возможностями сочетаемости признаков, что отчетливо выявляется в переводе.

Еще один вид семантического варьирования заключается в изменении направления отношений между признаками. Ситуация может описываться с разных точек зрения с использованием лексических конверсивов: «Профессор принимает экзамен у студентов — Студенты сдают экзамен профессору». И здесь в языках могут обнаруживаться определенные предпочтения, вызывающие соответствующие изменения при переводе. У Марка Твена есть рассказ, озаглавленный «How I was sold in New Ark» о том, как его обманули в этом городе, приведя на его вечер юмористических рассказов глухонемого человека. В русском переводе его не «продали», а «купили».

Рассмотрим еще два других типа эквивалентности. В предыдущих трех типах близость перевода к оригиналу основывалась на сохранении частей содержания, существующих в любом высказывании. Всякое высказывание выражает какую-то цель коммуникации и описывает определенным способом какую-то ситуацию. Однако кроме этого, всякое высказывание состоит из определенного набора

лексических единиц, организованных в рамках каких-то синтаксических структур.

В любом языке синтаксические структуры и лексические единицы обладают собственным относительно устойчивым значением, составляющим часть общего содержания

высказывания. Сопоставительный анализ показывает, что во многих случаях переводчик стремится передать в переводе и эту часть содержания оригинала.

Мы обнаруживаем группу переводов, где, помимо цели коммуникации, указания на ту же ситуацию и способа ее описания, сохраняется и часть значения синтаксических

структур исходного текста. В этом, четвертом типе эквивалентности используются аналогичные структуры, имеющие примерно те же значения в обоих языках. Например, английскому пассивному залогу соответствует страдательный залог в русском языке: «The house was sold for eighty thousand dollars» — «Дом был продан за восемьдесят тысяч долларов». Стремление использовать в переводе параллельные структуры может объясняться различными причинами. В художественном переводе сохранение авторского синтаксиса является одним из способов достижения адекватности перевода. В информативном переводе синтаксический параллелизм может играть важную роль во многих практических ситуациях

Порой полный параллелизм сохранить не удается, и в этом типе эквивалентности наблюдаются различные случаи синтаксического варьирования. Во-первых, при невозможности использовать аналогичную структуру переводчик выбирает ближайшую синтаксическую форму. Например, русский страдательный залог менее употребителен, чем английский пассив, и английским пассивным структурам нередко соответствуют в русских переводах формы действительного залога: «The port can be entered by big ships only during the tide» — «Большие корабли могут входить в порт только во время прилива». Часто встречающимся видом синтаксического варьирования является изменение порядка слов при переводе, если его функции в двух языках не совпадают. Так, в английском языке относительно фиксированный порядок слов определяет место отдельных членов предложения, а в русском языке он меняется в зависимости от коммуникативного членения предложения (тема-рематических отношений), которое в английском языке выражается, в частности, с помощью артикля.

Отметим еще один вид синтаксического варьирования: изменение типа предложения. Нередко в языке имеется выбор между простым, сложносочиненным и сложноподчиненным предложениями, Так, можно сказать «Начался дождь. Мы пошли домой» или «Начался дождь, и мы пошли домой» или «Так как начался дождь, мы пошли домой». Сопоставительный анализ показывает, что стилистические особенности текста могут побудить переводчика изменить тип предложения. Например, в русских переводах английских технических текстов простые предложения нередко заменяются сложными: «The installation must function at low temperatures. The engineers should take it into account» — «Разработчики должны учитывать, что установка будет работать при низких температурах».

Рассмотрим группу переводов, в которых близость к оригиналу будет наибольшей, поскольку в них переводчик стремится как можно полнее воспроизвести значения слов оригинала с помощью дословного перевода: «I saw him at the theatre» — «Я видел его в театре». Этот тип эквивалентности встречается достаточно часто, но достижение эквивалентности на уровне семантики слова ограничивается несовпадением значений слов в разных языках.

Переводческие проблемы возникают в связи с каждым из трех основных макрокомпонентов семантики слова:

денотативного,

Коннотативного

и внутриязыкового значений.

Денотативное или предметно-логическое значение слова обозначает определенный класс объектов, реальных или воображаемых, или какой-то единичный объект.

Трудности при передаче этого значения в переводе вызываются, в основном, тремя причинами:

различиями в номенклатуре лексических единиц,

в объеме значений

и в сочетаемости слов с близким значением.

В языке оригинала обнаруживается немало слов, не имеющих прямых соответствий в языке перевода. Значения слов-соответствий в двух языках могут не совпадать по объему. Слову с общим значением в исходном языке может соответствовать слово с более узким значением в языке перевода или наоборот. Например, в английском языке нет слова с общим значением «плавать», а есть несколько более конкретных слов, употребляемых в зависимости от того, кто и как плавает: swim, sail, float, drift.

Если в оригинале человек проваливается в снегу «по талию» (up to his waist), то в переводе он окажется в снегу «по пояс». Такие расхождения типичны для пятого типа эквивалентности.

В области коннотации основные проблемы перевода связаны с наличием у слова эмоционального, стилистического или образного значения. Называемые объекты могут восприниматься языковым коллективом положительно или отрицательно, и соответствующие слова, помимо предметно-логического, обладают еще и сопутствующим эмоциональным значением. Проблемы возникают в тех случаях, когда такие значения у слов-соответствий не совпадают или совпадают неполностью. В контексте переводчик решает, связано ли слово «voyage» или «trial» с выражением отрицательного отношения автора к описываемому и есть

ли основания использовать в переводе слова с отрицательной коннотацией «вояж» или «судилище». При этом надо иметь в виду, что эмоциональное значение слова может со временем меняться.

Трудности в переводе может вызывать и другой компонент коннотации — стилистическое значение слова, указывающее на принадлежность слова к возвышенной, поэтической, книжной лексике или к лексике сниженной, разговорной, просторечной.

4. Формальная и динамическая эквивалент­ность

ПЛАН (ГАРБОВСКИЙ СТР. 302)

1.Теория формальной и динамической эквивалентности

2.разные типы перево­да

3. формально эквивалентном переводе

4. Перевод, ориентированный на динамическую эквивалент­ность,

5. категорию «естественности» перевода,

6. Взгляды Гердера разделял

7. Взгляды Иоганн Вольфганг Гёте

8. маятник переводческих пристрастий

9. подходы к переводу и принципы соответствия

1. Теория формальной и динамической эквивалентности

Главным в концепции Юджина Найды («К науке перево­дить» (1964)) представляется положение о двух типах эквивалентности при переводе:

формальной (ФЭ) и динамической (ДЭ). В основе его представлений о необходимости различать эти два вида эквивалентности лежит убеждение в том, что совершенно точный перевод невозможен. Однако очень близ­ким к оригиналу может оказаться воздействие перевода на полу­чателя, хотя тождества в деталях не будет.

Найда отмечает, что существуют самые разные типы перево­да — от сверхбуквального (подстрочника) до свободной парафразы. Различие в выборе того или иного типа перевода обусловлено, по мнению Найды, тремя факторами;

характером сообщения,

наме­рениями автора и

переводчика как его доверенного лица и типом аудитории.

Признавая неразрывную связь формы и содержания в сооб­щении, Найда отмечает, что сообщения различаются все же тем: что доминирует в них — форма или содержание. В этом положе­нии угадывается функциональный подход к сообщению, сформу­лированный Якобсоном, а именно различение денотативной и поэтической функций сообщения, каждая из которых может выступать на первый план в конкретном акте коммуникации, а все остальные функции, присущие сообщению, сохраняются.

Определяя основные цели, которые преследует переводчик, выбирая тот или иной тип перевода. Найда указывает на две, а именно на передачу информации и вызов определенного типа поведения у получателя переводного речевого произведения. Во втором случае «переводчику мало, когда получатель говорит: "Это понятно". Переводчик стремится, чтобы получатель сказал: "Это для меня важно"«1. Возможны и более высокие степени импера­тивности текста. Соответственно степень адаптации переводного текста к речевым привычкам получателя переводною текста будет варьировать от минимальной в первом случае до максимальной во втором.

И, наконец, тип перевода выбирается в зависимости от спо­собности получателя понять переводной текст. Найда выводит четыре уровня способности понимания:

• способность детей, чей словарь и жизненный опыт ограниченны,

• способность малогра­мотных людей, не владеющих письменной речью,

• способность среднеобразованного человека, свободно понимающего как уст­ную, так и письменную речь,

• способность специалиста понимать сообщения в рамках своей специальности.

Все эти факторы определяют стратегию переводчика, выбор определенного типа эквивалентности между оригинальным и пе­реводным сообщениями — формальную эквивалентность или ди­намическую.

«При соблюдении формальной эквивалентности, — пишет Найда, — внимание концентрируется на самом сообщении, как на его форме, так и на содержании. При таком переводе необхо­димо переводить поэзию поэзией, предложение — предложени­ем, понятие — понятием».

Такой тип перевода Найла называет переводом-глоссой (gloss translation). Перевод-глосса предполагает перенесение получателя сообщения в культуру иного народа, того, для кого создан оригинальный текст. Переводчик в этом случае часто прибегает к примечаниям, стремясь сделать текст максимально понятным.

Если же переводчик ставит перед собой цель достичь дина­мической эквивалентности переводного текста тексту оригинала, он стремится «не столько добиться совпадения сообщения на языке перевода с сообщением на языке оригинала, сколько со­здать динамическую связь между сообщением и получателем на языке перевода, которая была бы приблизительно такой же, как связь, существующая между сообщением и получателем на языке оригинала». Получатель переводного произведения не перено­сится в иную культуру, ему предлагается «модус поведения, реле­вантный контексту его собственной культуры; от него не требуется для восприятия сообщения, чтобы он понимал контекст культуры оригинала». Американский исследователь подробно анализирует принципы ориентации перевода на формальную или динамиче­скую эквивалентность.

При формально эквивалентном переводе переводчик в ос­новном ориентируется на исходный язык, на форму и содержа­ние исходного сообщения. Предпринимаются попытки полного воспроизведения грамматических форм, постоянства в употребле­нии слов и выбора значений в рамках исходного контекста. Та­кие переводы не всегда понятны среднему читателю, требуют примечаний и комментариев, однако, разумеется, имеют право на существование. Они могут быть ориентированы на другую группу получателей, а именно на специалистов, желающих полу­чить как можно более точные и полные сведения о культуре и языке другого народа.

Таким образом, тексты, переведенные по принципу формальной эквивалентности, оказываются более зна­чимыми с точки зрения сопоставительной лингвистики и сравни­тельной культурологии.

Перевод, ориентированный на динамическую эквивалент­ность, Найда определяет как «самый близкий естественный экви­валент исходного сообщения». Расшифровывая эту дефиницию, он поясняет, что термин «эквивалент» ориентирован на исходное сообщение, термин «естественный» на сообщение на языке пере­вода, а определение «самый близкий» объединяет обе ориентации в максимальном приближении

Рассматривая категорию «естественности» перевода, Найда говорит о трех определяющих ее ас­пектах:

• следовании нормам переводящего языка и принимающей культуры в целом,

• соответствии контексту данного сообщения и

• соответствии уровню аудитории.

Исследователь признает, что формальная и динамическая эквивалентности являются некими полюсами, между которыми располагается множество промежу­точных типов эквивалентности.

Категория «естественного перевода» подробно рассматривается американским исследователем. Приспособление текста перевода к языку и культуре должно привести к тому, что в переведенном тексте не осталось никаких следов иностранного происхождения. Отсюда неизбежно вытекает требование культурной адаптации. Найда приводит в качестве примера такой адаптации, как край­ний случай динамической эквивалентности, фрагмент перевода Нового Завета, выполненного Дж.Б. Филлипсом, где высказыва­ние оригинала «приветствовать друг друга святым целованием» заменяется в переводе на «обменяться сердечным рукопожатием» на том основании, что в библейские времена святое целование было обычной формой приветствия.

Естественность изложения на языке перевода связана, по мне­нию Найды, главным образом с проблемой взаимной сочетаемости слов на нескольких уровнях, самыми важными из которых являют­ся классы слов, грамматические категории, семантические классы, типы дискурса и культурные контексты.

Естественность контекстуальная затрагивает такие аспекты речи, как интонация и ритм, а также стилистическая уместность сообщения в рамках контекста.

Третий аспект естественности формулируется как степень со­ответствия переведенного сообщения способности получателя его понять. «Об этом соответствии, — пишет Найда, — можно судить по уровню опыта и способности аудитории к декодированию, если, конечно, преследовать цели истинно динамической эквива­лентности» Говоря об этом аспекте естественности, исследователь делает весьма важную для теории перевода оговорку: «Не всегда можно быть уверенным, как именно реагировала (или должна была реагировать) первоначальная аудитория».

В самом деле, преследуя цель вызвать у аудитории ту или иную реакцию, переводчик исходит из собственного понимания этой цели, из понимания, которое формируется у него как у про­дукта определенной культуры, определенной исторической эпохи.

Способен ли переводчик верно понять те перлокутивные страте­гии, которые заложены автором оригинального текста, обращен­ного к определенной аудитории? Может ли вообще переводное сообщение вызвать у получателя реакцию, подобную той, что вы­зывал текст оригинала у своей аудитории? Эти вопросы не нахо­дят ответа в работе Найды. Следует признать, что в науке о пере­воде на них до сих пор нет ответа.

Идея, положенная Найдой в основу различения двух типов эквивалентности, или. точнее, двух типов перевода, не нова и высказывалась в истории перевода неоднократно. Еще в XVIII в. немецкий писатель и философ Иоганн Готфрид Гердер (1744— 1803) писал: «Давно различали два вида перевода. Один перевод пытается перевести подлинник слово в слово, даже по возможности с теми же интонационными звучаниями. Его назвали 'übersetzen с ударением на приставке. Второй вид (über 'setzen) переносит ав­тора, т.е. выражает образ автора так, как он бы заговорил вместо нас, если бы его родным языком оказался наш язык»1. Гердер противопоставляет французской манере исправительных перево­дов, адаптированных под «нравы», вкусы и речевые обычаи читаю­щей публики, иную, филологическую: «Французы гордятся своим национальным вкусом, к которому они приноравливают все, вме­сто того, чтобы приноравливаться самим к вкусу иных времен. А мы, бедные немцы, напротив, не имеем Родины и почти не имеем читающей публики. Без широкого национального вкуса хотим видеть Гомера таким, какой он есть, и самый наилучший перевод не может достигнуть этого, если его не сопровождают примечания и комментарий, отмеченные высоким критическим умом. В таком переводе мне бы хотелось видеть и поэзию и гек­заметр»2.

Нетрудно заметить, что определение истинного перевода, предложенное Гердером, напоминает положение о функциональ­ной эквивалентности Найды. Однако пристрастия Гердера явно на стороне именно такого, близкою оригиналу, филологического перевода.

Взгляды Гердера разделял и Иоганн Вольфганг Гёте (1749— 1832).

Предлагая классификацию типов художественного перево­да, расположенных в исторической последовательности, он раз­личат три типа перевода: «Имеется три рода переводов: первый знакомит нас, исходя из наших общих понятий, с чужой страной; здесь более всего у места скромный прозаический перевод. Проза полностью снимает все особенности подлинника, написанного стихами, и даже поэтический восторг низводит до некоего обще­го уровня, но для начала оказывает величайшую услугу, потому что перевод этот входит в нашу привычную домашнюю нацио­нальную обстановку как нечто новое и прекрасное, незаметно для нас подымает наш дух, дает нам настоящую радость... За этим следует второй вид перевода, когда мы пытаемся перенес­тись в чужеземные условия, но в сущности только присваиваем чужие мысли и чувства и хотим их выразить по-своему — в своих мыслях и чувствах. Такую эпоху перевода я хотел бы назвать, ис­ходя из первоначального значения этого слова, пародийной. В большинстве своем лишь остроумные люди имеют призвание к подобному делу. Француз, произвольно обращающийся со слова­ми оригинала, так же произвольно поступает с чувствами, мысля­ми, да и со смыслом вообще, он во что бы то ни стало требует заменить сочный иноязычный плод любым суррогатом, но только чтобы этот суррогат вырастал на его собственной национальной почве... Но поскольку невозможно долго оставаться ни в состоянии совершенства, ни в состоянии несовершенства, а всегда наступает перемена, то мы пережили третью эпоху перевода — самую выс­шую и последнюю. Это — стремление сделать перевод полностью тождественным оригиналу, так что один текст существует не вместо другого, а заменяет другой. Этот род перевода на первых порах вызвал ожесточенное сопротивление, ибо переводчик, неуклонно следующий за оригиналом, в большей или меньшей степени от­ходит от оригинальности своей нации и таким образом возникает нечто третье, для чего еще должен дорасти вкус массы читателей. Фосс, заслуги которого переоценить невозможно, сперва не удов­летворял публику, и это продолжалось до тех нор, покуда мы мало-помалу не вслушались и не вжились в новую манеру. Зато ныне всякий, кому ясно значение происшедшею, кто постиг, ка­ким многообразием средств располагают благодаря Фоссу немцы, какие возможности в риторике, ритмике и метрике открыл нам острый ум этого талантливого юноши, как непосредственно вошли в немецкий обиход чужеземцы — Ариосто и Тассо, Шекспир и Кальдерон, став при этом вдвое и втрое доступнее нам, чем были прежде, — может надеяться, что история литературы без обиня­ков скажет, кто первым, ломая многие преграды, ступил на этот путь... Перевод, стремящийся к тождеству с оригиналом, прибли­жается к подстрочнику и сильно облегчает понимание оригинала; таким образом, мы приближаемся к основному тексту, нас подтя­гивают к нему, и круг, в котором происходит сближение чужого со своим, известного с неизвестным, в конце концов замыкается».

Как видим, именно формальная эквивалентность расценива­ется Гёте как высший уровень перевода.

Сопоставление взглядов Гердера и Гете со взглядами Найды интересно не только потому, что показывает явную преемствен­ность идей в теоретических взглядах на перевод, но и потому, что со всей очевидностью демонстрирует перемещение оценочных акцентов от одного полюса к другому, неоднократно наблюдав­шемуся в истории перевода. На рубеже XVIII и XIX вв. Гердер и Гёте противопоставляют точный, максимально близкий оригина­лу перевод, построенный на принципах формальной эквивалент­ности, французской переводческой манере «прекрасных невер­ных», господствовавшей в европейском переводе н XVII—XVIII вв.

В середине XX в. Найда заявляет, что в современном переводе наметился явный крен в сторону динамики.

Возникает вопрос, почему динамическая эквивалентность ока­зывается предпочтительней формальной. Американский лингвист пытается ответить на этот вопрос с позиции теории информации. Опираясь на положение теории информации о том, что надеж­ность понимания сообщения находится в прямой зависимости от степени избыточности речи, Найда делает интересный для тео­рии перевода вывод: переведенный текст, в котором максимально сохранены структура и семантика оригинала, характеризуется не­достаточной избыточностью для полного понимания сообщения, в нем слишком много неопределенного и нового. Адаптация же текста перевода, основанная на принципах динамической эквива­лентности, снимает неопределенность и сохраняет для получателя привычный для него культурный контекст. Текст перевода при­обретает в этом случае необходимую избыточность и благодаря этому легче воспринимается получателем.

Кроме того, динамическая эквивалентность, предполагающая высокую степень адаптации переводного текста к культуре наро­да-получателя, ориентирована на читателя среднего уровня, кото­рый, по мнению Найды, не всегда способен понять текст, при­шедший из иной культуры. Призывая приближать текст к культуре народа, говорящего на языке перевода, «натурализовать» его, Найда тем не менее отмечает, что «культурные расхождения пред­ставляют меньше трудностей, чем можно было бы ожидать, особен­но если прибегать к помощи примечаний, разъясняющих случаи культурных расхождений, ибо всем понятно, что у других народов могут быть иные традиции»1.

В своих более поздних работах, в частности, как отмечает Комиссаров в работе, специально посвященной роли культурных различий, Найда «уже не требует такой адаптации текста перево­да, которая переместила бы его в новую культурную среду и тем самым в значительной степени удалила бы перевод от оригинала. Теперь упор делается на объяснение культурных реалий с помощью ссылок и примечаний.

Таким путем достигается правильное по­нимание текста рецептором перевода, но уже речь идет не об обес­печении одинакового воздействия, как этого требовал принцип динамической эквивалентности»'.

Таким образом, маятник переводческих пристрастий опять начинает движение в противоположную сторону, вновь пересмат­риваются критерии совершенного перевода. Но регулярное коле­бание маятника переводческих пристрастий не должно помешать увидеть то, что в переводческой практике на всем протяжении ее истории существовали разные, иногда диаметрально противопо­ложные по целям и формам типы переводов.

Эта вариативность типов всегда затрудняла оценку качества перевода, Найда, рас­сматривая типы эквивалентности если не как однопорядковые, то, во всяком случае, как имеющие равное право на существование, полагал, что однозначная оценка перевода невозможна: «Нельзя утверждать, что тот или иной перевод хорош или плох, не прини­мая во внимание множества факторов, которые в свою очередь можно оценить с разных позиций, получая весьма различные ре­зультаты. И поэтому на вопрос — хороший это перевод или нет? — всегда будет множество вполне обоснованных ответов».

Цель сообщения, или коммуникативная интенция, автора оригинала и переводчика могут совпадать, но могут и не совпа­дать. Текст, имеющий директивную направленность для одного народа, не всегда может и должен сохранять ее в переводе. Так, захваченные или перехваченные радиоразведкой боевые докумен­ты (боевые приказы, распоряжения и т.п.) не будут выполнять ту же функцию в переводе на язык противника. Перевод на русский язык Конституции США или Франции не будет выполнять в на­шем обществе тех же функций, что и в соответствующих странах. Эти тексты утратят директивную функцию и будут выполнять лишь функцию информативную. Обратные случаи возможны, но более редки. Например, в Канале в основу законодательства по­ложены законы Франции и Великобритании. Гражданское право осуществляется на основе французского наполеоновского Граж­данского кодекса, а уголовное — на основании английского Уго­ловного кодекса. Документы, переведенные с этих языков, должны обладать одинаковой юридической силой. Естественно, что подходы к переводу и принципы соответствия в этих случаях будут различными.

ЛЕКЦИЯ 14

ПЛАН

1. Проблемы передачи коннотативного значения слова.Совпадения и расхождения в эмоциональном, стилистическом и образном значении слов в оригинале и переводе.

2. Проблемы передачи внутрилингвистических значений.

3. Передача игры слов в переводе.

4. Способы компенсации смысловых и стилистиче­ских потерь

ПРАГМАТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ПЕРЕВОДА

4. Прагматическое значение языкового знака. Прагматический потенциал текста, его зависимость от содержания и выбора языковых единиц.

5. Реализация прагматическо­го потенциала в результате воздействия на рецептора.

6. Влияние типа исходного текста и цели перевода на прагматическую адекватность перевода.

7. Понятие коммуникативною эффекта.

1. Проблемы передачи коннотативного значения слова. Совпадения и расхождения в эмоциональном, стилистическом и образном значении слов в оригинале и переводе. (КОМИССАРОВ СТР 133 )

ПЛАН

1. эмоциональное значение слова

2. стилистическое значение слова

3. Прием компенсации

4. передача образного значения слова

В области коннотации основные проблемы перевода связаны с наличием у слова эмоционального,

стилистического

или образного значения.

Называемые объекты могут восприниматься языковым коллективом положительно или отрицательно, и соответствующие слова, помимо предметно-логического, обладают еще и сопутствующим эмоциональным значением. Проблемы возникают в тех случаях, когда такие значения у слов-соответствий не совпадают или совпадают неполностью. В контексте переводчик решает, связано ли слово «voyage» или «trial» с выражением отрицательного отношения автора к описываемому и есть ли основания использовать в переводе слова с отрицательной коннотацией «вояж» или «судилище». При этом надо иметь в виду, что эмоциональное значение слова может со временем меняться. В течение долгого времени слово «бизнесмен» имело отрицательную коннотацию, что учитывалось переводчиками при переводе английского «businessman». Оно использовалось лишь в отрицательных контекстах типа «American businessmen got rich on the war in Vietnam». Но если в тексте с удовлетворением сообщалось, что в Москву прибыла «a delegation of American businessmen», то в переводе они были уже не «бизнесменами», а «представителями деловых кругов». Сегодня «бизнесмен» утрачивает отрицательную коннотацию, и этой проблемы выбора в русском переводе уже нет.

Трудности в переводе может вызывать и другой компонент коннотации — стилистическое значение слова, указывающее на принадлежность слова к возвышенной, поэтической, книжной лексике или к лексике сниженной, разговорной, просторечной.

Интересные задачи приходится порой решать переводчику при передаче еще одного компонента коннотации — образного значения слова. В семантике слова может выделяться какой-нибудь признак, который используется в качестве основы образного употребления. По-русски «баня» — это не только помещение, где моются, но и «очень жаркое место», в то время как английское «bath» лишено подобной характеристики. Английское «rake» — «грабли» — это что-то очень тонкое, а отличительной чертой павлина оказывается гордость. Несовпадение образного употребления соответствующих слов в двух языках создает

порой неожиданные переводческие проблемы.

2. Проблемы передачи внутрилингвистических значений.(КОМИССАРОВ СТР 133)

ПЛАН

3. Способы компенсации смысловых и стилистиче­ских потерь(КОМИССАРОВ СТР 136 )

ПЛАН

1. Потери из-за слов различающихся по стилю

2. Трудности при передаче внутриязыковых значений

3. Трудности при переводе игры слов, основанной на обыгрывании внутренней формы слова

Потери возникают тогда, когда слова, совпадающие по предметно-логическому значению, различаются по стилю. Русское «сон» полностью соответствует английскому «sleep», но в английском языке есть еще поэтическое слово «slumber» с тем же

значением. При его переводе стилистический компонент будет утрачен. Подобных потерь в переводе часто не удается избежать, но в распоряжении переводчика есть способ их компенсировать. Прием компенсации заключается в том, что, не сумев избежать утраты какого-то стилистического или смыслового элемента, переводчик воспроизводит этот элемент в другом слове или в другом месте текста, где в оригинале его нет.

Поясним это на нескольких примерах.

В пьесе Б.Шоу «Пигмалион» есть такой эпизод.

Героиня пьесы, которую профессор Хиггинс научил правильно говорить по-английски, во время ссоры с ним вновь употребляет неправильные формы и вместо «these slippers» говорит «them

slippers». Воспроизведение этой неправильности в переводе необходимо, поскольку на ней строится весь последующий диалог. В данном случае применить прием компенсации сравнительно просто, так как тут же имеется русское слово, которое часто искажается» недостаточно образованными людьми. И переводчик пишет «этих туфлей», успешно решая свою задачу. В других случаях применение приема компенсации может потребовать весь-

ма значительных изменений. В романе У.Теккерея «Ярмарка тщеславия» Бекки Шарп в письме своей подруге описывает эпизод, случившийся в доме богатого баронета Питта Кроули, где она служит гувернанткой. За обедом речь зашла о том, что один из арендаторов сэра Питта разорился. «Serve him right», said Sir Pitt, «him and his family has been cheating me on that farm these hundred and fifty years». Иронизируя над необразованностью своего хозяина, Бекки пишет: «Sir Pitt could have said 'He and his family' but rich baronets needn't be so careful about their grammar as we, poor governesses». Стремясь передать неправильную речь баронета, переводчик вынужден существенно изменить текст. В переводе сэр Питт говорит: «Он со своей семейкой облапошивал меня на этой ферме целых полтораста лет». Как видите, нарушение грамматической нормы в оригинале компенсировано в переводе с

помощью сниженной лексики. Это вызвало необходимость и последующих изменений. И дальше Бекки пишет: «Сэр Питт мог бы выражаться поделикатнее, но богатым баронетам нет надобности так заботиться о стиле, как нам, бедным гувернанткам». Интересные задачи приходится порой решать переводчику при передаче еще одного компонента коннотации — образного значения слова. В семантике слова может выделяться какой-нибудь признак, который используется в качестве основы образного употребления. По-русски «баня» — это не только помещение, где моются, но и «очень жаркое место», в то время как английское «bath» лишено подобной характеристики. Английское «rake» — «грабли» — это что-то очень тонкое, а отличительной чертой павлина оказывается гордость. Несовпадение образного употребления соответствующих слов в двух языках создает порой неожиданные переводческие проблемы. Для англичанина «кот» — это символ свободы, и на этом образе основана сказка Р.Киплинга «The cat that walked by himself». Перед переводчиками сказки встала нелегкая задача, поскольку по-русски гулящий кот понимается отнюдь не как символ свободы. Содержание сказки не позволяло замену образа, и единственно, что мог сделать переводчик, чтобы избежать нежелательных ассоциаций, это заменить «кота» на «кошку» и озаглавить сказку «Кошка, которая гуляла сама по себе».

Трудные проблемы могут возникать при передаче внутриязыковых значений, наличие которых в семантике слова указывает на связь слова со значениями или формами других слов. Как правило, внутриязыковые значения нерелевантны для коммуникации и в переводе не передаются. Когда фраза «The board expelled him» переводится «Комиссия его исключила», связь этого значения «board» с другими значениями этого слова не может и не должна отражаться в переводе. Точно так же, переводя русское «паровоз» английским «engine», переводчик не пытается передать связь «паровоза» со словами «пар» и «возить». Необходимость передавать внутриязыковые значения возникает только тогда, когда они приобретают особую значимость при передаче игры слов. В этих случаях перед переводчиком возникают сложные задачи, которые не всегда удается решить, даже с помощью приема компенсации.

Вот несколько примеров.

В романе Дж.Джерома «Трое в одной лодке» автор описывает, как он катается на плоту по пруду, а по берегу бегает владелец досок, из которых он сделал плот: «Не says he'll teach you to take the boards and make a raft of them; but seeing that you know how to do this pretty well already, the offer... seems a superflous one on his part». Вся комичность описания основывается на том, что у слова «teach» есть два значения «проучить» и «научить». Владелец досок имеет в виду первое из них, а автор предпочитает второе. Переводчик без труда находит русское слово, имеющее оба эти значения и обыгрывает его аналогичным образом: «Он кричит, что покажет вам, как брать без спроса доски и делать из них плот, но поскольку вы и так прекрасно знаете, как это делать, это предложение кажется вам излишним».

Конечно далеко не всегда задача перевода игры слов решается столь легко. Вот более трудный случай. В романе М.Твена «Янки при дворе короля Артура» к находящемуся в тюрьме янки приходит мальчик, который потом становится его другом и

помощником: «Не said he had come for me, and informed me that he was a page». «Go 'long», I said, «you ain't more than a paragraph».

Русское слово «паж» не имеет значения или омонима, связанного с какой-либо частью книги. Поэтому единственный способ передать игру слов оригинала заключается в использовании в переводе другого слова, которое можно было бы отнести и к мальчику-пажу, и к части книги. Вот как решил эту за дачу переводчик

Н.Чуковский: «Он сказал, что послан за мною и что он глава пажей. — Какая ты глава, ты одна строчка! — сказал я ему». Можно спорить о том, насколько удачно такое решение, но правильность самого приема не вызывает сомнения.

Особенно трудным оказывается перевод игры слов, основанной на обыгрывании внутренней формы слова. И здесь переводчик использует прием компенсации, но и при этом часто не удается избежать существенных потерь. В романе Ч.Диккенса «Давид Копперфильд» есть такой эпизод. Маленького Деви везет в интернат возчик по имени Баркис, который расспрашивает его о служанке в их доме. И Баркис задает ему вопрос: «No sweethearts, I b'lieve?», естественно интересуясь, нет ли у девушки возлюбленного. Мальчик, который или не знал слова «sweetheart», или не расслышал его окончание, переспрашивает «Sweetmeats did you say, Mr. Barkis?» В оригинале ошибка кажется достаточно естественной, поскольку

начала обоих слов совпадают и находятся под ударением. Эту общность можно сохранить в переводе, только изменив обыгрываемые слова, так как в русских словах «возлюбленный» и «конфета» нет ничего общего. Вот как переводчики пытаются решить эту задачу в

двух опубликованных переводах:. (1) — А нет ли у нее дружочка? —Пирожочка, мистер Баркис? 2) — А нет ли у нее зазнобы? — Сдобы, мистер Баркис? Можно заметить, что в обоих случаях переводчики пытаются сохранить знакомые ребенку названия сладостей и предположить, что он не расслышал безударные начала слов. Очевидно также, что им не удалось избежать натяжек.

Итак, сопоставление переводов с их оригиналами показывает, что существуют несколько типов эквивалентности, в каждом из которых сохраняются разные части содержания исходного текста. Изучение уровней эквивалентности позволяет определить, какую степень близости к оригиналу переводчик может достичь в каждом конкретном случае..

4. Прагматическое значение языкового знака. Прагматический потенциал текста, его зависимость от содержания и выбора языковых единиц.(КОМИССАРОВ СТР 138)

ПЛАН

1. Прагматическое значение языкового знака

2. Прагматический потенциал текста

3. Три основных фактора воздействия

4. Центральная задача теории перевода

5. Четыре типа прагматических отношений

6. Сторонники «скопос-теории»

7. Роль цели перевода

8. Необходимость прагматической адаптации перевода

9. Первый вид прагматической адаптации

10. Второй вид прагматической адаптации

11. Третий вид прагматической адаптации

12. Четвертый вид прагматической адаптации

13. Понятие прагматиче­ской сверхзадачи перевода. Виды прагматических сверхзадач.

14. Воспроизведение формальных элементов тек­ста в филологическом переводе.

Языковой знак обладает не только семантикой (отношение к обозначаемому) и синтактикой (отношение к другим знакам), но и прагматикой (отношением к пользующимся языком). Знаки языка могут производить на людей определенное впечатление (положительное, отрицательное или нейтральное), оказывать на них какое-то воздействие, вызывать ту или иную реакцию.

Способностью оказывать на читателя или слушателя определенное прагматическое воздействие (иначе коммуникативный эффект) обладает и любое высказывание, и любой текст.

Характер такого воздействия определяется тремя основными факторами.

Во-первых, это — содержание высказывания. Понятно, что ваша реакция на сообщение о смерти близкого вам человека будет иной, чем весть о том, что вы выиграли сто тысяч рублей.

Во-вторых, восприятие сообщения зависит от характера составляющих высказывание знаков. Одно и тоже сообщение может быть по-разному оформлено. К.Чуковский обращал внимание на большую разницу между предложениями «Златокудрая дева, почему ты трепещешь» и «Рыжая девка, чего ты трясешься». Говорящий отбирает языковые средства при построении высказывания в соответствии со своим намерением произвести определенное воздействие.

В-третьих, прагматическое воздействие высказывания зависит от воспринимающего его

рецептора. Сообщение о гибели какого-то человека неодинаково воспринимается его близкими, случайными знакомыми или совершенно посторонними людьми. Из этого факта следует важный вывод, что прагматическое воздействие, определяемое содержанием и формой высказывания, может реализоваться неполностью или вообще не реализоваться по отношению к какому-то типу рецептора. Таким образом, можно говорить, что высказывание обладает прагматическим потенциалом, который по-разному реализуется в конкретных актах коммуникации. Анализ содержания и формы текста позволяет определить этот потенциал, но это еще не предопределяет характер реального воздействия текста на разных рецепторов.

Всякое высказывание создается с целью получить какой-то коммуникативный эффект, поэтому прагматический потенциал составляет важнейшую часть содержания высказывания. Отсюда следует вывод, что и в тексте перевода важную роль играет его прагматика. А, следовательно, переводчику необходимо заботиться о достижении желаемого воздействия на рецептора в зависимости от цели перевода, либо воспроизводя прагматический потенциал оригинала, либо видоизменяя его. Изучение прагматических аспектов перевода составляет поэтому одну из центральных задач теории перевода.

Следует подчеркнуть, что соотношение между прагматикой оригинала и перевода может быть различным, и прагматическая адекватность перевода необязательно заключается в сохранении прагматики исходного текста.

Немецкий переводовед А.Нойберт предложил различать четыре типа прагматических отношений при переводе от наивысшей переводимости в прагматическом смысле до фактической невозможности воспроизвести прагматику оригинала в переводе. Такая градация устанавливается в зависимости от характера текста оригинала.

Наиболее полно передается прагматическая направленность оригинала, имеющего одинаковый прагматический интерес и для читателей перевода (например, научно-техническая литература). Достаточно успешно сохраняется прагматический потенциал оригиналов, созданных специально для перевода (информационные и другие материалы, предназначенные для иностранной аудитории).

С существенными ограничениями возможна прагматическая адекватность при переводе произведений художественной литературы, которые ориентированы на исходного рецептора, но имеют что сказать и всем людям.

И, наконец, оригиналы, специфически направленные на членов данного языкового коллектива и не имеющие никакого отношения к рецепторам перевода (законодательные документы, общественно-политическая и экономическая периодика, различные объявления и пр.), вообще не могут быть переданы прагматически адекватно.

Напомним, что речь идет не о качестве перевода, а лишь об одинаковой реакции читателей оригинала и перевода. Достижение такого равенства не является обязательной целью любого перевода, а в некоторых случаях она принципиально недостижима, вследствие особенностей рецепторов перевода, невозможности определить реакцию рецепторов оригинала и ряда других причин.

В современном переводоведении существует направление полностью освобождающее переводчика от ориентации на прагматику оригинала. Сторонники концепции, именуемой «скопос-теорией», полагают, что единственная задача переводчика заключается в создании такого текста на языке перевода, который обеспечивал бы достижение цели, поставленной заказчиком, в чьих интересах делается перевод. Ради достижения этой цели переводчик, хорошо знающий, какими средствами эта цель может быть достигнута в другой культуре, создает отвечающий таким требованиям текст без оглядки на оригинал. Поэтому в некоторых случаях перевод может быть близок к оригиналу, а в других существенно отличаться от него. Можно даже представить такую ситуацию, когда оригинал вообще отсутствует, и переводчик самостоятельно создает текст, необходимый для достижения поставленной цели.

Мы уже говорили о том, что цель перевода составляет важный компонент переводческой ситуации. Однако речь шла о влиянии такой цели на выбор стратегии переводчика, а не о реальном ее достижении как единственном критерии правильности перевода.

С одной стороны, желаемая цель может не быть достигнута по каким-то причинам, не связанным с качеством перевода.

С другой стороны, во многих случаях максимально возможная близость к оригиналу является главным требованием к переводу. Вспомним, что перевод предназначается для полноправной замены оригинала и обоснованность такой замены достигается на одном из уровней эквивалентности. При этом переводчик стремится исходить из прагматического потенциала, а не из своего личного отношения к правильности или уместности исходного

сообщения.

В ряде случаев эквивалентное воспроизведение содержания оригинала обеспечивает и передачу в переводе прагматического потенциала. Однако принадлежность рецептора перевода к иному языковому коллективу, к иной культуре нередко приводит к тому, что эквивалентный перевод оказывается прагматически неадекватным. В этом случае переводчику приходится прибегать

к прагматической адаптации перевода, внося в свой текст необходимые изменения. В переводческой практике наиболее часто используются четыре вида подобной адаптации.

Первый вид прагматической адаптации имеет целью обеспечить адекватное понимание сообщения рецепторами перевода. Ориентируясь на «усредненного» рецептора, переводчик учитывает что сообщение, вполне понятное читателям оригинала, может быть непонятым читателями перевода, вследствие отсутствия у них необходимых фоновых знаний. В таких случаях переводчик чаще всего вводит в текст перевода дополнительную информацию, восполняя отсутствующие знания. Иногда это не требует значительных добавлений. Например, нередко в пояснениях нуждаются упоминающиеся в оригинале названия разного рода географических и культурно-бытовых реалий. При переводе на русский язык географических названий типа американских Massachusetts, Oklahoma, Virginia, канадских Manitoba, Alberta или английских Middlesex, Surrey и пр., как правило, добавляются слова «штат, провинция, графство», указывающие, что обозначают эти названия, чтобы сделать их понятными для русского читателя: штат Массачусетс, провинция Альберта, графство Миддлесекс и т.п. Добавление поясняющих элементов может потребоваться и при передаче названий учреждений, фирм, печатных изданий и т.п. Возьмем, например, предложение «Newsweek reports a new reshuffle in the government». Английскому читателю сама форма слова «Newsweek» говорит о том, что речь идет о еженедельном журнале. В русском переводе это название будет нуждаться в пояснении: «Как сообщает журнал «Ньюсуик» в правительстве вновь произошли перестановки». Аналогичные добавления обеспечивают понимание назва ний всевозможных реалий, связанных с особенностями жизни и быта представителей иной культуры.

Пример подобной прагматической адаптации. В романе английского писателя Дж.Брейна «Путь наверх» герой, глядя на группу рабочих, размышляет: «It was Friday and soon they will go and get drunk. Ahd now they pretended that it was Monday and even Thursday and that they had no money». Для русского читателя, получающего зарплату один или два раза в месяц (если он вообще ее получает), в отличие от англичанина, которому платят каждую пятницу, может быть непонятно, почему именно четверг оказывается самым безденежным днем. В переводе это объясняется: «Была пятница, день получки, и скоро они пойдут и напьются. А пока они делали вид, что сегодня понедельник или даже четверг и что у них нет денег».

В некоторых случаях адекватное понимание сообщения рецептором перевода может быть достигнуто путем опущения некоторых неизвестных ему деталей. Вот перевод еще одной фразы из уже упоминавшегося романа Дж.Сэлинджера: «There were pills and medicine all over the place, and everything smelled like Vicks' Nose Drops» — Везде стояли какие-то пузырьки, пилюли, все пахло каплями от насморка. Здесь в переводе опущено Vicks — фирменное название капель, ничего не говорящее русскому читателю. Хотя это и ведет к некоторой потере информации, она представляется несущественной, и переводчик решил, что такой информацией можно пренебречь для того, чтобы в русском тексте не было непонятных элементов.

Опускаемые в переводе слова с конкретным значением могут заменяться более общими, но более понятными для рецептора перевода: «Parked by a solicitor's office opposite the cafe was a green Aston Martin tourer» — У конторы адвоката напротив кафе стоял элегантный спортивный автомобиль зеленого цвета. В переводе этой фразы из того же романа Дж.Брейна вместо опущенного фирменного названия указано лишь, что речь идет об автомобиле, но в то же время добавлена неизвестная рецептору перевода информация о социальном и имущественном статусе его владельца.

Прагматическая адаптация текста перевода с целью сделать его предельно понятным не должна приводить к «сверхпереводу» когда чуть ли не весь текст заменяется разъяснениями.

Если в рассмотренных выше переводах изменения обеспечивали адекватное понимание передаваемого сообщения,

то второй вид прагматической адаптации имеет целью добиться правильного восприятия содержания оригинала, донести до рецептора перевода эмоциональное воздействие исходного текста. Необходимость такой адаптации возникает потому, что в каждом языке существуют названия каких-то объектов и ситуаций, с которыми у представителей данного языкового коллектива связаны особые ассоциации. Если подобные ассоциации не передаются или искажаются при переводе, то прагматические потенциалы текстов перевода и оригинала не совпадают даже при эквивалентном воспроизведении содержания. Стремление добиться желаемого прагматического отношения к тексту перевода у его рецепторов и делает необходимой соответствующую адаптацию. Рассмотрим несколько типичных случаев несовпадения восприятия аналогичных сообщений в оригинале и переводе.

Названия одних и тех же деревьев в разных языках могут вызывать у людей неодинаковые ассоциации. Для русского человека береза — это не просто дерево, а своего рода символ его страны, что-то родное и близкое («у нас в каждой песне березка»). В русском оригинале автор может сравнивать девушку со «стройной березкой». У англичанина название березы — «a white birch» не связано с подобными ассоциациями, и в переводе такое сравнение может вызвать недоумение. Английское название омелы — mistletoe — вызывает воспоминание о приятных минутах праздника, поскольку в праздник по обычаю под подвешенной веткой омелы целуют девушек. Для русского рецептора такой ассоциации не существует, и в переводе может потребоваться дополнительная информация. Следует также учитывать, что восприятие аналогичных слов и выражений зависит от частоты и степени привычности их употребления. Воспитанные английские леди и джентльмены, как и бродяги и уголовники нередко выражают неудовольствие восклицанием «О shit», которое в силу частого употребления не воспринимается как недопустимый вульгаризм. В русском переводе элегантная дама, восклицающая «Ах, дерьмо!» (или еще более близкое к английскому крепкое словцо), выглядит очень странно, и переводчики заставляют ее произносить «Ах, черт!», а то и «О, господи!». По-разному могут восприниматься в оригинале и переводе целые пласты лексики. В силу ряда причин в русском литературном языке широко используется военная лексика. Мы ведем «битву за урожай», объявляем «пьянству — бой», готовим «фронт работ», становимся на «трудовую вахту». Мы даже за мир «боремся» («И вечный бой, покой нам только снится»). Такое употребление для нас привычно и не привлекает особого внимания. Однако сохранение этой лексики в переводе может создать у читателя нежелательное впечатление о постоянной агрессивности русского

автора, и переводчик порой выбирает более «мирные» варианты. Необходимость в прагматической адаптации может возникнуть и вследствие пристрастия автора оригинала к неуместному употреблению возвышенной лексики. В переводе подобный высокопарный слог, не соответствующий тривиальности содержания, часто создает впечатление неискренности, желания ввести читателя в заблуждение, Поэтому, например, при переводе русских газетных текстов на английский язык наблюдается общая тенденция несколько снижать стиль оригинала. Не приемлемым для текста перевода может оказаться и излишнее

употребление в оригинале дерогативной лексики типа «правительственная клика», «марионеточный режим», «презренное охвостье», «банда предателей» и т.п. И здесь сохранение подобных ругательных выражений в переводе может производить в другой культуре совершенно иной эффект и быть прагматически неадекватным. Неодинаковый коммуникативный эффект в разных языках может иметь употребление языковых средств, несвойственных текстам определенного типа. Например, разговорная лексика и образные обороты — обычное явление в английских научно-технических текстах, и их появление там не привлекает особого внимания читателей. Сохранение таких лексических вольностей в

переводе на русский язык, в котором гораздо строже соблюдается серьезность научного стиля, приводит к их резкому выделению в тексте, создавая впечатление несерьезности и «ненаучности» автора.

Прагматические адаптации второго и первого типов могут быть взаимосвязаны, если в основе неадекватного восприятия лежит непонимание или неполное понимание исходного сообщения. Английский перевод традиционного русского приглашения: «Третьим будешь?» — Will you be the third? — может вызвать лишь недоумение.

Теперь рассмотрим третий тип прагматической адаптации при переводе. В отличие от предыдущих в данном случае переводчик ориентируется не на усредненного, а на конкретного рецептора и на конкретную ситуацию общения, стремясь обеспечить желаемое воздействие. Поэтому подобная адаптация обычно связана со значительным отклонением от исходного сообщения. Здесь можно выделить несколько типичных ситуаций.

1. В конкретной ситуации переводчик находит целесообразным передать не сказанное, а подразумеваемое. Предположим, несколько иностранцев с переводчиком ждут в лифте, что к ним присоединится приближающийся человек, который, подойдя ближе, говорит: «Я живу на первом этаже». Переводчик решает, что важно передать не причину, а результат, и переводит: «Он сказал, что с нами не поедет».

2. Переводчик решает, что для достижения желаемого воздействия на данного рецептора необходимы иные средства, нежели те, которые использованы в оригинале. Руководитель

службы переводов в женевском отделении ООН Ф.Вейе-Лавале рассказывал о том как во время гражданской войны в Конго представитель миротворческой миссии ООН обратился через переводчика к старейшинам одного из племен с краткой речью, призывая их не предпринимать враждебных действий. Выступивший за ним переводчик значительно расширил и приукрасил переводимую речь. Зная, какими средствами лучше воздействовать на своих слушателей, он говорил очень долго, он пел, он исполнил ритуальный танец. И Ф.Вейе-Лавале считает, что это был хороший перевод, поскольку благодаря нему удалось уговорить старейшин не воевать.

Конечно, далеко не всегда переводчик может позволить себе подобную прагматическую адаптацию, столь далеко отходящую от оригинала.

3. Прагматическая адаптация этого типа нередко встречается при переводе названий литературных произведений, кинофильмов, телевизионных передач с целью сделать такие названия привычными и естественными. Роман под названием «Live with Lightning» становится в переводе «Жизнь во мгле», американский фильм «Mr.Smith goes to Washington» выходит на русские экраны под названием «Сенатор», а в телесериале, посвященном работе скорой помощи, очередная серия «Days like this» переводится просто «Тяжелый день». И здесь стремление сделать название привычным и характерным для принимающей культуры приводит порой к курьезным результатам. Вот как в Японии в про-

шлом веке перевели название пушкинской повести «Капитанская дочка»: «Дневник бабочки, размышляющей о душе цветка. Новые вести из России».

Четвертый тип прагматической адаптации можно охарактеризовать как решение «экстрапереводческой сверхзадачи». Всякий перевод — это текст, создаваемый переводчиком для достижения определенной цели. В большинстве случаев эта цель заключается в обеспечении адекватности перевода. Однако порой переводчик может использовать перевод для достижения какой -то иной цели, решить какую-то свою задачу, непосредственно несвязанную с точным воспроизведением оригинала. И для решения такой «сверхзадвчи» он может изменять и даже искажать оригинал, нарушая главные принципы своей профессиональной деятельности. Понятно, что подобная практика носит исключитель

ный характер и действия переводчика не являются переводом в обычном смысле этого слова. Наиболее часто в переводческой практике встречаются четыре вида прагматической адаптации этого типа. Прежде всего отметим существование так называемого филологического перевода, когда переводчик стремится воспроизвести в переводе формальные особенности языка оригинала, даже если тем самым он нарушает норму или узус языка перевода. Такая тактика, недопустимая в «нормальном» переводе, может преследовать различные практические цели. Подобные переводы применялись, например,

для изучения иностранных языков. На одной стороне страницы печатался текст на иностранном языке, а против него как можно более дословный перевод этого текста. И по переводу изучалась структура языка оригинала. В настоящее время филологический перевод применяется, в основном, при составлении подстрочников для переводчиков художественной литературы, не владеющих языком оригинала. В России так выполняются многие переводы с языков многих народов, населяющих нашу страну, наиболее талантливыми русскими поэтами и писателями, поскольку требуется в первую очередь обеспечить создание высокохудожественного текста перевода. Поэтому перевод осуществляется в два этапа. Сначала один переводчик, знающий язык оригинала, но не обладающий необходимым литературным даром, делает подстрочник, как можно более полно отражающий не только содержание, но и форму оригинала, а затем по этому подстрочнику поэт или писатель создает окончательный художественный текст. Хотя незнание языка и вынужденное пользование подстрочником, несомненно, затрудняют задачу таких переводчиков, многие из них решают ее вполне успешно. Второй вид прагматической адаптации этого типа можно назвать упрощенным или приблизительным переводом, когда перед переводчиком конкретный рецептор ставит задачу выборочно или обобщенно передать интересующие его элементы содержания оригинала. В таких случаях переводчик создает какой-то рабочий перевод, не отвечающий требованиям адекватности, но соответствующий его «сверхзадаче». При необходимости этот перевод может использоваться как черновой для последующей окончательной доработки.

Весьма разнообразны причины применения прагматической адаптации четвертого типа, когда переводчик ставит перед собой какую-то «экстрапереводческую» задачу, продиктованную политическими, экономическими, личными и тому подобными соображениями, не имеющими никакого отношения к переводимому тексту переводчик может стремиться в чем-то убедить рецептора перевода, навязать свое отношение к автору оригинала или к описываемым событиям, избежать конфликта или, напротив обострить его и т.п. Подобная тенденциозность может привести к полному искажению оригинала, и обычно переводчик не допускает влияния своих личных соображений и пристрастий на процесс перевода. Однако случаи сознательного отказа от адекватного перевода под влиянием указанных факторов встречаются в переводческой практике. Рассмотрим некоторые примеры подобной адаптации. В прошлом веке известный французский писатель Проспер Мериме весьма успешно перевел гоголевского «Ревизора». Но в одном месте пьесы переводчик неожиданно написал совсем не то, что говорится в оригинале. В пьесе городничий приказывает поставить вокруг куч мусора забор, говоря, что чем больше сносят, тем лучшей считается деятельность властей. А переводчик вместо «чем больше сносят» пишет «чем больше строят». Считается, что Мериме сделал это, опасаясь что сохранение варианта оригинала могло быть истолковано как намек на действия французской императрицы, по воле которой в это время сносилось много домов для устройства Больших парижских бульваров, и повлечь за собой неприятности для переводчика. Сознательный отход от оригинала может потребовать от переводчика большой находчивости и эрудиции.

Таким образом, создавая текст перевода, переводчик либо старается сохранить прагматический потенциал оригинала, либо пытается добиться, чтобы этот текст обладал иным прагматическим потенциалом, более или менее независимым от прагматики исходного текста. В связи с этим переводчик по-разному видит свою роль в межъязыковой коммуникации: в одном случае он выполняет функции посредника, чья работа оценивается по степени верности перевода оригиналу, а в другом случае он активно вмешивается в коммуникативный процесс. В конкретной ситуации переводчик выбирает тот или иной прагматический подход к своей деятельности. Прагматические проблемы, возникающие при переводе, не ограничиваются созданием прагматического потенциала текста перевода. Как и любой рецептор, переводчик вступает в определенные прагматические отношения с текстом оригинала и с текстом перевода: они могут вызывать у него различные чувства, нравиться или не нравиться, он может соглашаться или не соглашаться с их содержанием и т.д. Личностное отношение переводчика не может не оказывать влияния на его решения и действия, хотя, как правило, он стремится свести это влияние к минимуму и как можно более объективно подходить к оценке прагматического потенциала обоих текстов.

5.Реализация прагматическо­го потенциала в результате воздействия на рецептора

ПЛАН (КОМИСАРОВ Лекция 8)

1. Определение прагматики перевода

2. Определение прагматического потенци­ала

3. Структура акта переводной коммуникации с праг­матической точки зрения

4. Функции текста

5. Доминантная функция

Прагматика перевода — основное понятие дан­ного раздела лингвистической теории перевода — определяется следующим образом: «Влияние на ход и результат переводческого процесса необходимо­сти воспроизвести прагматический потенциал оригинала и стремления обеспечить желаемое воз­действие на Рецептора перевода называется праг­матическим аспектом или прагматикой перево­да»197. Из этого определения следует, что под знаком понимается текст в целом.

Этот текст обладает спо­собностью оказывать воздействие на своего полу­чателя, то есть обладает прагматическим потенци­алом, который определяется В.Н.Комиссаровым как «способность текста производить...коммуни­кативный эффект, вызывать у Рецептора прагма­тические отношения к сообщаемому, иначе говоря, осуществлять прагматическое воздействие на по­лучателя информации...».

Центральной фигурой переводческого процесса является фигура переводчика, которой должен при­нимать во внимание все факторы, оказывающие влияние на процесс перевода, чтобы воспроизвес­ти прагматический потенциал текста оригинала. Чтобы уяснить, какие именно факторы и явления воздействуют на процесс перевода, рассмотрим структуру акта переводной коммуникации с праг­матической точки зрения. Процесс переводной коммуникации начинается не с анализа текста оригинала переводчиком, как утверждают большинство исследователей, а значи­тельно раньше — с появления у одного из коммуни­кантов определенной коммуникативной интенции. Коммуникативная интенция появляется под влиянием некоторой потребности, возникающей в резуль­тате воздействия окружающей среды, в процессе жизнедеятельности коммуниканта, как результат его вовлеченности в происходящие вокруг него и с ним процессы. Эти потребности могут быть удовлет­ворены посредством создания речевого произведе­ния — текста. Следовательно, следующий этап акта коммуникации — создание текста. Вид потреб­ности, а значит и вид коммуникативной интенции, определяет особенности текста, его содержание и форму.

Проще говоря, человек говорит и пишет в данных условиях так, как это необходимо для наи­более полной реализации коммуникативной цели, которую он поставил перед собой. В результате в разных ситуациях общения создаются разные тек­сты, отличающиеся друг от друга своими жанровы­ми характеристиками, использованным языковым материалом, существующие в неповторимом един­стве формы и содержания.

Как пишет О.П.Брандес, «каждый речевой жанр — это определенная модель смыслобразования, это определенная знаковая си­стема, в которой действуют свои, отличные от дру­гих жанров, правила сочетаний, комбинаций и вза­имодействий знаков». Текст рекламы отличается от текста художественного произведения, равно как каждый из этих двух текстов отличается от текста научной статьи не потому, что так было угодно со­здателю текста или у него просто так получилось, а потому что каждый из этих текстов способен вы­разить определенную коммуникативную интенцию.

Только при таком, а не каком ином построении (с точки зрения формы и содержания! текста ком­муникативная интенция может быть выражена.

6. Влияние типа исходного текста и цели перевода на прагматическую адекватность перевода.(Комисаров Лекция 8)

ПЛАН

1.Доминантная функция

2.Типы текстов и доминантная функция

Созданный для реализации определенной комму­никативной интенции текст наделяется определен­ными функциями. Как правило, всегда можно вы­делить для данного текста основную, или доминан­тную функцию. Это та функция, которая была предусмотрена создателем текста в процессе его со­здания. Если это художественное произведение, то доминантной функцией является функция художе­ственно-эстетического воздействия. Для научно-тех­нического текста такой функцией будет функция передачи информации.

Текст публицистической статьи или рекламный текст выполняют основную функцию воздействия, влияя на сознание, убежде­ния и поведение получателя текста.

Текст контрак­та или любой другой юридический документ при­зван досконально точно зафиксировать необходи­мую информацию, отражающую существующие договоренности между сторонами, и юридически закрепить существующие договоренности.

Помимо доминантной некоторые тексты могут выполнять и другие функции. Однако представляется, что эту ра­боту текст выполняет, не имея «мандата» на то от своего автора, и вопрос о необходимости передачи таких функций в переводе остается открытым.

В общем смысле доминантная функция текста заключается в создании определенного коммуника­тивного эффекта, то есть в оказании определенно­го прагматического воздействия на получателя тек­ста.

Художественный текст должен оказать эстети­ческое воздействие на читателя, информация, содержащаяся в информативном тексте, должна быть адекватно воспринята получателем,

поведение получателя текста рекламы должно измениться (или, по крайней мере, получатель рекламы должен понять, как, по мнению создателей текста, должно измениться его поведение и почему).

7.Понятие коммуникативною эффекта. Воспроизведение коммуникативного эффекта оригинала и изменение прагматиче­ской цели перевода.

САМОСТ-НО

ЛЕКЦИЯ 15

ПЛАН(КОМИССАРОВ ЛЕКЦИЯ 8)

1. Виды упрощенного перевода

2. Цели и способы мо­дернизации переводов.

3. Проблема оценки качества перевода.

4. Понятие нормы перевода.

1. Виды упрощенного перевода

САМОСТ-НО

2. Цели и способы мо­дернизации переводов.

ПЛАН

1. Способы модернизации

2. Цели модернизации

Особым видом адаптации, далеко уходящим от исходного текста, является модернизация оригинала при переводе. Нередко ее вообще нельзя назвать переводом, так как переводчик фактически создает новое произведение «по мотивам» исходного текста.

Характер такой модернизации может быть различный. С одной стороны, она может выражаться в перенесении действия в более позднюю эпоху или в другую страну, в изменении имен действующих лиц и пр. С другой стороны, модернизация достигается использованием слов и высказываний, характерных для более позднего или современного периодов.

Порой подобная модернизация придает повествованию юмористический характер, когда исторические персонажи «работают сверхурочно», «осуществляют режим экономии», «проводят неверную кадровую политику», «решают проблемные вопросы без отрыва от производства» и т.п.

Если в оригинале мужчины при встрече приветствуют друг друга «святым поцелуем» (как это было принято в библейские времена), то в переводе они обмениваются дружескими рукопожатиями. Если в исходном тексте говорится о стрелах Ахилесса, то в модернизированном переводе на их месте могут появиться ракеты с мыса Канаверел. Как уже отмечалось, подобное «обновление» оригинала, конечно, не является переводом, хотя нередко осуществляется переводчиком.

3. Проблема оценки качества перевода.

ПЛАН(Комисаров лек.8)

Оценка качества пе­ревода — процедура комплексная. Она осуществ­ляется и с учетом переводческих норм, точнее, сте­пени соответствия перевода предъявляемым к нему требованиям, и с точки зрения успешности выпол­нения текстом перевода присущих ему функций. При этом некоторые исследователи настаивают на значительной детализации операций, осуществля­емых при оценке качества перевода.

Предлагается оценивать и качество перевода слов и словосочета­ний, и качество перевода высказываний, и качество передачи элементов экспрессии и стилистических особенностей оригинала, и силу воздействия всего переведенного текста в сравнении с оригиналом. Представляется, что и в этом случае речь прежде всего идет о соответствии перевода норме эквивален­тности и прагматической норме перевода либо — в другой терминологической и понятийной системе — о степени эквивалентности и достижении адек­ватности. Следовательно, критерии оценки качества перевода в сочетании с нормативными требованиями позво­ляют довольно исчерпывающим образом оценить перевод.

А посему вряд ли можно согласиться с мне­нием Антони Г.Оэттингера, который писал: «Как бы ни были велики трудности перевода, трудности оцен­ки качества перевода не менее сложны. А пока что в этом вопросе каждый сам себе судья».

4.Понятие нормы перевода(там же )

ПЛАН

1.дескрип­тивные и нормативные раз­делы

2.норма перевода

3. пять видов нормативных требований

4. Требования к разным видам перевода

5. конвенциональная норма

6. класси­фикация переводческих норм Гидеона Тури

Общая теория перевода включает как дескрип­тивные, так и нормативные (прескриптивные) раз­делы.

В то время как дескриптивные разделы изучают перевод как средство межъязыковой комму­никации, реально наблюдаемое явление, в норма­тивных разделах лингвистики перевода на основе теоретического изучения перевода формулируют­ся практические рекомендации, направленные на оптимизацию переводческого процесса, облегчение и повышение качества труда переводчика, разра­ботку методов оценки переводов и методики обуче­ния будущих переводчиков. Как пишет В.Н.Комис­саров, практические рекомендации переводчику и оценка перевода взаимосвязаны. Если переводчик должен выполнять какие-то требования, то оценка результатов его работы определяется тем, насколь­ко успешно он выполнил эти требования.

Все, кто оценивает перевод, исходят из того, что правильный перевод должен отвечать определенным требовани­ям. Совокупность требований, предъявляемых к качеству перевода, называется нормой перевода.

В нормативных разделах лингвистики перевода качество перевода определяется степенью его со­ответствия переводческой норме и характером от­клонений от этой нормы.

Результаты процесса перевода обусловливают­ся степенью смысловой близости перевода ориги­налу, жанрово-стилистической принадлежностью текстов оригинала и перевода, прагматическими факторами, влияющими на выбор варианта пере­вода, требованием нормативного использования переводчиком языка перевода, необходимостью учитывать общепринятые взгляды на цели и задачи переводческой деятельности, разделяемые обще­ством в определенный исторический период. Исхо­дя из этого, В.Н.Комиссаров предлагает различать пять видов нормативных требований, или норм пе­ревода:

1.Норма эквивалентности перевода;

2.Жанрово-стилистическая норма перевода;

3. Норма переводческой речи;

4. Прагматическая норма перевода;

5. Конвенциональная норма перевода.

Разберем каждое их этих нормативных требований в отдельности.

Норма эквивалентности перевода означает не­обходимость возможно большей общности содер­жания оригинала и перевода, но лишь в пределах, совместимых с другими нормативными требовани­ями, обеспечивающими адекватность перевода. Возможно большая общность содержания оригина­ла и перевода — это то, к чему нужно стремиться. Но это стремление не должно оказывать на пере­водчика излишнего давления. Все-таки, как мы убе­дились, непременным качеством перевода, делаю­щим его «хорошим» переводом, является адекват­ность. В целях достижения адекватности перевода с учетом прагматических факторов, пе­реводчик вынужден отступать от полной, исчерпы­вающей передачи информации, то есть вынужден жертвовать какой-то частью содержания оригина­ла. Если максимально возможная смысловая бли­зость не обязательна для успешной межъязыковой коммуникации, то перевод считается приемлемым, даже если отношения эквивалентности устанавли­ваются не на оптимальном уровне.

Другое дело, если перевод признается неэквивалентным, не переда­ющим содержание оригинала хотя бы на самом низ­ком уровне. В этом случае, по определению В.Н.Ко­миссарова, нарушение нормы эквивалентности яв­ляется абсолютным, а сам перевод оценивается как некачественный.

Жанрово-стилистическую норму перевода мож­но определить как требование соответствия пере­вода доминантной функции и стилистическим особенностям типа текста, к которому принадлежит перевод. Следует отметить, что выбор такого типа определяется характером оригинала, а стилисти­ческие требования,- которым должен отвечать пере­вод, — это нормативные правила, характеризующие тексты аналогичного типа в языке перевода. Жан­рово-стилистическая норма во многом определяет как необходимый уровень эквивалентности, так и доминантную функцию.

Другими словами, в про­цессе перевода переводчик создает текст того же типа, что и оригинал. Если оригинал представляет собой технический текст, то и перевод будет обла­дать всеми признаками технического текста. При этом следует учитывать тот факт, что в ИЯ и ПЯ тре­бования, предъявляемые к текстам одного и того же типа, могут не совпадать. Например, язык английс­кой прессы всегда считался менее официальным, нежели язык русскоязычной прессы (впрочем, эти различия в последнее время стали не столь значи­тельны). В англоязычной прессе заголовки статей, как правило, строятся в виде двусоставного предло­жения, а в российской прессе — как односостав­ное предложение. Переводя с одного языка на дру­гой подобные материалы, переводчик должен стро­ить текст перевода так, как это принято именно в языке перевода.

Соответственно, оценивая качество перевода, следует учитывать жанрово-стилистическую при­надлежность оригинала и условия осуществления перевода, то есть вид перевода.

К пе­реводу письменных текстов предъявляются иные требования, нежели к переводу устных. Но и пись­менные тексты различны.

Перевод официально-де­лового документа оценивается не так, как перевод художественного текста. В первом случае главный критерий — степень точности передачи информа­ции, во втором — литературные достоинства.

Но даже при оценке переводов художественных произведений критики проводят различия между худо­жественными текстами. Как пишет В.Н.Комисса­ров, «было бы принципиально неверным пользовать­ся одинаковыми критериями для оценки перевода бульварного романа и высокохудожественного ли­тературного произведения...».

Оценивая резуль­таты устного перевода, критики обращают внима­ние, прежде всего, на то, передан ли общий смысл оригинального высказывания. А вот некоторое на­рушение узуса и норм языка перевода в устном пе­реводе считается вполне допустимым, особенно если речь идет о синхронном переводе.

Для любого переводного текста обязательны пра­вила нормы и узуса ПЯ. Вместе с тем следует учиты­вать, что переводные тексты вторичны; их ориенти­рованность на иноязычный оригинал выделяет та­кие тексты среди прочих речевых произведений на том же языке. Совокупность переводных текстов какого-либо языка составляет особую разновид­ность этого языка, пересекающую его функцио­нальные стили и иные разновидности. Ориентиро­ванность на оригинал неизбежно модифицирует характер использования языковых средств, приво­дит к «расшатыванию» языковой нормы и особен­но узуса. Контакт двух языков неизбежно ведет к относительному уподоблению языковых средств. Многие слова и словосочетания оказываются ха­рактерными сначала для языка переводов, и лишь затем они проникают в язык оригинальных произ­ведений. Такие сочетания, как «вносит инициати­вы», «уменьшение военного противостояния» и т.п. появились первоначально в переводах с английско­го языка. Иноязычное происхождение угадывается и во фразе «Образование должно помочь России от­ветить на вызовы, стоящие перед ней в социальной и экономической сферах» (из «Стратегии реформи­рования образования»).

Все эти примеры свидетель­ствуют о расширении норм русской речи в языке переводов. Таким образом, норму переводческой речи можно определить как требование соблюдать правила нормы и узуса ИЯ с учетом узуальных осо­бенностей переводных текстов на этом языке.

Прагматическую норму перевода можно опреде­лить как требование обеспечения прагматической ценности перевода. Стремление выполнить конк­ретную прагматическую задачу — это своего рода суперфункция, подчиняющая все остальные аспек­ты переводческой нормы. Решая подобную зада­чу, переводчик может отказаться от максимально возможной эквивалентности, перевести оригинал лишь частично, изменить при переводе жанровую принадлежность текста, воспроизвести какие-то формальные особенности оригинала, нарушая пра­вила нормы и узуса ПЯ, заменить перевод переска­зом или рефератом.

Следует учитывать, что в языковом коллективе на определенном этапе исторического развития мо­гут существовать строго определенные взгляды на цели и задачи перевода. Так, на рубеже XVIII-XIX веков «склонение на наши нравы», то есть русифи­кация текста в переводе, считалось вполне нормаль­ной практикой, то есть было нормой. Во Франции XVIII века переводчики стремились «улучшить» оригинал, приблизить его к требованиям «хороше­го вкуса». В дальнейшем по отношению к переводу стали использоваться иные подходы. Это свидетель­ствует о том, что в любой исторический период в обществе существует некая «конвенциональная норма». Применительно к нынешнему этапу разви­тия общества конвенциональную норму перевода можно определить как требование максимальной близости перевода к оригиналу, его способность полноценно заменять оригинал как в целом, так и в деталях, выполняя задачи, ради которых перевод был осуществлен.

В практическом плане между отдельными нор­мами перевода существует определенная иерар­хия. Прежде всего, перевод должен обладать праг­матической ценностью, а это значит, что ведущей нормой перевода является именно прагматическая норма. Характер действий переводчика в значительной степени определяется жанрово-стилистической принадлежностью текста оригинала. Поэтому жанрово-стилистическая норма — следу­ющая по значимости. Жанрово-стилистическая норма определяет выбор типа речи в переводе, что позволяет поставить норму переводческой речи на третье место.

Следующей по значимости является конвенцио­нальная норма перевода, которая определяет под­ход переводчика к своей работе. Конечное норма­тивное требование — норма эквивалентности. Эта норма соблюдается при условии соблюдения всех остальных аспектов переводческой нормы. По ут­верждению В.Н.Комиссарова, «соблюдение всех нормативных правил, кроме нормы эквивалентно­сти, носит более общий характер и является чем-то само собой разумеющимся, а степень верности оригиналу оказывается той переменной величи­ной, которая в наибольшей степени определяет уровень профессиональной квалификации пере­водчика и оценку качества каждого отдельного пе­ревода».

Определенный интерес представляет класси­фикация переводческих норм, предложенная уже известным нам Гидеоном Тури. По его мнению, ре­шения переводчика в процессе перевода могут обус­ловливаться тремя факторами: обязательными пра­вилами, навязываемыми языковыми нормами, пере­водческими нормами, то есть основными решениями переводчика, определяющими его стратегию и по­ведение, и субъективным выбором (идиосинкразиями). В этой триаде переводческие нормы занимают центральное положение между объективным и субъективным.

Г.Тури различает предварительные и операцион­ные нормы. Предварительные нормы определяют политику переводчика при выборе оригинала и при решении вопроса, будет ли перевод осуществлять­ся непосредственно с оригинала или через какой-то промежуточный язык. Подобная переводческая политика существует уже потому, что выбор ори­гинала осуществляется не наугад. Операцион­ные нормы действуют в самом процессе перевода и определяют распределение языкового материа­ла в тексте (матричные нормы) и формулирование содержания текста (текстуальные нормы).

Тексту­альные нормы могут быть общими, то есть приме­нимыми ко всем переводам, и частными, то есть при­менимыми лишь к определенным типам текстов или к определенным видам перевода.

К операцион­ным нормам Г.Тури также относит и так называе­мую «начальную норму» (preliminary norm). Это ос­новная ориентация переводчика на оригинал или на нормы ПЯ. В первом случае переводчик будет стре­миться создать адекватный перевод (заметим, что понятие «адекватность» Г.Тури вкладывает иной смысл), как можно ближе соответствующий ориги­налу и допускающий лишь необходимые изменения, вызываемые различиями между языками и литера­турами. Во втором случае в центре его внимания бу­дет обеспечение максимальной приемлемости тек­ста перевода с точки зрения языка и литературы ПЯ. Фактически в реальных переводах создается нечто среднее между этими двумя крайностями .

Нормы могут быть также основными (обязатель­ными) и второстепенными, проявляющимися в виде тенденций и определяющие лишь допустимое пове­дение. Кроме того, Г.Тури выделяет также некото­рые универсалии поведения переводчика. В каче­стве иллюстрации он указывает на склонность пе­реводчиков эксплицировать информацию, которая имплицитно содержится в оригинале.

ЛЕКЦИЯ 16 (КОМИССАРОВ ЛЕКЦИЯ 8)

ПЛАН

1.Ведущая роль прагматического фактора в оценке результатов переводческого процесса.

2.Общая оценка качества перевода. Перевод адекватный, буквальный и свободный.

3.Эмпири­ческие методы оценки качества перевода.

4.Классификация ошибок как основа оцен­ки.

1.Ведущая роль прагматического фактора в оценке результатов переводческого процесса.

ПЛАН

2.Общая оценка качества перевода. Перевод адекватный, буквальный и свободный.

ПЛАН (КОМИСАРОВ СТР. 152-152)

1. Критерии оценки

2. определение перевода адекватного

3. определение перевода буквального

4. определение перевода свободного

5. определение перевода эквивалентного

С прагматической проблематикой перевода связана и оценка результатов переводческого процесса самим переводчиком или другими лицами. Завершая свою работу, переводчик решает, удовлетвориться созданным текстом или внести в него какие-то изменения. Суждение о качестве перевода выносят и многие другие: редакторы, критики, заказчики, преподаватели перевода, участники межъязыковой коммуникации. При этом текст перевода

может оцениваться как по отношению к оригиналу, так и независимо от него.

Соответственно критерием оценки может быть степень близости к оригиналу, качество языкового оформления текста или способность перевода достичь поставленной цели. В любом случае объективная оценка перевода представляет сложную задачу, поскольку при этом приходится учитывать целый ряд факторов. От успешного создания необходимого прагматического потенциала текста перевода с учетом характера предполагаемого рецептора в значительной степени зависит общая оценка качества перевода. Наряду с прагматикой в разных ситуациях на оценку перевода влияют и другие факторы — степень эквивалентности, жанрово-стилистическая правильность перевода, качество языка переводчика, соответствие взглядам на перевод, господствующим в данное время в обществе, — но достижение прагматической цели обычно служит наиболее важным показателем.

Оценка качества перевода может производиться с большей или меньшей степенью детализации. Для общей характеристики результатов переводческого процесса традиционно используются термины «адекватный перевод», «эквивалентный перевод», «точный перевод», «буквальный перевод» и «свободный (или вольный) перевод».

Адекватным переводом называется перевод, который удовлетворяет всем указанным требованиям и, в первую очередь, поставленной прагматической задаче. В нестрогом употреблении адекватный перевод — это просто «хороший» перевод, оправдывающий ожидания и надежды участников межъязыковой коммуникации или лиц, осуществляющих оценку качества перевода.

Эквивалентный перевод — это перевод, воспроизводящий содержание оригинала на одном из уровней эквивалентности. Мы уже отмечали, что адекватный перевод должен быть эквивалентным (на том или ином уровне эквивалентности), но не всякий эквивалентный перевод будет адекватным.

Под точным переводом обычно понимается перевод, в котором эквивалентно воспроизведена лишь предметно-логическая часть содержания оригинала при возможных стилистических погрешностях. Эквивалентный перевод может быть точным, а точный перевод частично эквивалентен.

Буквальным переводом называется перевод, воспроизводящий коммуникативно нерелевантные (формальные) элементы оригинала, в результате чего либо нарушается норма или узус языка перевода, либо оказывается искаженным (непереданным) действительное содержание оригинала.

Буквальный перевод, как правило, неадекватен за исключением тех случаев, когда перед переводчиком поставлена прагматическая сверхзадача выполнить филологический перевод, то есть как можно полнее отразить в переводе формальные особенности исходного языка.

И, наконец, под свободным или вольным переводом подразумевается перевод, выполненный на более низком уровне эквивалентности, чем тот, которого возможно достичь при данных условиях переводческого акта. Свободный перевод может быть признан адекватным, если с его помощью решается определенная прагматическая задача или обеспечиваются высокие художественные достоинства перевода.

Во многих случаях подобной общей характеристики качества перевода оказывается недостаточно и требуется более конкретное указание на недостатки и достоинства перевода.

3.Эмпири­ческие методы оценки качества перевода.

ПЛАН

4.Классификация ошибок как основа оцен­ки.

ПЛАН

1. 1 тип ошибок (по Комисарову)

2. тип ошибок (по Комисарову)

3. тип ошибок (по Комисарову)

4. тип ошибок (по Комисарову)

5. оценка перевода (по Комисарову)

Из всех факторов, влияющих на качество перевода, наиболее объективно удается судить о степени его эквивалентности оригиналу, поскольку такая оценка может основываться на сопоставительном анализе содержания двух текстов. В основе этого анализа лежит процедура выделения и классификации ошибок перевода, то есть несоответствий содержанию исходного текста, которых, по мнению критика, можно и нужно было избежать.

В общем виде подобные ошибки подразделяются на две группы.

Ошибки первой группы классифицируются по степени отклонения от содержания текста оригинала. Здесь обычно различаются, по меньшей мере, три типа ошибок.

К первому типу относятся ошибки, полностью искажающие смысл оригинала, когда «черное» в оригинале становится «белым» в переводе, а утверждение чего-то становится его отрицанием или наоборот. Причина подобного грубого искажения смысла обычно кроится в неправильном понимании содержания оригинала и легко обнаруживается при анализе. Когда переводчик переводит английскую фразу «Не is a not infrequent visitor to her house» как «Он не частый гость в ее доме», то очевидно, что он не понял положительного значения двойного отрицания. Аналогичным образом, перевод фразы «Не did it out of concern for his friend» как «Он сделал это не из-за заботы о своем друге» представляет грубое искажение смысла оригинала. В этом случае переводчик, видимо, связывал значение предлога «out of» только с русским «вне» или «в стороне от».

Второй тип ошибок включает всевозможные неточности перевода, не передающие или неправильно передающие какую-то часть содержания оригинала, но не искажающие полностью его смысл. Как правило, такие переводы нуждаются лишь в некотором уточнении. Нередко речь идет о замене гипонима гиперонимом или наоборот, например, когда в оригинале говорится о неизвестной переводчику редкой породе собак, а в переводе упоминается «собака» без уточнения породы. Другим примером ошибки этого типа может служить перевод английского «in the 1930's» русским «в 1930 году».

И, наконец, к ошибкам третьего типа можно отнести все шероховатости перевода стилистического характера, связанные с неудачным выбором слова или громоздким построением фразы и требующие редакторской правки, хотя и не отражающиеся на точности передаваемой информации. Когда переводчик передает английскую фразу «Не belonged to a new race of scientists» как «Он принадлежал к новой расе ученых», он не искажает смысл оригинала, но обнаруживает незнание различия в употреблении английского «race» и русского «раса».

Еще одна группа ошибок включает всевозможные нарушения нормы или узуса языка перевода: правил сочетаемости слов, грамматических правил, правил орфографии и пунктуации и т.п. Перевод — это всегда создание текста, письменного или устного, и этот текст не должен содержать языковых ошибок, чего переводчику не всегда удается избежать, особенно когда он переводит на неродной язык.

При необходимости дать оценку конкретному переводу по пятибалльной шкале каждому виду ошибок приписывается определенный оценочный вес. В зависимости от серьезности отклонения каждая ошибка либо снижает оценку на один или полбалла, либо признается несущественной и не учитывается. При выведении окончательной оценки полученная сумма «минусов» сопоставляется с такими трудно определяемыми положительными чертами перевода, как «общее благоприятное впечатление», «элегантность изложения», «богатство словаря» и т.п. Очевидно, что при оценке перевода не удается полностью избежать субъективности.

В заключение отметим, что прагматические аспекты перевода представляют большой практический и теоретический интерес, т.к., с ними связан целый ряд сложных переводческих проблем, для решения которых профессиональный переводчик должен обладать необходимыми знаниями и техническими приемами.

ТИПОЛОГИЯ ПЕРЕВОДЧЕСКИХ ОШИБОК

ПЛАН (ГАРБОВСКИЙ СТР. 514)

1.Недостаточная образованность переводчика

2. Типология причин переводческих ошибок

3. ошибки переводчика при восприятии текста

4. Ошибки, обусловленные непониманием смыслов исходного текста

5. Ошибки на этапе расшифровки смыслов

6. структурная типология уровней логико-смысловой структуры

7. Ошибки понимания на уровне «знак — понятие»

8. Ошибки понимания на уровне «знак — сложное понятие»

9. Ошибки понимания на уровне «знак — суждение»

10. Ошибки понимания предметной ситуации

11. Понятие фрейма

12. возмож­ные ошибки трех типов на герменевтическом этапе.

13. Переводческие ошибки на этапе перевыражения системы смыслов

14. Стилистические ошибки

В отличие от деформаций переводческие ошибки совершают­ся бессознательно. Еще несколько веков тому назад было спра­ведливо замечено, что причины переводческих ошибок следует искать прежде всего в недостаточной образованности переводчи­ка. Поэтому изучение природы ошибок понимания может быть построено на основании анализа когнитивного опыта переводчи­ка, т.е. его индивидуального опыта в познании окружающей дей­ствительности, как языковой, так и внеязыковой.

Недостаточная образованность переводчика проявляется,

во-первых, в слабом знании языка оригинала и,

во-вторых, в недо­статочном знании «предмета мысли автора», т.е. того, о чем идет речь в тексте оригинала. Более того, и это составляет, на мой взгляд, главный аспект оценки герменевтической деятельности переводчика: переводчик должен понять не только то, о чем пи­шет автор, но и то, что он говорит о предмете, ведь предмет мыс­ли и мысль о предмете суть вещи разные. Невнимательное про­чтение текста оригинала может быть также связано с недостатком филологической образованности. В результате того что у перевод­чика не развита «языковая чуткость», он оказывается неспособ­ным уяснить особенности стиля переводимого произведения.

В наиболее общем виде типология причин переводческих ошибок при расшифровке системы смыслов исходного текста мо­жет быть представлена следующим образом:

• Недостаточное владение языком оригинала.

• Недостаточный когнитивный опыт.

• Недостаток знаний об описываемой в исходном тексте области окружающей дей­ствительности.

• Невнимательное отношение к системе смыслов, заключен­ной в исходном тексте. Непонимание того, что автор гово­рит о предмете.

• Неумение различить особенности индивидуального стиля автора исходного речевого произведения.

Разумеется, все причины ошибок, представленные в данной типологии, взаимосвязаны, так как касаются одной языковой личности — переводчика, его знаний и компетенции, его пси­хического состояния и условий, в которых ему приходится вос­принимать исходное сообщение, его представлений об этике пе­реводческого труда. Но подобное расчлененное представление переводческих ошибок кажется продуктивным как для перевод­ческой критики, т.е. объективной, насколько это возможно, оценки переводческого труда, так и для обучения переводу, когда необходимо найти причину каждой переводческой ошибки. Их причины хорошо известны: недостаточное владение языком ори­гинала и языком перевода, нетостаток знаний у переводчика о тех предметных ситуациях, о которых идет речь в исходном сооб­щении, невнимательное или пренебрежительное отношение к тексту оригинала, к идеям и индивидуальному стилю автора, а также многое другое.

Анализ ошибок переводчика представляет собой особый раз­дел переводческой критики. Он не только позволяет в очередной раз убедиться в том, что невежество, безграмотность и бездар­ность несовместимы с переводческой деятельностью, но и в не­которых случаях способен вскрыть те или иные стороны законо­мерной переводческой интерференции.

Интерференция может быть обусловлена как воздействием текста оригинала на мышле­ние переводчика, так и доминированием системы одного языка над системой другого в сознании переводчика.

Переводческие ошибки возникают на этапе, когда переводчик принимает решение о переводе той или иной единицы ориенти­рования. Они могут быть обусловлены как неверной расшифров­кой смысла знаков, составляющих единицу ориентирования, так и неправильным выбором знаков в переводящем языке для оформ­ления единицы перевода. Различить природу переводческих оши­бок бывает довольно сложно, так как наиболее распространенным способом выявления ошибок остается сравнение текста перевода с текстом оригинала. Но это сравнение не всегда способно пока­зать, отчего возникло несоответствие — от того ли, что переводчик неверно понял смысл какого-либо знака в оригинальном тексте, или же от того, что он выбрал в языке перевода знак, не соответ­ствующий понятию.

Иначе говоря, в акте речевой коммуникации переводчик может совершать ошибки и как получатель исходного сообшения, т.е. слушатель, читатель оригинального текста, и как отправитель переводного сообщения.

В условиях асимметричного билингвизма, которым обычно характеризуется языковая компе­тенция переводчика, ошибки первого рода чаще возникают при переводе с иностранного языка на родной, когда переводчик сталкивается не только с системой языка, над которой доминирует другая, но и с иной культурой, иным мировосприятием.

Ошибки второго рода чаще возникают при переводе с родного языка на иностранный, когда переводчику недостает знаний о всей системе выразительных средств переводящего языка. Однако это деление далеко не абсолютно, и ошибки обоих родов могут возникать во всех случаях перевода.

Если условно ограничить единицу перевода понятием, зафик­сированным в знаке, то структуру переводческих ошибок можно представить следующим образом:

Знак ИТ ф понятие = знак ТП

Знак ИТ = понятие ф знак ТП

Ошибки, обусловленные непониманием смыслов исходного текста

Ошибки на этапе расшифровки смыслов

Неверная трактовка прагматического аспекта оригинального высказывания

Неверная трактовка семантического аспекта

Неверная трактовка син­таксического аспекта

В течение нескольких десятилетий теория перевода разраба­тывалась главным образом самими переводчиками, опиравшими­ся на собственный опыт практической работы и в меньшей сте­пени на критический анализ других переводов. Переводчики же априорно исходят из того, что текст оригинала понят полностью, поэтому герменевтический аспект перевода оказался менее раз­работанным, чем трансформационный. Вопрос «как вернее пре­образовать текст оригинала в текст на языке перевода?» почти вытеснил вопрос »как вернее понять текст оригинала?»

В то же время анализ некоторых переводов, выполненных в последние годы (речь идет о переводах художественных произве­дений), показывает, что немалая доля переводческих ошибок про­исходит именно в силу неполного или искаженного понимания оригинального текста.

Ошибки на этапе расшифровки смыслов, заключенных в зна­ках исходного сообщения, могут затрагивать все аспекты текста как знаковой сущности: прагматический, семантический и син­таксический.

Неверная трактовка прагматического аспекта оригинального высказывания может возникнуть в случае, если переводчик стал­кивается с так называемыми косвенными речевыми актами, т.е. высказываниями, внешняя форма которых скрывает истинные намерения автора вызвать у получателя речевого произведения ту или иную реакцию. Она возможна также при столкновении с разного рода аллегориями, «эзоповым языком» и другими форма­ми образной речи. Фразеологические обороты, метафоры и другие тропы нередко выполняют определенную прагматическую функ­цию и также представляют трудности для понимания. Для декодирования их прагматики требуются глубокие знания чужой культу­ры и исключительное внимание к речевой ситуации, к условиям коммуникации.

Семантические искажения представляют собой наиболее рас­пространенный вид переводческих ошибок на герменевтическом этапе. Они могут касаться как понятий, простых и сложных, так и смыслов целых высказываний. При этом возможны искажения не только на сигнификативном, но и на денотативном уровне, когда переводчик неверно понимает, какой класс предметов соот­носится с тем или иным понятием.

Синтаксические искажения обусловлены непониманием ха­рактера логических связей между элементами высказывания, его коммуникативного членения. Они могут возникнуть также, если переводчик не смог понять взаимной обусловленности отдельных элементов высказываний, особенно в тех случаях, когда они на­ходятся не в непосредственной, а в дистантной связи, т.е. того, что каждый элемент представляет собой часть единого целого.

Переводческие ошибки, происходящие от непонимания смыс­лов оригинального текста, возникают на разных уровнях речевой цепи, т.е. когда единицей ориентирования оказываются разные по своей протяженности и структуре знаки. Переводчик может не разобраться, какой концепт заложен в том или ином слове или словосочетании, какая идея доминирует во фразеологическом обороте, какие признаки описываемой предметной ситуации ока­зываются самыми необходимыми, наконец, какая предметная си­туация описывается в тексте оригинала.

Иначе говоря, выстраивается вполне структурная типология уровней логико-смысловой структуры, на которых возникают ти­пичные переводческие ошибки, а именно:

• уровень простого понятия;

• уровень сложного понятия;

• уровень суждения;

• уровень представления о предметной ситуации.

Ошибки понимания на уровне «знак — понятие»

Переводческие ошибки на семантическом уровне происходят в результате неверных трансформаций. Они основываются на ошибочном представлении переводчика о соответствии знаков исходного языка понятиям, т.е. знакам приписываются совсем не те понятия, которые они заключают в себе на самом деле.

Особую группу слов, трудных для понимания, составляют слова, принадлежащие диалектам и региональным говорам. Даже если язык оригинала родной, читатель не всегда может понять значения диалектизмов и регионализмов. Еще труднее это сде­лать переводчику. Но «трудно» и «невозможно* — не одно и то же. Переводчику следует использовать все для расшифровки тек­ста оригинала. Иногда ответы на вопросы, возникающие У пере­водчика, дают литературоведческие источники.

Переводческие ошибки могут возникнуть и тогда, когда пе­реводчик сталкивается в тексте перевода с многозначным словом, т.е. знаком, заключающим в себе несколько понятий. Иногда эти понятия могут настолько далеко отходить друг от друга, что по­лисемия перерастает в омонимию. Нередко знаки содержат вто­ричные понятия, возникшие в результате образного переосмыс­ления первичных. Переводчику необходимо очень внимательно проанализировать контекст, т.е. окружение знака, для того чтобы определить, какое из понятий актуализируется в том или ином случае.

Ошибки понимания на уровне «знак — сложное понятие»

Теперь проанализируем примеры переводческих ошибок в расшифровке смыслов не отдельных слов, а словосочетаний.

Возьмем текста Булгакова и по­смотрим, что и как нес Берлиоз: свою приличную шляпу пирожком нес в руке. Ш ляпа пирожком — это сложное понятие, в содержании ко­торого видовой признак родового понятия шляпа передан сравне­нием (как пирожок), в русском языке обозначено устойчивым словосочетанием. Смысл его в том, что шляпа напоминает пиро­жок, то есть она имеет сверху довольно глубокую продолговатую впадину.

Ошибки понимания на уровне «знак — суждение»

Как было отмечено еще в XVII в., ошибки в расшифровке смыслов исходного речевого произведения не ограничиваются непониманием только понятий, заключенных в отдельных словах или словосочетаниях. Они могут затрагивать смысл целых сужде­ний и более сложных логических конструкций. Эти ошибки часто происходят от недостаточно внимательного отношения к синтак­сической организации высказывания. Такие ошибки наиболее оче­видны в философских рассуждениях автора оригинального текста.

Философские рассуждения оказываются трудноразрешаемой задачей для переводчика. Для большей точности отметим, что искажение смысла возникает в этом случае в ре­зультате комплексного непонимания как синтаксической струк­туры высказывания, так и некоторых из составляющих его слов.

Ошибки понимания предметной ситуации

Обратимся теперь к ошибкам на уровне большем, чем одно высказывание, т.е. к искажениям в представлении в тексте пере­вода ситуаций, описанных в тексте оригинала. Для определения того, насколько верно и полно ситуации, описанные в тексте оригинала, воспроизведены в тексте перевода, анализ совпадений и несовпадений в значениях отдельных лексических единиц ока­зывается недостаточным. Описываемые в тексте референтные си­туации представляют собой некую систему взаимодействующих в определенных условиях актантов, которую переводчику следует расшифровать.

В этой герменевтической операции словарь помо­гает не всегда. Словарь дает перечень значений слов, а текст со­держит систему смыслов, заключенных во всех взаимосвязанных единицах языка. Совпадения словарных значений и текстовых смыслов слов возможны, даже довольно часты, но не абсолютны. Более того, словарный эквивалент на языке перевода оказывается наделенным для переводчика определенным смыслом лишь тог­да, когда у переводчика достаточно знаний о предмете, описывае­мом в тексте оригинала.

Таким образом, верная и полная расшифровка референтной ситуации, описанной в тексте оригинала, предполагает наличие у переводчика необходимого когнитивного опыта именно в той сфере жизни, срез которой предлагает автор оригинала в описы­ваемой ситуации.

Современная теория перевода, опираясь на данные когнитив­ной лингвистики, широко использует понятие фрейма как одного из способов представления стереотипной ситуации. Фрейм следу­ет понимать как двустороннюю когнитивную сущность: с одной стороны, это некая система знаний о той или иной прецедентной или даже типической, т.е. регулярно повторяющейся, ситуации реальной действительности, сложившаяся в сознании индивида на основании предшествующего когнитивного опыта. С другой стороны, фрейм представляет собой динамическую когнитивную категорию. Он возникает в сознании индивида, познающего дей­ствительность, под воздействием тех или иных раздражителей, активизирующих имеющуюся у него систему знаний. Фрейм час­то возникает в сознании индивида в результате воздействия на него речевого произведения, текста, т.е. знака. Но текст не толь­ко сигнализирует о какой-либо референтной ситуации, он еще и описывает специфическое видение этой ситуации автором рече­вого произведения.

Переводчик, воспринимающий текст оригинала, оказывается в сложной психолингвистической ситуации: расшифровав значе­ния отдельных языковых форм, составляющих текст, он привле­кает весь свой когнитивный опыт для понимания смысла описан­ной ситуации. Иначе говоря, он сопоставляет свое представление о ситуациях данного типа с тем, что выводит из содержания тек­ста оригинала. Если когнитивный опыт переводчика равен или превышает когнитивный опыт автора оригинала, герменевтиче­ский этап перевода будет преодолен успешно, так как статиче­ский, латентный, фрейм вберет в себя и фрейм динамический, вызванный текстом оригинала.

Если же когнитивный опыт переводчика меньше опыта автора оригинала, то в переводе уже на герменевтическом этапе возмож­ны ошибки трех типов.

Первый, весьма распространенный, — это пропуски, называемые также переводческими лакунами. Они похожи на опущения, являющиеся одним из типов переводческих трансформаций. Но опущения имеют, как правило, сугубо линг­вистическую основу. Они обусловлены межъязыковой асимметри­ей в выборе более или менее протяженных средств выражения для обозначения одного и того же понятия. Пропуски имеют иную природу и вызываются недостаточными знаниями переводчика. Приводить отдельные примеры пропусков в переводе, допускае­мых малообразованными переводчиками, вряд ли интересно. На против, весьма интересно и важно для теории перевода проана­лизировать типические пропуски, возникающие в переводах раз­ных людей, работающих в определенной паре языков.

Второй тип ошибок — это слепое следование тексту оригинала без понимания его смысла. Такие ошибки встречаются уже до­вольно редко. Вся история переводческой мысли свидетельствует о том, что здравомыслящие переводчики не брались за перевод, не поняв смысла оригинала, даже тогда, когда текст этот состав­лял таинство.

Третий тип ошибок состоит в том, что переводчик подменяет динамический фрейм, возникший в сознании автора оригинала и выведенный им в тексте, своим собственным, возникшим на ос­нове недостаточного когнитивного опыта.

Переводческие ошибки на этапе перевыражения системы смыслов

На этапе перевыражения ошибки обусловлены прежде всего недостаточно мастерским владением языком перевода, неспособ­ностью найти в языке перевода формы, эквивалентные соответ­ствующим формам оригинала.

В некоторых случаях прямой перевод высказываний, внешне не представляющих каких-либо затруднений, может оказаться де­формирующим. Деформации подвергаются авторские идеи, кото­рые нужно видеть не в строках текста, а «между строк».

Стилистические ошибки

И, наконец, последнее, на чем хотелось остановиться в анали­зе переводческих неточностей в преобразовании текста, основан­ных на невнимательном отношении к оригинальному произведе­нию, — это стиль автора оригинала. Обратимся к роману Турнье и к его переводу. Стиль повествования — первое, что бро­сается в глаза при чтении перевода: несколько развязная, игриво-ироничная манера речи, претензия на простоту и свободу речевого общения с читателем. Спокойный и вдумчивый Турнье со стили­стически выдержанной, обработанной речью, тщательно подби­рающий каждое слою, заговорил на русском языке так, как говорят с нами ведущие развлекательных программ в эфире, именующие себя «диджеями» и т.п.: простецки, по-свойски, без комплексов, не стесняясь в выражениях.

Выбрав для первой части романа форму личного дневника, предполагающую повествование от первого лица, Турнье исполь­зует отдельные разговорные формы речи. Оттенок разговорности имеют некоторые синтаксические формы: неполные, точнее, не­завершенные предложения {Quant à la monstruosité...; Comme un serin...), членение текста на короткие простые фразы (J'ai perdu Rachel. C'était ma femme). Однако такие конструкции, кстати до­вольно редкие, органично вплетаются в структуру текста. Созда­вая атмосферу доверительности, они тем не менее не придают тексту разговорной окраски. Не свидетельствуют о разговорности стиля и глагольные формы, употребляемые автором. Формы Passé composé, более свойственные, как известно, разговорной речи, появляясь в повествовании в соседстве с книжными формами Passé simple, не противоречат современной литературной норме и выполняют определенную смысловую функцию. Для Турнье, ут­верждающего на страницах романа, что все есть знак (tout est signe), такое сочетание глагольных форм, безусловно, значимо. Оно показывает не только степень отдаленности в прошлом тех или иных событий от момента речи, но и свидетельствует о сте­пени отчужденности от них героя романа.

Что же касается лексики, то в ней нельзя заметить ни про­сторечия, ни, напротив, слов возвышенного стиля. Турнье ис­пользует только тот слой лексического состава языка, который отвечает литературной норме. Он не стремится ни к опрощению, ни к выспренности. Стиль повествования можно охарактеризо­вать фразой самого Турнье, когда его герой говорит о Рахиль как о женщине своей жизни. Образ откровенно клишированный и напыщенный. Поэтому Турнье сразу же вносит уточнение: Я го­ворю это без всякой напыщенности. Таков и весь стиль романа: никакого ложного пафоса, никакой вычурности.

Переводчик же, не искушенный в таинствах стилистики, ве­село скачет по тексту, жонглируя словами и не задумываясь об их уместности. В переводе нередки такие изыски стиля, как «вспыхнул свет, разгоревшийся от искры, высеченной из, казалось бы, самого за­урядного события. Он и озарил мой путь» вместо вполне нейтраль­ного высказывания у Турнье «Or cette lumière, les circonstances les plus médiocres l'ont fait jaillir hier, et elle n'a pas fini d'éclairer ma route»; «явить истину» или «лицезреть физиономию в зеркале». Эти перлы невозмутимо соседствуют с такими сомнительными для художественной литературы выражениями, как «марать чистый лист», «размазывать свои кишки по чистым листам»; «трахать» (имеется в виду женщину) и многое тому подобное.

Рассмотрим пример еще одной стилистической проблемы пе­ревода, а именно выбор соответствующей грамматической формы. Известно, что разные языки по-разному используют относитель­ные прилагательные. Английский язык довольно свободно ис­пользует относительные прилагательные для обозначения притя­жательности. Во французском языке под влиянием английского относительные прилагательные все чаще заменяют аналитиче­скую конструкцию с предлогами de или à. Однако не все замены признаются во французском языке нормативными. Не считается стилистически оправданным и чрезмерно частое употребление относительных прилагательных. Злоупотребление относительны­ми прилагательными в тексте и получило название «аджективита» (от фр. adjectif— прилагательное).

В русском языке многие притяжательные прилагательные име­ют в качестве синонимов существительные в родительном падеже. Однако синонимичные формы прилагательного и существитель­ного не абсолютно тождественны. Прилагательные обозначают более постоянный признак, нежели существительные в родитель­ном падеже. Поэтому не всегда образование прилагательного от имени собственного желательно, даже если оно и возможно. Притяжательные прилагательные на -ов, -ин, обозначающие при­надлежность конкретному лицу, вытесняются в русской норматив­ной речи существительными в родительном падеже, продолжают использоваться в просторечии и встречаются в художественной ли­тературе, где выполняют определенную стилистическую функцию.

В тексте Булгакова в притяжательной функции использована форма существительного Азазелло, не изменяющаяся по падежам: Крем Азазелло.

В сербском языке, где употребление существительных в роди­тельном падеже для обозначения притяжательного менее распро­странено, в аналогичной функции используется относительное прилагательное Азазелова помада. Аналогичную замену существи­тельного в родительном падеже в оригинальном тексте относи­тельным прилагательным в переводе на сербский показывают многие другие примеры. Это свидетельствует об устойчивости и закономерности данной грамматической транспозиции. Ср.: сердце Маргариты — Маргаритино сердце; тело Маргариты — Маргаритино тело; ветви клена — кленово гранье.

Во французском языке в данном случае возможна только аналитическая конструкция La crème d'Azazello, так как никакая морфологическая модель образования относительных прилага­тельных неприемлема.

Категория переводческой ошибки подводит нас к взгляду на переводческие преобразования текста с другой стороны, а именно с позиций некоего постороннего «критика», внешнего к процессу перевода, но способного оценить его результат путем сравнения оригинального текста с переводным.

В этом случае трансформация и деформация в большей степе­ни предстают как оценочные категории и составляют оппозицию, в которой первый член является антиподом второго. С точки зре­ния этого «постороннего наблюдателя» результат одних и тех же операций, называемых иногда переводческими приемами, может расцениваться либо как трансформация, т.е. со знаком «плюс», либо как деформация, т.е. преобразование со знаком «минус».

Различие лишь в их обоснованности. Именно обоснован­ность тех или иных действий переводчика, преобразующих текст оригинала, является тем главным критерием, который позволяет критику судить о верности переводческих решений, оценить ка­чество переводческой работы. Обоснованные действия, как бы далеко ни уводили они иногда переводчика от текста оригинала, его формы, отраженной в нем реальности, ожидаемого эффекта.

предстают в виде оправданной трансформации, согласуюшейся с концепцией критика.

Иначе говоря, переводческое преобразование исходного текс­та предстает для критика как трансформация, если декодирован­ная им концепция перевода согласуется с концепцией переводчи­ка. И напротив, если концепция переводчика, определяющая его стратегию, и концепция критика, выросшая из анализа текста пе­решла в его сопоставлении с текстом оригинала, не совпадают, то последний будет стремиться представить переводческое преоб­разование текста как его деформацию.

Таким образом, в переводческой критике деформацией мо­жет быть названо любое искажение оригинала, которое и оце­нивается отрицательно. При этом не всегда как деформация, т.е. искажение, квалифицируются именно сознательные деформирую­щие действия переводчика. В эту категорию попадают и перевод­ческие ошибки.

ЛЕКЦИЯ 17

ПЛАН

Процесс перевода как совокупность действий переводчика по созданию текста перевода. Недоступность процесса перевода для непосредственного наблюдения.

1. Основные принципы описания переводческого процесса.

2. Экспериментальные мето­ды исследования.

3. Характеристика этапов в процессе перевода.

4. Проблема выделения единицы перевода

1. Процесс перевода как совокупность действий переводчика по созданию текста перевода. Недоступность процесса перевода для непосредственного наблюдения.

ПЛАН( КОМИСАРОВ ЛЕКЦИЯ 9)

1.Недоступность процесса перевода

2. Три этапа перевода

3. метод «думай вслух»

4. недостатки метода «думай вслух»

Как известно, когда говорят о переводе, то обычно имеют в виду либо процесс создания текста перевода (то есть действия переводчика), либо результат этого процесса (то есть сам текст перевода). На первых порах возникновения лингвистической теории перевода многие ее создатели полагали, что именно процесс перевода должен быть предметом изучения этой научной дисциплины. В дальнейшем перевод стал рассматриваться в широких рамках межъязыковой коммуникации, и в сферу интересов переводоведения были включены и результат, и процесс перевода, и все участники коммуникации, и все факторы, влияющие на ход и результат переводческого процесса. Вместе с тем очевидно, что раскрытие механизма перевода, описание действий переводчика, его стратегии и тактики представляют большой теоретический и практический интерес. Изучение процесса перевода осложняется тем, что он является результатом мыслительных операций, происходящих в мозгу переводчика и недоступных для непосредственного наблюдения. Исследователю поэтому приходится прибегать к различным косвенным средствам заглянуть в переводческую «кухню». Наиболее очевидны представляется возможность вычления в процессе перевода каких-то этапов, которые могут проходить одновременно или следовать друг за другом. Несомненно присутствие в переводе двух этапов: этапа понимания и этапа собственно перевода, создания текста на другом языке. Некоторые авторы предлагают выде-

лять и третий этап — этап редактирования, окончательной шлифовки перевода. Поскольку процессы понимания и порождения текстов давно исследуются психологами и языковедами, переводоведение может использовать при изучении процесса перевода данные этих наук, предполагая, что протекание этих процессов у переводчика не может быть принципиально отличным от других, «нормальных» людей. И, действительно, многие переводоведческие концепции основаны на наших знаниях того, как люди понимают и создают тексты. Вместе с тем исследования выявляют и некоторые особенности коммуникативного поведения переводчика. Как это ни парадоксально звучит, переводчик вынужден понимать переводимый текст более глубоко, чем это обычно делает «нормальный» читатель, для которого язык оригинала является родным. Такая дополнительная глубина понимания связана с необходимостью,

во-первых, делать окончательные выводы о содержании текста и,

во-вторых, учитывать требования языка перевода.

Объективные данные о процессе перевода позволяет получить методом «думай вслух», который мы уже упоминали. Напомним, что при этом переводчику предлагается для перевода письменный текст, и его просят проговаривать в микрофон все мысли, которые приходят ему в голову в процессе перевода. Например, он может сказать: «Читаю следующее предложение. Не понимаю, что оно означает, так как не знаю первого слова. Ищу это слово в словаре. Словарь дает четыре следующих соответствия. Выбираю второе из них, которое, как мне кажется, больше подходит по контексту» и т.д. Все сказанное переводчиком фиксируется на магнитной ленте, затем

переносится в письменный текст и сопоставляется с самим переводом. Записываются и анализируются также различные звуковые проявления эмоций: где-то переводчик горестно вздохнул или простонал, где-то радостно засмеялся, а где-то просто надолго

замолчал. Разработанная процедура анализа позволяет получить сведения о трех важных аспектах переводческого процесса.

Во-первых, выявляются различные типы переводческих трудностей как при понимании оригинала, так и при выборе варианта перевода.

Во-вторых, определяется общая стратегия переводчика: последовательность его действий, методы работы со словарем, использование дословности и пр.

В-третьих, удается обнаружить некоторые принципы, которыми руководствуется переводчик при выборе окончательного варианта перевода. Все это представляет несомненный интерес, и такой метод служит ценным инструментом изучения переводческого процесса. Следует, однако, заметить, что он не лишен существенных недостатков.

С одной стороны, он неполно отражает реальный процесс, поскольку часть этого процесса может осуществляться интуитивно, не осознаваться и не озвучиваться переводчиком.

С другой стороны, получаемая картина отражает какой-то искусственный, реально не представленный вид перевода: письменный перевод, который предварительно как бы выполняется устно. Кроме того, очевидно что далеко не каждый переводчик способен достаточно полно и правдиво рассказывать, о чем он думает.

2.Основные принципы описания переводческого процесса.

ПЛАН(КОМИССАРОВ ЛЕКЦИЯ 9)

1. Понятие «модель перевода».

2. Описание переводческого процесса методом моде­лирования.

3. Дедуктивный характер переводческих моделей.

4. Ситуативная (денота­тивная), трансформационная и семантическая модели перевода.

5. Лингвистическое обоснование модели. Объяснительная сила модели.

Наиболее разработанным методом изучения переводческого процесса является создание теоретических моделей перевода и описание различных типов преобразований (трансформаций), с помощью которых возможен переход от отрезка текста оригинала к отрезку текста перевода.

Модель перевода — это условное изображение процедуры осуществления процесса перевода, основанная на попытке распространить на перевод некоторые общие постулаты языкознания или психологии. Модель носит гипотетический характер, поскольку, как мы знаем, процесс перевода в мозгу переводчика непосредственно наблюдать нельзя и нет уверенности, что переводчик действует именно так, как предсказывает та или иная модель.

Однако это не означает, что модели перевода — это чисто умозрительные построения. Как и в других случаях, когда исследователь имеет дело с ненаблюдаемой системой («черным ящиком»), реальность модели (ее объяснительная сила) проверяется путем сопоставления состояния системы «на входе» и «на выходе». Для перевода это означает сопоставление текстов оригинала и перевода. Если результат перевода оказывается таким, каким он должен был получиться согласно данной модели, следовательно модель «работает», хотя это, разумеется, не доказывает, что переводчик осознанно использовал такую модель.

В настоящее время в теории перевода разработано несколько подобных моделей.

Наибольшее распространение получили

ситуативная,

трансформационная и

семантическая модели,

основанные на постулатах современной лингвистики.

Ситуативная (или денотативная) модель распространяет на процесс перевода лингвистические концепции о связи языка и действительности. Вспомним, что словесные знаки называют классы объектов или единичные объекты (денотаты), реально существующие или воображаемые, а речевые высказывания и тексты используются для описания ситуаций — совокупностей денотатов и связей между ними. Ситуативная модель перевода исходит из положения о том, что любая ситуация может быть в принципе описана средствами любого языка. Даже если в языке отсутствуют наименования для каких-то элементов действительности, всегда существует возможность либо образовать в этом языке новые единицы, либо описать эти элементы с помощью сочетаний уже имеющихся единиц. На основе этих положений предполагается, что процесс перевода происходит следующим образом. Поняв содержание оригинала, переводчик определяет, какая ситуация в нем описана, а затем описывает эту ситуацию средствами языка перевода. Иначе говоря, процесс перевода осуществляется в два этапа: от текста оригинала к действительности и от действительности к тексту перевода.

Есть ли какие-нибудь доказательства, что перевод, действительно, может осуществляться подобным образом? По-видимому, в ряде случаев ситуативная модель хорошо объясняет наблюдаемые факты. Прежде всего она «работает» при переводе

слов, не имеющих прямых соответствий в другом языке, так называемый «безэквивалентной лексики». Встретив в оригинале такое слово, переводчик выясняет, какая за ним стоит реальность и затем решает, каким способом эту реальность лучше описать в переводе. Например, выяснив, что английское «baby-sitter» обозначает человека, которого попросили посидеть с чужими детьми, переводчик будет решать, как это выразить по-русски.

Объясняет эта модель и известные нам случаи ситуативной эквивалентности, когда отдельные ситуации описываются в языке перевода строго определенным способом. Независимо от того, как в оригинале формулируется требование «Не мять траву» (сравни английское «keep off the grass»), в русском переводе будет написано: «По газону не ходить!». Обращение к ситуации подсказывает переводчику общепринятый способ ее описания.. Решающую роль играет обращение к ситуации и в тех случаях, когда содержащаяся в высказывании информация недостаточна для выбора варианта перевода. Мы уже знаем, что любая ситуация описывается в высказывании не во всех деталях, а через обозначение некоторой совокупности ее признаков. В то же время выбор варианта перевода может порой зависеть от других признаков, которыми данная ситуация обладает в реальной действительности, но которые не вошли в способ ее описания, использованный в оригинале. В этом случае переводчик обращается к описываемой ситуации, ища необходимые сведения.

Таким образом ситуативная модель перевода дает возможность объяснить те особенности переводческого процесса, которые связаны с обращением переводчика к реальной действительности. В то же время нетрудно убедиться, что она охватывает

лишь некоторые способы реализации процесса перевода. Мы знаем, что в первом типе эквивалентности сохранение цели коммуникации достигается за счет отказа от описания той же самой ситуации. Если ситуация, описанная в оригинале, не позволяет рецептору перевода сделать необходимые выводы, то описание средствами другого языка той же ситуации не обеспечит возможности межъязыковой коммуникации. Не объясняет ситуативная модель и тех случаев, когда в переводе сохраняется не только ситуация, описанная в оригинале, но и способ ее описания, а также основная часть значений языковых средств. Из этого не следует, что модель неправильна, просто такая модель обладает ограниченной объяснительной силой.

Попытку объяснить, каким образом происходит выбор синтаксических структур в переводе, предпринимает трансформационная модель перевода. Она основывается на положениях трансформационной грамматики, которая постулирует существование в языке рядов взаимосвязанных синтаксических структур. В таких (трансформационных) рядах выделяются ядерные структуры, в которых отношения между элементами структуры наиболее прозрачны, и производные структуры (трансформы), выводимые из ядерных по определенным трансформационным правилам. Например, производными по отношению к структуре «Мальчик читает книгу» будут трансформы «Мальчик не читает книгу», «Чтение книги мальчиком», «Читающий книгу мальчик».

Одна и та же производная структура будет неоднозначной, если она может быть выведена из разных ядерных структур. Так, сочетание «приглашение ректора» может означать, что либо ректор пригласил кого-то, либо кто-то пригласил ректора. Трансформационная модель предлагает рассматривать процесс перевода как ряд последовательных трансформаций в двух языках, исходя из предположения, что ядерные структуры в разных языках совпадают в значительно большей степени, чем производные структуры.

Согласно этой модели процесс перевода осуществляется в три этапа.

На первом этапе производная структура в оригинале возводится к ее ядерной структуре в исходном языке.

На втором этапе происходит переход от ядерной структуры языка оригинала к аналогичной ядерной структуре языка перевода.

И, наконец, на третьем этапе ядерная структура в языке перевода преобразуется в производную в соответствии с нормой и узусом этого языка. Предположим, английское предложение «She is a poor letter-writer» переведено на русский язык как «Она не умеет писать письма». По трансформационной модели этот перевод объясняется следующим образом. На первом этапе происходит преобразование в ядерную структуру: «She is a poor letter-writer — She writes letters poorly». На втором этапе эта ядерная структура заменяется соответствующей ядерной структурой в русском языке — «Она пишет письма плохо». А затем происходит преобразование в естественную производную структуру «Она не умеет писать письма».

Разумеется и трансформационная модель, устанавливающая соответствия лишь между синтаксическими структурами оригинала и перевода, обладает ограниченной объяснительной силой и не претендует на всестороннее описание переводческого процесса. В определенной степени ее дополняет семантическая модель перевода, которая представляет процесс перевода как идентификацию и сохранение релевантных сем оригинала. В основе этой модели лежит попытка распространить на перевод применяемую в лингвистике процедуру компонентного анализа, позволяющую разбивать значения языковых единиц на более мелкие элементарные смыслы — семы, и эти значения рассматриваются как пучок таких сем. При этом оказывается, что, если пучки сем (значения языковых единиц) в разных языках, как правило, не совпадают, то между составляющими их семами имеется значительная общность.

Предполагается, что процесс перевода может осуществляться в два этапа. На первом этапе переводчик определяет семный состав отрезка оригинала и решает, какие из выявленных сем релевантны для коммуникации и должны быть переданы в переводе. На втором этапе в языке перевода подбираются единицы, в значения которых входят как можно больше сем оригинала, в первую очередь, релевантных. Степень близости перевода к оригиналу определяется количеством общих сем.

При этом некоторые семы могут обнаруживаться из контекста оригинала и эксплицироваться в переводе или навязываться нормами языка перевода. Предположим переводится английское предложение «I have come». В этом предложении компонентный анализ выявляет пять эксплицитных сем: 1. Говорящий (первое лицо). 2. Прибытие (без указания на способ передвижения). 3. Прошедшее время 4. Связь с другим действием или моментом времени (значение перфекта). 5. Связь с моментом речи (значение формы перфекта настоящего времени). Первые три семы явно релевантны и должны быть сохранены в переводе. Кроме того, при переводе на русский язык выбор варианта потребует дополнительной информации о том, какого пола говорящий и пользовался ли он какими-либо средствами передвижения. А также было ли действие однократным или повторяющимся. Эта информация не содержится в самой фразе, и ее придется искать в других частях текста или в описываемой ситуации. С учетом всех таких факторов переводчик мог бы перевести эту фразу: «Я пришла». В русском предложении компонентный анализ обнаруживает шесть сем: 1. Говорящий. 2. Прибытие. 3. Прошедшее время. 4. Женский род. 5. Движение пешком. 6. Совершенный вид.

Таким образом, эквивалентность перевода основана на общности трех релевантных сем, эксплицированных в оригинале, и на трех других семах, соответствующих общему смыслу исходного текста. Заменяющие друг друга семы могут не совпадать, а быть связаны отношениями семантического перефразирования, характерными для третьего типа эквивалентности: «Last year saw a rapid growth of industrial production». — «В прошлом году отмечался быстрый рост промышленного производства» (А видит X у себя = X наличествует у А = X существует в период, когда А). Вполне очевидно, что и семантическая модель не обладает универсальной

объяснительной силой. Мы уже знаем, что эквивалентность перевода может устанавливаться на уровне цели коммуникации при замене ситуации или на уровне указания на ситуацию при замене способа ее описания. В этих случаях общность сем в оригинале и в переводе, естественно, отсутствует и процесс перевода не может осуществляться по семантической модели.

Для моделирования переводческого процесса могут быть использованы положения психолингвистики о структуре речевой деятельности. Как и в любой человеческой деятельности, в речевой деятельности человека можно выделить несколько этапов.

В начале у человека возникает мотив, побуждающий к действию, затем цель, которую он стремится достичь для удовлетворения мотива с помощь речевого произведения, внутренняя программа будущего высказывания, построение высказывания во внутренней речи и, наконец, вербализация его в устной или письменной речи.

Для теории перевода особое значение имеют данные психолингвистических исследований, свидетельствующие о том, что внутренняя программа речепроизводства формируется не на базе естественного языка, а на индивидуальном предметно-образном коде человека. Она представляет в сжатой форме замысел высказывания и может затем развертываться средствами любого языка, которыми этот человек владеет. Поскольку переводчик также осуществляет речевую деятельность, создавая текст перевода, процесс перевода должен проходить через те же этапы, но при весьма существенном отличии: внутренняя программа переводчика создается не им самим, а представляет собой свернутое содержание оригинала. Тогда процесс перевода может быть представлен следующим образом. На первом этапе переводчик «переводит» понятое им содержание оригинала на свой «язык мозга» в виде своей внутренней программы (замысла высказывания), а на втором — развертывает эту программу на другом языке, как это делает любой говорящий на этом языке. Поскольку результатом перевода является создание речевого произведения, есть основания полагать, что психолингвистическая модель речевой деятельности, в целом, правильно описывает и процесс перевода, хотя и нуждается в некотором уточнении. Дело в том, что, как уже отмечалось, замысел речевого высказывания не содержит готовых языковых единиц, и говорящий развертывает свою внутреннюю программу, самостоятельно выбирая языковые средства. Поскольку переводчик ограничен в свободе выбора'этих средств необходимостью как можно полнее передать содержание оригинала, то он должен обладать дополнительной информацией, которая позволит ему сделать правильный выбор. Такую информацию он может иметь, либо если его внутренняя программа будет принципиально иной, включая указания о способе развертывания (что теоретически маловероятно), либо если в процессе ее развертывания он вновь обращается к оригиналу, соизмеряя выбор языковых средств с содержанием и формой исходного текста.

Подобные дедуктивные модели перевода представляют процесс перевода в общей форме в виде ряда последовательных операций.

Другой способ описания переводческого процесса заключается в попытке обнаружить более конкретные операции, с помощью которых переводчик может осуществлять переход от оригинала к переводу. Предполагается, что отношение между отрезком оригинала и соответствующим отрезком перевода можно представить как преобразование (трансформацию) первого во второй по определенным правилам.

3. Экспериментальные мето­ды исследования.

САМОСТ-НО (РЕЦКЕР СТР. 69-80)

4. Характеристика этапов в процессе перевода.

САМОСТ-НО (АЛЕКСЕЕВА СТР. 147-171, ВИНОГРАДОВ СТР. 30-35, КОМИСАРОВ СТР. 155-174)

5 .Проблема выделения единицы перевода

ПЛАН (СДОБНИКОВ СТР.280-288)

1. Принципы выделения единицы перевода

2. Определение единицы перевода:

3. Ж.-П. Вине и Ж.Дарбельне

4. Л.С.Бархударов

5. А.Д. Швейцер

6. В.Н.Комиссаров

7. Л.А.Черняховская

8. Текст – единица перевода

В процессе перевода переводчик оперирует какими-то единицами языка, анализиру­ет их с целью уяснения их значения и нахождения соответствий в ПЯ. Как пишет С.А.Семко, «Пере­вод текста, особенно текста значительных разме­ров, не может быть осуществлен в виде некоего си­мультанного акта, он производится «поэлементно», «поблочно». Переводчик производит некоторую смысловую сегментацию оригинала, т.е. членит его на отрезки и затем подыскивает им соответствия в ПЯ». В целях адекватного описания процесса пе­ревода необходимо уяснить, какие именно едини­цы выступают в качестве тех сегментов, которыми оперирует переводчик, то есть что именно является «единицей перевода» (терминируемой также как «переводема» или «транслема». Но прежде следу­ет определиться с самими принципами выделения единицы перевода.

Считается, что в качестве единицы перевода можно принять уже известную, выделяемую в язы­кознании единицу или единицы, либо выделить со­вершенно особую, «собственно переводческую» единицу. Кроме того необходимо решить, будут ли единицы перевода выделяться в одном из языков, участвующих в процессе перевода, или они будут представлять собой какое-то отношение между от­резками текстов оригинала и перевода.

Единицей перевода может считаться минималь­ная языковая единица текста оригинала, переводи­мая как одно целое в том смысле, что в тексте перевода нельзя обнаружить единиц ПЯ, воспроизводя­щих значение составных частей данной единицы, если таковые у нее имеются. Именно эта точка зрения была высказана первой. Еще Ж.-П. Вине и Ж.Дарбельне под единицей перевода понимали «наименьший сегмент сообщения, в котором сцеп­ление знаков таково, что их нельзя переводить раз­дельно».

Л.С.Бархударов, исходя из того, что под единицей перевода понимается единица в исходном тексте, которой может быть подыскано соответ­ствие в тексте перевода, но составные части кото­рой по отдельности не имеют соответствий в тексте перевода, считал, что в качестве такой единицы мо­жет выступать единица любого языкового уровня. Другими словами, перевод может осуществляться на уровне фонем или графем (например, английс­кая фамилия Heath переводится как Xum, a фами­лия Lincoln — как Линкольн с использованием транскрипции в первом случае и транслитерации во втором), на уровне морфем (backbencher — заднескамеечник), на уровне слов (Не came home — Он пришел домой), на уровне словосочетаний (to come to the wrong shop — Обратиться не по адресу), на уровне предложений (Many happy returns of the day — Поздравляю с днем рождения) и на уровне тек­ста (например, поэтического)395.

С подобным подхо­дом к выделению единицы перевода не согласен А.Д. Швейцер, который указывает, что любая еди­ница — это, во-первых, постоянная величина, во-вторых, она образует тот или иной уровень языка, в-третьих, она позволяет как бы «измерить» одно­родные величины, представив их в виде линейной последовательности или совокупности определен­ных единиц. Между тем в определении A.C. Барху­дарова единица перевода предстает как перемен­ная величина; за единицу перевода принимаются варьирующие и неопределяемые в лингвистических терминах речевые отрезки исходного языка; кроме того, процесс перевода не удается представить как простое соединение единиц перевода.

В.Н.Комиссаров отмечает, что единица перево­да может определяться как минимальная единица текста, выступающая в процессе перевода в каче­стве самостоятельного объекта этого процесса. В.Н. Комиссаров исходит из того, что переводчик делит текст оригинала на какие-то отрезки и при­ступает к переводу очередного отрезка только пос­ле перевода предыдущего. Проблема заключается в определении величины таких отрезков. По мне­нию В.Н.Комиссарова, такие отрезки будут неоди­наковыми для разных языков и разных видов пере­вода. Для англо-русского письменного перевода минимальной единицей переводимого текста будет, как правило, одно предложение, а в некоторых слу­чаях — два предложения. Величина такой единицы определяется тем, что в ней содержится вся инфор­мация, необходимая для определения структуры соответствующего предложения в русском перево­де.

В синхронном переводе таким минимальным от­резком переводимого текста чаще всего является смысловая группа. Но и в этом случае предложение может оказаться единицей перевода.

Можно предложить и иной путь выделения еди­ницы перевода, ориентирующийся на единицы ПЯ. При таком подходе за единицу перевода принима­ется минимальный набор лексем или граммем ИЯ, который можно поставить в соответствие с некото­рой лексической или грамматической категорией ПЯ. При таком подходе система лексических и грам­матических категорий ПЯ как бы проецируется на язык оригинала. В результате в ИЯ выделяются со­вокупности разнородных единиц, и появление в ори­гинале любого члена такой совокупности сигнали­зирует о необходимости использовать в переводе определенную лексическую или грамматическую категорию ПЯ.

Как отмечает В.Н.Комиссаров, не­достатком такого подхода является,

во-первых, раз­нородный характер единиц, составляющих совокуп­ности, принимаемые за единицы перевода, а

во-вто­рых, подобные единицы являются, по сути, не единицами перевода, а соотносимыми единицами двух языковых систем.

Интерес представляет и другое направление, в рамках которого поиски единицы перевода осу­ществляются с ориентацией исключительно на план содержания оригинала. Единица перевода оп­ределяется как минимальная единица содержания текста оригинала, воспроизводимая в тексте пере­вода. То есть единицы перевода обнаруживаются среди элементарных смыслов различных уровней содержания оригинала.

Схожую по сути, хотя и не идентичную, точку зре­ния высказывает Л.А.Черняховская. Она катего­рически отказывается воспринимать в качестве единицы перевода какую-либо единицу языка или сегмент текста оригинала. В качестве примера неправомерности отрицаемого ею подхода она при­водит переводы стихотворения Э.По «Ворон», в ко­тором английское словосочетание never more вы­полняет звукоподражательную функцию. Соответ­ственно, переводчики поставили своей целью воспроизвести эту функцию в переводе. М.Зенке­вич использовал транслитерацию «невермор» («каркнул ворон: невермор!»), что расценивалось как перевод на уровне фонем; С.Хвостову удалось передать и смысловую, и звукоподражательную функции английского словосочетания («каркнул ворон: не вернуть!»).

Л.А.Черняховская заключает, что объектом перевода в данном случае была не фо­нема и не части речи, а определенные смысловые функции этого словосочетания. Просто так получи­лось, что аналогичную функцию в русском языке выполняет определенная фонема. «Если стоять на той точке зрения, — пишет Л.А.Черняховская, — что переводятся не знаки текста (на том или ином уровне языка), а заключенная в них информация, ко­торая содержится в тексте и эксплицитно (в знаках), и имплицируется ими, то попытки поиска языковых единиц перевода оказываются и вовсе нелепыми, так как одно слово оригинала может, как видно из при­веденного примера, содержать весьма разнородную информацию. И никогда не известно, удастся ли отыс­кать в языке перевода аналогичное слово, вмещаю­щее всю исходную информацию».

Л.А.Черняхов­ская предлагает иной подход к переводимому тек­сту — выделению в нем той информации, которая составляет его содержание (если одно слово исход­ного языка содержит массу разнообразной инфор­мации, эта же информация может быть представле­на и целым абзацем в языке перевода, особенно если хотя бы часть ее требует в ПЯ подробной эксплика­ции) . В соответствии с этим подходом Л.А.Черняховская утверждает, что объектом перевода должны быть не те или иные знаки языка, но качественно раз­нообразная эксплицитная и имплицитная информа­ция текста ИЯ. «Выделение в тексте ее качественно разнообразных составляющих, независимо от того, фонемой или абзацем они представлены, и даст нам пресловутые единицы перевода»410. И Л.А.Черняховская, исходя из собственной богатой практики переводчицы и преподавателя перевода, вполне резонно отмечает необходимость передачи в переводе информационных составляющих содержания оригинала (с учетом разграничения коммуникативно релевантной и нерелевантной ин­формации, добавим мы). Однако она не предлагает четких критериев выделения этих сегментов инфор­мации в тексте оригинала. Да и можно ли такие кри­терии разработать? А между тем в подобных рас­суждениях проскальзывает мысль о том, что опре­деление элементов содержания оригинала, квантов или сегментов информации, которые в дальнейшем будут рассматриваться в качестве объекта перево­да, осуществляется на основе знания переводчиком содержания всего текста оригинала. Более того, учет содержания всего текста оригинала необходим не только для того, чтобы выделить в этом содержа­нии определенные кванты информации, подлежа­щей передаче в переводе, но и для нахождения в ПЯ соответствий тем единицам ИЯ, которые в данном тексте являются носителями этой информации. Что дает нам возможность определить, в каком значе­нии использовано многозначное слово в данном тексте? Только знание контекста, часто контекста всего произведения. Слова могут использоваться в необычных для себя значениях, и определение этого значения возможно только с учетом смысла всего ! Переводимого текста.

А.Д.Швейцер приводит следующий пример: название английского фильма Room at the Top было сначала ошибочно переведе­но как «Мансарда». Впоследствии был дан исправленный вариант — «Путь в высшее общество», для чего потребовалось ознакомление со всем текстом сценария. Данный пример подтверждает пра­вильность утверждения, что для достижения адек­ватного перевода необходим учет содержания смысла — всего текста оригинала.

Рассмотрение текста во всей совокупности его содержательных и формальных признаков в каче­стве единицы перевода вполне соответствует фун­кционально-коммуникативному подходу к перево­ду. Согласно этому подходу, текст оригинала рас­сматривается как способ выразить средствами ИЯ коммуникативную интенцию отправителя и как средство произвести желаемое воздействие на по­лучателя этого текста. Ведь понятно, что коммуни­кативная интенция отправителя заключена во всем тексте и для ее уяснения необходим анализ всего текста оригинала. Точно также, создавая текст пе­ревода, мы не можем обеспечить желаемый комму­никативный эффект на получателя перевода, оста­новившись на полпути, то есть переведя текст не до конца или переведя лишь отдельные части либо сег­менты текста оригинала. Другими словами, успех межъязыковой коммуникации зависит от того, будут ли коммуникативно равноценны тексты оригинала и перевода в целом. Именно в обеспечении коммуни­кативной равноценности двух текстов и состоит за­дача перевода как вида языкового посредничества (вспомним определение перевода, предложенное В.Н.Комиссаровым). Тот же подход к переводу про­является и в других определениях, воспринимаемых сейчас как бесспорные.

Так, А.Д. Швейцер опреде­ляет перевод как «однонаправленный и двухфазный процесс межъязыковой и межкультурной коммуни­кации, при котором на основе подвергнутого целе­направленному («переводческому») анализу пер­вичного текста создается вторичный текст (мета-текст), заменяющий первичный в другой языковой и культурной среде; процесс, характеризуемый ус­тановкой на передачу коммуникативного эффек­та первичного текста , часто модифицируемой различиями между двумя языками, двумя культурами и двумя коммуникативными ситуациями.

Из вышеизложенного должно быть ясно, что рассмотрение единиц языковых уровней, либо сегментов оригинала, либо соотношений меж­ду единицами ИЯ и ПЯ в качестве единиц перевода не соответствует реальным задачам, решаемым в процессе перевода, основной из которых является создание текста, коммуникативно равноценного тексту оригинала. При этом следует иметь в виду, что восприятие текста в качестве единицы перево­да вовсе не означает вольного обращения с отдель­ными частями или единицами этого текста. В каких-то ситуациях воспроизведение коммуникативного эффекта, создаваемого текстом оригинала, предпо­лагает максимально полную (по возможности) передачу информации, заключенной в значениях от­дельных лексических единиц и синтаксических структур, а по сути — частое обращение к межъя­зыковым соответствиям (специальные виды пере­вода), но в других случаях та же самая задача зас­тавляет переводчика отказаться от использования межъязыковых соответствий и, следовательно, от передачи всех или большинства значений, заклю­ченных в единицах оригинала (художественный пе­ревод, отчасти газетно-публицистический перевод), выбор переводческой стратегии определяется самими особенностями данного акта межъязыковой коммуникации, особенностями переводимого текста, что лишний раз подтверждает утверждение о том, что единицей перевода в конечном счете является текст.

ЛЕКЦИЯ 18

ПЛАН(КОМИССАРОВ ЛЕКЦИЯ 9)

1. Виды переводческих трансформаций. Лексические, грамматические и лексико-грамматические трансформации.

2. Приемы транскрипции, транслитерации и калькирования

3. Смысловая конкретизация, генерализация и модуляция.

4. Дословный перевод, членение и объединение предложений при переводе, грамматические замены.

5. Антонимический перевод, описательный перевод и прием компенсации.

6. Причи­ны и условия применения отдельных приемов перевода.

7. Переводческие соответствия (Понятие переводческого соответствия. Принципы классификации соответствий. Межуровневые соответствия. Лексические, фразеологические и грамматические со­ответствия. Единичные и множественные соответствия).

8. Лингвистический и ситуа­тивный контексты и их роль в выяснении значения слова в тексте и выборе соответ­ствия при переводе.

1. Процесс перевода как преобразование (трансформация) текста оригинала в текст перевода. Виды переводческих трансформаций. Лексические, грамматические и лексико-грамматические трансформации.

Подобные переводческие трансформации могут рассматриваться как приемы перевода,

которые переводчик использует для преодоления типичных трудностей.

В зависимости от характера преобразований переводческие трансформации подразделяются на:

Лексические (трансформации, которые описывают формальные и содержательные отношения между словами и словосочетаниями в оригинале и переводе. Среди формальных преобразований основными приемами перевода являются

• переводческая транскрипция/

• транслитерация и

• переводческое калькирование)

грамматические (Среди них наиболее частыми приемами являются дословный перевод, членение предложений, объединение предложений и грамматические замены) и

лексико-грамматические (Антонимический перевод, описательный перевод и прием компенсации).

2. Приемы транскрипции, транслитерации и калькирования (КОМИССАРОВ ЛЕКЦИЯ 9

ПЛАН

1. Прием транскрипции

2. Прием транслитерации

3. прием калькирования

Лексические трансформации описывают формальные и содержательные отношения между словами и словосочетаниями в оригинале и переводе. Среди формальных преобразований основными приемами перевода являются

• переводческая транскрипция/

• транслитерация и

• переводческое калькирование.

Прием транскрипции означает, что в переводе воспроизводится звучание слова оригинала, в отличие

от транслитерации, передающей его графическую форму. Этот прием широко применяется при переводе собственных имен, географических названий, названий фирм, печатных изданий, многих терминов и т.п. В современной переводческой практике, в основном, используется транскрипция, и многие наименования, которые в прошлом транслитерировались, теперь транскрибируются. Великий английский драматург был сначала известен в России как Шакеспеаре и лишь потом стал Шекспиром. Знаменитый английский физик был Невтоном, потом Нью'тоном, а теперь все чаще именуется 'Ньютоном. Транскрибируются и некоторые названия, которые прежде переводились. Так, на карте США был раньше Город Соленого Озера, ставший теперь Солт-лейк-сити.

В ряде случаев транскрипция носит условный характер, так как у звуков языка оригинала нет приблизительно соответствующих им звуков и букв в языке перевода. Английские звонкий и глухой звуки, передаваемые на письме сочетанием «th», воспроизводятся в русской транскрипции — звонкий как «д» или «з», а глухой как «т» или «с» (Warner Brothers = Уорнер Бразерз, Smith = Смит и пр.). Условное соотношение порой устанавливается и для звуков более или менее близких. Например, английское «w» транскрибируется русским «у», а немецкое «h» традиционно передается по-русски как «г». (В последнее время эта традиция начала нарушаться: если Helmut Kohl — это Гельмут Коль, то президент Herzog уже пишется Херцог, а многие прежние Гансы стали Хансами.)

Хотя в целом в переводческой практике преобладает транскрипция, можно отметить несколько типичных случаев отклонения от этого правила.

Прежде всего в транскрибируемых словах могут сохраняться элементы транслитерации. Так, в русских переводах сохраняется часто непроизносимое английское «г» и передающие один звук двойные согласные: Daily Worker = Дейли Уоркер, Bill Clinton = Билл Клинтон. Другим примером может служить преобладание графики над звучанием в передаче немецкого дифтонга «ei»: Leipzig = Лейпциг, Heine = Гейне. Нередко буквенный состав сохраняется, если в результате получается уже существующее слово. Так, названия ракет обычно транскрибируются по правилам: ракета «Hawk» = «Хок», a «Faulcon» = «Фолкон». Но американская ракета «Tomahawk» именуется по-русски не «Томахок», а «Томагавк», ракета «Hercules» — не «Херкьюлиз», а «Геркулес».

Особенно много отклонений от принципа транскрибирования связано с существованием традиционных наименований, которые уже прочно вошли в употребление. Это касается как географических названий, так и имен собственных. Столицу Франции мы называем не «Пари», как следовало бы (сравни название газеты «Пари суар»), а Парижем, а столицу Шотландии — не «Эдинбра», а Эдинбургом. Английское имя «Charles», естественно, транскрибируется как Чарлз — Чарлз Дарвин, Чарлз Диккенс и т.п. Но носивший такое же имя король, которому англичане отрубили голову, известен у нас как Карл I. Затем Карлом был назван и Charles II, а король Джеймс (James) превратился в Якова. Первого норманского короля Англии звали так же, как Шекспира, но мы его зовем Вильгельмом Завоевателем. Нескольких английских королей именовали Henry, но в России их зовут Генрихами. В Генрихов превратились и французские короли по имени Анри (Henri), а все восемнадцать французских царственных особ со столь распространенным именем Луи числятся у нас Людовиками. Понятно, что в подобных случаях переводчик не может транскрибировать такие имена «по правилам».

Несколько слов о приеме калькирования, который не требует особых разъяснений. Применяя этот прием, переводчик переводит составляющие элементы слова или словосочетания и затем объединяет переведенные части в единое целое: superpower = сверхдержава, International Monetary Fund = Международный валютный фонд. При этом в переводе может изменяться порядок следования компонентов: United Nations Organisation = Организация Объединенных Наций, first-strike weapon = оружие первого удара. Встречаются смешанные случаи, когда при калькировании одна часть слова переводится а другая — транскрибируется: petrodollars = нефтедоллары, miniskirt = мини-юбка.

3.Смысловая конкретизация, генерализация и модуляция.

ПЛАН (КОМИСАРОВ СТР. 168-169)

1. конкретизация

2. генерализация

3. модуляция

Следующую группу лексических трансформаций составляют лексико-семантические замены, применение которых связано с модификацией значений лексических единиц. К основным приемам этой группы относятся

• конкретизация,

• генерализация и

• модуляция.

Прием смысловой конкретизации заключается в том, что переводчик выбирает для перевода в оригинале слово с более конкретным значением в переводящем языке. В любом языке есть слова с более общим или с более конкретным значением, выражающие родовые или видовые понятия: слово «собака» называет больший класс объектов, чем слово «бульдог», «двигаться» охватывает все частные виды движения — ходить, бегать, летать и пр.

В то же время соотношение таких слов в разных языках и их употребительность часто не совпадают, что вызывает необходимость в преобразованиях при переводе. Применение приема конкретизации оказывается целесообразным в двух основных случаях.

Во-первых, в языке перевода слову с общим значением в оригинале могут соответствовать несколько слов с более частными значениями. При переводе английского слова «meal» на русский язык обычно приходится выбирать между более конкретными названиями приемов пищи (завтрак, обед, ужин и пр.). Аналогичным образом, переводя на английский язык русское «плавать», нужно будет выяснить, кто плавает и как плавает, чтобы сделать выбор между более конкретными глаголами «swim, sail, float, drift».

Во-вторых, использование в переводе таких же общих слов, как в оригинале, может оказаться неприемлемым для описываемой ситуации. В романе ЧДиккенса «Давид Копперфилд» есть такой эпизод. Мать мальчика Дэви, от лица которого ведется повествование, сидит одна в полутемной комнате, глубоко задумавшись. Внезапно в комнату с шумом врывается ее эксцентричная тетушка, испугав неожиданным появлением погруженную в раздумье женщину. И вот как это описывается в романе: «My mother had left her chair in agitation and gone behind it in the corner». Английские глаголы с общим значением «to leave» и «to go» не могут быть здесь переведены с помощью соответствующих русских глаголов «оставить» и «пойти». Неприемлемость перевода «Взволнованная матушка оставила свое кресло и пошла за него в угол» очевидна. В русском языке столь конкретная эмоциональная ситуация не описывается подобным образом. Обеспечить эквивалентность перевода можно путем конкретизации указанных глаголов:

«Взволнованная матушка вскочила со своего кресла и забилась в угол позади его».

Как видно из его названия, прием генерализации подразумевает замену единицы ИЯ, имеющей более узкое значение, единицей ПЯ с более широким значением. И здесь применение этого приема может быть вынужденным или факультативным. В первом случае в языке перевода отсутствует необходимое слово с конкретным значением. Так, различия между русскими «теща и свекровь» или «шурин и деверь» обобщаются в английских переводах едиными «mother-in-law» и «brother-in-law». Во втором случае переводчик предпочитает более общий вариант по стилистическим соображениям. В художественных произведениях на русском языке не принято, например, в отличие от английских точно указывать рост и вес персонажей, и обычное предложение «I saw a

man 6 feet 2 inches tall» в оригинале может быть заменено в русском переводе: «Я увидел высокого парня».

Модуляцией или смысловым развитием называется замена слова или словосочетания ИЯ единицей ПЯ, значение которой логически выводится из значения исходной единицы. Наиболее часто значения соотнесенных отрезков в оригинале и переводе оказываются при этом связанными причинно-следственными отношениями. И в этом случае отказ от «прямого» перевода может быть вынужденным или зависеть от выбора переводчика.

Вспомним пример из романа А.Кронина «Цитадель», где герой приезжает к месту своей новой работы, и его встречает кучер с двуколкой. Дальше мы читаем: «Manson... climbed into the gig behind a tall... horse». Контекстуальной замены здесь не избежать, поскольку по-русски нельзя сказать: «Он сел в телегу позади лошади» (как будто лошадь тоже сидела в телеге). Но ведь лошадь не просто находилась впереди коляски, следовательно: «Мэнсон... влез в... коляску, запряженную крупной... лошадью».

В следующем примере «прямой» перевод показался переводчику слишком громоздким, и он предпочел использовать прием модуляции. В романе Ч.Диккенса «Давид Копперфилд» рассказывается о школьнике, которого часто наказывали за различные провинности. Он быстро забывал про свои неприятности, и автор пишет:«Не would cheer up somehow, begin to laugh again, and draw skeletons all over his slate, before his eyes were dry» — «Он снова приободрялся, начинал смеяться и рисовал на своей грифельной доске разные фигурки, хотя глаза его еще были полны слез». Можно согласиться, что вариант «...прежде чем у него высыхали глаза» был бы менее удачным.

4.Дословный перевод, членение и объединение предложений при переводе, грамматические замены.

ПЛАН ( КОМИСАРОВ ТАМ ЖЕ)

1. Дословный перевод

2. членение предложений при переводе

3. объединение предложений при переводе

4. грамматические замены

Теперь познакомимся с некоторыми грамматическими трансформациями. Среди них наиболее частыми приемами являются

• дословный перевод,

• членение предложений,

• объединение предложений и

• грамматические замены.

Дословный перевод (нулевая трансформация) — это способ перевода, при котором синтаксическая структура ИЯ заменяется аналогичной структурой ПЯ, например: «Не was in London two years ago» — «Он был в Лондоне два года назад». Прием достаточно прост, но заслуживает упоминания по двум причинам.

Во-первых, потому, что следует подчеркнуть «легитимность» его применения: у начинающих переводчиков иногда обнаруживается стремление изменять синтаксическую структуру даже там, где лучшим выбором был бы дословный перевод.

Во-вторых, надо четко отличать этот прием от уже известного нам буквального перевода, который тоже передает оригинал «слово в слово», но при этом искажает его смысл или нарушает нормы языка перевода.

Прием членения предложения, как об этом говорит его название, заключается в том, что одно предложение оригинала делится на два-три предложения в переводе. Применение этого приема может быть вызвано семантическими или стилистическими причинами. Например, в английских газетах нередко встречаются краткие сообщения, состоящие из одного предложения, но содержащие большой объем информации типа: «Both engine crews leaped to safety from a collision between a parcels train and a freight train near Morris Cowley, Oxfordshire». В этом предложении содержится целый рассказ: сообщается и что произошло, и где произошло, и с кем произошло, и как спаслись участники происшествия. В русском переводе будет естественным разбить сообщение на две части и сначала сказать о самом событии, а уже потом о его последствиях, например: «Вблизи станции Моррис Коули в графстве Оксфордшир произошло столкновение почтового и товарного поездов. Члены обеих поездных бригад остались невредимы, спрыгнув на ходу с поезда».

А вот краткая метеосводка из английской газеты: «Mist covered a calm sea in the Straits of Dover yesterday». Можно перевести эту фразу дословно «Туман окутывал вчера спокойное море в проливе Па-де-Кале», но не слишком ли это поэтично для простой метеосводки? А вот как будет звучать перевод при использовании приема членения: «Вчера в проливе Па-де-Кале стоял туман. Море было спокойно».

Прием объединения предложений прямо противоположен предыдущему — двум или трем предложениям оригинала соответствует одно предложение в переводе. Применение этого приема может оказаться вынужденным вследствие недооформленности одного из переводимых предложений: «The marchers did not intend to go to Parliament. Nor to petition their MP's» — «Участники демонстрации не собирались ни идти к парламенту, ни подавать петицию своим депутатам». В других случаях переводчик может решить, что целесообразно, объединить предложения по стилистическим соображениям. Для научно-технических текстов на английском языке характерно преобладание простых предложений, что менее свойственно соответствующему русскому стилю, где очень широко используются сложные предложения. В связи с этим в англо-русских технических переводах двум или более простым предложениям оригинала соответствует одно сложное предложение в переводе, например: «This condition, however, changes at certain critical energies of the electrons. At these critical energies the gas atoms do absorb energy» — «Однако это условие нарушается при некоторых критических энергиях электронов, когда атомы газа поглощают энергию».

Во многих случаях переход от оригинала к переводу осуществляется с помощью различных грамматических замен, что подразумевает отказ от использования в переводе аналогичных грамматических форм. Замене может подвергаться

• грамматическая категория,

• часть речи,

• член предложения,

• предложение определенного типа.

Рассмотрим несколько примеров применения этого приема. Обычно в переводе категория числа сохраняется, то есть соотнесенные существительные в оригинале и в переводе употребляются в том же самом числе, за исключением случаев, когда форме единственного числа в одном языке соответствует форма множественного числа в другом (сравни «money» — «деньги», «outskirts» — «окраина» и т.п.). Но в определенных условиях замена формы числа может применяться как прием перевода и при наличии соответствующей формы по соображениям стиля или узуса: «They left the room with their heads held high» — «Они вышли из комнаты с высоко поднятой головой». Весьма распространенным видом грамматической замены при переводе является замена части речи.

Для англо-русских переводов наиболее характерны замены существительного глаголом («It is our hope that an agreement will be reached by Friday» — «Мы надеемся, что соглашение будет достигнуто к пятнице») и прилагательного существительным («Australian prosperity was followed by a slump» — «За экономическим процветанием Австралии последовал кризис»). Нередко также подобная замена применяется в отношении английских прилагательных в сравнительной степени со значением увеличения или уменьшения объема, размера или степени: «The stoppage which is in support of higher pay and shorter working hours, began on Monday» — «Забастовка в поддержку требований о повышении заработной платы и сокращении рабочего дня началась в понедельник».

Часто встречающиеся в англо-русских переводах замены части речи и типа предложения обусловлены, в частности, тем, что в английском языке чаще, чем в русском, подлежащее выполняет иные функции, нежели обозначение субъекта действия, например: «The crash killed 20 people » — «В результате аварии погибло 20 человек» (подлежащее заменено обстоятельством причины).

5.Антонимический перевод, описательный перевод и прием компенсации.

ПЛАН (КОМИСАРОВ там же)

1. Антонимический перевод

2. описательный перевод

3. прием компенсации

Особую группу переводческих трансформаций составляют приемы перевода, с помощью которых преобразуется и лексика, и синтаксические структуры оригинала. Наиболее распространенными лексико-грамматическими трансформациями являются

• прием антонимического перевода,

• прием описательного перевода и

• прием компенсации.

При антонимическом переводе замена утвердительной формы в оригинале на отрицательную форму в переводе или, наоборот, отрицательной на утвердительную сопровождается заменой лексической единицы ИЯ на единицу ПЯ с противоположным значением: «Nothing changed in my hometown» — «Все осталось прежним в моем родном городе». В англорусских переводах этот прием применяется особенно часто, когда в оригинале отрицательная частица употреблена со словом, имеющим отрицательный префикс, например: «She is not unworthy of your attention» — «Она вполне достойна вашего внимания». В русском языке форма отрицательной частицы «не» и основной отрицательной приставки совпадает, и их совместное употребление обычно оказывается неудобопроизносимым.

В рамках антонимического перевода единица ИЯ может заменяться не только прямо противоположной единицей ПЯ, но и другими словами и сочетаниями, выражающими противоположную мысль. Рассмотрим перевод следующего английского предложения: «The rail-road unions excluded negroes from their membership». Дословный перевод «Профсоюзы железнодорожников исключали негров из своих рядов» не вполне логичен: ведь, исключить человека из организации можно лишь тогда, если он является ее членом. Нельзя же предположить, что профсоюз принимал негра только для того, чтобы тут же его исключить. Но «исключать» — это значит «не включать» или, иначе говоря, «не принимать». Итак, «Профсоюзы железнодорожников не принимали негров в свои ряды».

Описательный перевод — это лексико-грамматическая трансформация, при которой лексическая единица ИЯ заменяется словосочетанием, раскрывающим ее значение: conservationist — сторонник охраны окружающей среды, whistle-stop speech — выступление кандидата в ходе предвыборной агитационной поездки. Недостаток описательного перевода заключается в его многословности. Поэтому наиболее успешно этот способ перевода применяется там, где можно обойтись сравнительно кратким объяснением. Так, a shuttle service — это организация челночных перевозок между какими-то пунктами, но в следующем переводе можно выразить эту мысль короче: «Car owners ran a shuttle service for parents visiting the children injured in the accident» — «Владельцы автомашин привозили и отвозили родителей, которые навещали своих детей, пострадавших во время аварии».

Последняя трансформация, которую мы упомянем, — это уже знакомый вам прием компенсации. Напомню вам, что компенсация — это способ перевода, при котором элементы смысла, утраченные при переводе, передаются в тексте перевода каким-либо иным средством, причем необязательно в том же самом месте текста, что и в оригинале. Так, в следующем примере нарушение языковой нормы в английском тексте, непередаваемое в переводе, компенсируется совсем иными нестандартными формами в русском языке: «You could tell he was very ashamed of his parents and all, because they said 'he don't' and 'she don't' and stuff like that» — «Было видно, что он стесняется своих родителей, потому что они говорили 'хочут' и 'хочете' и все в таком роде». Более подробно был рассматрен прием компенсации при описании пятого типа эквивалентности.

6.Причи­ны и условия применения отдельных приемов перевода.

ПЛАН

САМОСТ-НО

ЛЕКЦИЯ 19

ПЛАН (КОМИСАРОВ ЛЕКЦИЯ 10 СТР. 174-187)

1. Понятие переводческого соответствия. Принципы классификации соответствий

2. лексические соответствия

3. единичные и множественные лексические соответствия

4. Лингвистический контекст и ситуативный контекст

5. окказиональные соответствия

6. безэквивалентные единицы

7. Безэквивалентная лек­сика. Основные способы перевода безэквивалентных единиц.

8. фразеологические соответствия

9. особенностями семантики фразеологических единиц

10. прямое и переносное значение фразеологизмов

11. три типа соответствий образным фразеологическим единицам оригинала

12. фразеологическими сращениями

13. ПЕРЕВОД ИДИОМ (ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКИХ СРАЩЕНИЙ)

14. ПЕРЕВОД УСТОЙЧИВЫХ МЕТАФОРИЧЕСКИХ СОЧЕТАНИЙ (ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКИХ ЕДИНСТВ), В ТОМ ЧИСЛЕ ПОСЛОВИЦ И ПОГОВОРОК

15. грамматические соответствия

16. единичные и множественные грамматические соответствия

17. однотипные и разнотипные соответствия

18. безэквивалентные единицы грамматических соответствий

Мы уже отмечали, что для перевода, в целом, характерна не только смысловая, но и структурная близость к оригиналу. В большинстве случаев для каждого предложения оригинала можно обнаружить соответствующее предложение в тексте перевода. Более того, сопоставление переводов с их оригиналами показывает, что в процессе перевода значения определенных единиц ИЯ регулярно передаются с помощью одних и тех же единиц ПЯ. Это и не удивительно: языковые единицы обладают относительно устойчивым значением, что и предопределяет возможность того, что они могут регулярно заменять друг друга при переводе. Единица ПЯ, регулярно используемая для перевода данной единицы ИЯ, называется переводческим соответствием. «Регулярно» значит, что такая единица используется в качестве соответствия при переводе разных текстов разными переводчиками. Переводческие соответствия могут устанавливаться между единицами разного уровня языковой структуры. Так, при переводе английского «But he 'will go there» русским «Но он обязательно пойдет туда» усиление, выраженное в оригинале ударением на обычно безударном вспомогательном глаголе, передано в переводе лексическими средствами — словом «обязательно». Аналогичным образом могут существовать и лексико-грамматические

соответствия: «Не has read the book» — «Он уже прочитал эту книгу» (значение завершенности действия в оригинале выражено грамматическими, а в переводе — лексическими средствами).

Однако, как правило, переводческие соответствия устанавливаются между единицами одного и того же уровня. Поэтому различаются

• лексические,

• фразеологические и

• грамматические соответствия.

В основном, лексические соответствия могут быть единичными или множественными.

Единичное соответствие означает, что в большинстве случаев данная единица ИЯ переводится одной и той же единицей ПЯ. Такие соответствия существуют, главным образом, у терминов, собственных имен и различных названий. Это наиболее устойчивый способ перевода данной единицы. Так, House of Commons — это всегда «Палата общин», oxygen - «кислород», hydrogen - «водород», a Senator — всегда «сенатор». Могут быть случаи, когда единичные соответствия имеются только у некоторых значений многозначного слова, например, английское barrel — «бочка, бочонок, барабан» и пр. имеет такие соответствия в значении «часть огнестрельного оружия» (ствол) и «единица объема нефти» (баррель). Хранение единичных соответствий в памяти переводчика имеет большое практическое значение.

Во-первых, это дает ему возможность не тратить время на поиски эквивалента, что особенно важно при устном переводе.

Во-вторых, заранее известный перевод таких единиц позволяет быстро определить тематическую область текста, ориентирует мысль переводчика в нужном направлении.

Многие единицы ИЯ имеют множественные соответствия — несколько единиц ПЯ, регулярно используемых для передачи их значений. Например, trade-union — профсоюз или тред юнион, importance — важность, значение или значимость, flying — летающий, летный, летящий, летательный, летучий. Переводчик делает выбор между такими соответствиями на основе контекста — лингвистического или ситуативного.

Лингвистический контекст — это окружение слова в тексте. Различается узкий контекст в рамках предложения и широкий контекст — часть текста или весь текст в целом. Нередко выбор соответствия оказывается возможным уже из узкого контекста. Например, английский глагол to strike может переводиться как «бить, ударять, найти, натолкнуться, поражать, сражать, пускать корни, бастовать». Но уже при переводе сочетания «the striking trade-unions» контекст позволяет выбрать вариант «бастующие». В других случаях основания для выбора придется искать в широком контексте. Если в оригинале сказано, что кто-то «got up from his chair», то переводчику на русский язык нужно будет решать, идет ли речь о стуле или о кресле, а указание на это может обнаружиться совсем в другой части текста.

Под ситуативным контекстом понимается любая экстралингвистическая информация, позволяющая сделать выбор между соответствиями, сведения о времени, месте, обстоятельствах, фактах и т.п. Так, trade union в Англии будет переводиться «тредюнион», а в США — «профсоюз». Если речь идет о прошлых веках, то abolitionist — это «аболиционист» (то есть сторонник отмены рабства), а если о наших днях, то в переводе это будет «сторонник отмены смертной казни». Существование у единицы ИЯ одного или нескольких переводческих соответствий еще не означает, что эти соответствия будут обязательно использованы в переводе.

В ряде случаев условия употребления языковой единицы в контексте вынуждают переводчика отказаться от использования регулярного соответствия и найти вариант перевода, наиболее точно передающий значение этой единицы в данном контексте.

Такой нерегулярный, исключительный способ перевода называется окказиональным соответствием. Условия контекста могут побудить переводчика отказаться даже от применения единичного соответствия. Например название американского города New Haven регулярно передается на русский язык как «Нью-Хейвен». Но вот в романе Фицджеральда «Великий Гэтсби» встречается такое предложение: «I graduated from New Haven in 1915». Контекст ясно показывает, что название города употреблено здесь в переносном смысле вместо учебного заведения, находящегося в этом городе. Но по-русски нельзя «окончить Нью-Хейвен», хотя в некоторых случаях подобное переносное употребление вполне нормально, если название города связано с расположенным в нем университетом: можно окончить Оксфорд или Кембридж. С названием Нью-Хейвена у русского читателя такие ассоциации отсутствуют, и переводчик отказывается от регулярного соответствия: «Я окончил Йельский университет в 1915 году». Еще чаще контекст вынуждает переводчика отказываться от использования одного из множественных соответствий. Глагол «to deal» имеет несколько регулярных соответствий в русском языке: «обходиться, обращаться, поступать, вести себя». Но вот в книге «Во имя мира» А.Джонстон пишет: «History has dealt with Hitler; history will deal with all would-be Hitlers». Понятно, что автор имеет в виду, что история не просто обошлась с Гитлером, а обошлась с ним по заслугам, сурово. И в переводе читаем: «История покончила с Гитлером; история покончит со всеми будущими Гитлерами».

Нередко окказиональные соответствия используются в стилистических целях для воссоздания художественного эффекта оригинала. Английский автор пишет: «The mountain tops were hidden in a grey waste of sky», а переводчик переводит: «Вершины гор тонули в сером небе». Конечно, глагол to hide не означает «тонуть», но это окказиональное соответствие хорошо передает здесь беспредельность небесного свода (waste of sky).

Сопоставительный анализ обнаруживает и такие единицы ИЯ, для которых в ПЯ вообще нет регулярных соответствий. Наличие подобных безэквивалентных единиц не означает, однако, что их значения не могут быть переданы в переводе. Переводческая практика выработала ряд способов создания окказиональных соответствий для этой цели. Остановимся кратко на некоторых из них.

1. Соответствия-заимствования, воспроизводящие в ПЯ форму иноязычного слова: tribalism — трайбализм, know-how — ноу-хау, chip — чип.

2. Соответствия-кальки, воспроизводящие морфемный состав слова или составные части словосочетания: backbencher — заднескамеечник, brain drain — утечка мозгов, work-to-rule — работа (строго) по правилам.

3. Соответствия-аналоги, создаваемые путем использования единиц ПЯ, не вполне соответствующих по значению исходным единицам, но способных их заменить в конкретном случае.

Для перевода английского drugstore можно использовать русское «аптека», хотя это не одно и то же, поскольку в drugstore продаются не только лекарства, но и продукты, газеты, хозяйственные товары и пр. Afternoon — это не «вечер», но если участники конференции проводят в день два заседания — morning session и afternoon session, то второе в переводе можно назвать «вечерним».

4. Соответствия — лексические замены, создаваемые с помощью одного из видов переводческих трансформаций, о которых шла речь в предыдущей лекции. Так, при переводе на русский язык английского exposure, не имеющего прямого соответствия, например, в предложении «Не died of exposure» в зависимости от широкого контекста могут быть использованы трансформации конкретизации или модуляции: «Он умер от простуды», «Он замерз в снегах», «Он погиб от солнечного удара» и т.п.

5. При невозможности создать окказиональное соответствие указанными выше способами для передачи значения безэквивалентного слова используется описание, раскрывающее это значение при помощи развернутого словосочетания: landslide —

победа на выборах подавляющим большинством голосов, brinkmanship — искусство проведения политики на грани войны, coroner — следователь, проводящий дознание в случае насильственной или скоропостижной смерти.

Таким образом, значения безэквивалентных слов в конкретных контекстах передаются столь же успешно, как и значения слов, имеющих единичные или множественные соответствия.

7.БЕЗЭКВИВАЛЕНТНАЯ ЛЕКСИКА И ЛОЖНЫЕ ЭКВИВАЛЕНТЫ

ПЛАН

1. Об явлении безэквивалентности в целом

2. Вклад Тредиаковского

3. Вклад H. M. Карамзина

4. Современное состояние перевода безэквивалентной лексики

5. Опора при подыскании (или создании) соответствия для нового термина

6. Методика Э. Ф. Скороходько

7. Передача смысла многозначного слова подлинника

8. Ложные друзья переводчиков

Полная невозможность найти какое бы то ни было соответст­вие слову подлинника, явление безэквивалентности в чистом виде, встречается относительно редко. Она возникает, главным обра­зом, тогда, когда слово оригинала обозначает чисто местное яв­ление, которому нет соответствия в быту и в понятиях другого народа. Этот случай подробно рассматривается ниже, в связи с во­просом о передаче слов, обозначающих национально-специфиче­ские реалии. Что же касается слов, обозначающих общераспространенные вещи, действия, поступки, чувства, переживания и т. п., то невозможность или трудность их передачи может быть иллюст­рирована относительно редкими примерами.

Научные термины, обозначающие в определенном языке абст­рактные — философские, политические, эстетические и т. п. - по­нятия, иногда не имеют еще соответствия в другом языке. Исто­рия языков, в частности, и русского языка XVIII - начала XIX века, дает целый ряд примеров того, как напряженно шли поиски нуж­ного соответствия термину, - иногда путем заимствования иноя­зычного корня, иногда путем словотворчества, а иногда путем приблизительного перевода более или менее близким по смыслу уже существующим словом.

Насколько трудны бывали эти поиски, показывает опыт Тредиаковского как одного из выдающихся переводчиков своего вре­мени. Тредиаковский предложил в своих трудах - и переводных и оригинальных - немало конкретных соответствий иностранным словам, но соответствия эти весьма далеки от той формы, в кото­рой их значение выражается по-русски теперь. Среди переводов отдельных слов встречаются у него и неологизмы: «безмёстие» (для французского absurdité - абсурд), «недействие» (для inertie -инерция), «назнаменование» (для emblème - эмблема) и уже имев­шиеся слова, близко передающие смысл французских, например, «нрав» (для caractère - характер), «образ» (для forme - форма). Здесь и русские слова, лишь приблизительно воспроизводящие значение в соответствующем контексте, например, «всенародный» (для épidémique — эпидемический), «внезапный» (для panique -панический), «учение» (для érudition - эрудиция), и, наконец, боль­шое количество словосочетаний, которые описательно, в распрост­раненной, иногда образной и часто неточной форме передают содержание слова, например, «предверженная вещь» (для objet -объект), «сила капелек» (для essence — эссенция), «жар исступле­ния» (для enthousiasme - энтузиазм), «телесное мановение» (для geste - жест), «урочный округ» (для période - период, в примене­нии к астрономии) и т. п.

Позднее, в XIX веке, для H. M. Карамзина и писателей его кру­га существенный вопрос представляла передача некоторых фран­цузских политических и экономических терминов, причем часть предложенных или одобренных Карамзиным переводов вошла в русский язык, а часть отпала, Он писал, например, П. А. Вязем­скому 8 апреля 1818 г.:

«Перевод ваш... читал я с живейшим участием: он хорош... Libéralité при­надлежит к неологизму нашего времени; я не мастер переводить такие сло­ва. Знаю свободу; из нее можно сделать свободность, если угодно. Libéral в нынешнем смысле свободный, а „законно-свободный" есть прибавок».

Целый ряд иностранных слов воз­буждал неуверенность в возможности точной их передачи, они казались трудно переводимыми. В дальнейшем эти слова нашли себе постоянные соответствия (часто не имеющие ничего общего с теми, какие им были подысканы первоначально). Таким образом, понятие о трудности передачи того или иного отдельного терми­на оказывается относительным, условным.

В настоящее время в русском языке есть целый ряд научных терминов (в частности, философских и общественно-политиче­ских), еще не имеющих определенного лексического соответствия в других языках. Таковы термины «закономерность», «идейность», «партийность», которые вызывают трудности при переводе на некоторые западноевропейские языки и требуют расширительно-описательного перевода в применении к контексту.

Отсутствие точных и постоянных лексических соответствий тому или иному термину отнюдь не означает

1) ни невозможно­сти передать его смысл в контексте (хотя бы и описательно и не одним словом, а несколькими),

2) ни его непереводимости в буду­щем. История каждого языка свидетельствует о постоянных из­менениях словарного состава в связи с постоянными изменениями в жизни общества, с развитием производства, культуры, науки.

Вместе с обогащением и расширением словаря увеличивают­ся и возможности перевода. Из истории языка известно и о том, как многие иностранные слова, первоначально представлявшиеся труднопереводимыми, впоследствии были переведены, нашли определенное соответствие, и переводчик, сталкиваясь с такими словами в подлиннике, уже ничего не должен ни искать, ни зано­во создавать, а пользуется готовыми средствами передачи.

Но в практике любого вида перевода постоянно возникает не­обходимость передавать новые слова или новые значения уже су­ществующих слов, не отраженные в словарях и требующие по­дыскания соответствия, которое в дальнейшем может приобрести постоянный характер.

Опорой при подыскании (или создании) соответствия для нового термина служит

1) содер­жание контекста, наталкивающее на выбор нужного слова или сочетания слов и исключающее использование неподходящих данных словаря и

2) аналогия с параллельными случаями (на них могут указывать словообразовательные элементы языка, например суффиксы).

Много убедительных примеров расшифровки и передачи анг­лийских технических терминов (из области авиации и кибернети­ки) дает Э. Ф. Скороходько, предлагая и «методику определения значения неизвестных терминов», основанную на анализе язы­ковых данных текста и их логической обработке, и заключая свою книгу главой о «построении русских эквивалентов английских терминов». В результате используемой им процедуры структур­но-смыслового анализа текста и подыскания соответствий новый (к моменту написания книги) английский термин "bow-loader" в со­ставе предложения 'The bow-loader can fly 24 tons of cargo, 103 men" переводится, например, как «транспортный самолет с грузовой дверью, расположенной спереди».

В отличие от научных и общественно-политических терминов, возможности перевода которых могут расширяться с течением времени, слова, обозначающие наиболее обычные предметы и име­ющие лишь неполное словарное соответствие в другом языке, уже не находят, как правило, новых средств передачи. К таким словам относятся, например, французские „main" и „bras", испанские „mano" и „brazo", или немецкие „Hand" и „Arm", английское „hand" и „arm", обозначающие разные части одной и той же конечности челове­ческого тела и переводимые по-русски без дифференциации одним и тем же словом — «рука». Аналогично - соотношение немецких слов „Fuß" и „Bein"; английских "foot" и "leg"; французских „pied" и ,jambe", с одной стороны, и русского «нога», с другой. Или соотно­шение русских слов «голова» и «темя», с одной стороны, и француз­ского „tête", с другой, русских слов «труд» и «работа», с одной сторо­ны, и немецкого „Arbeit", с другой. Говорить о «непереводимости», однако, не приходится и здесь. Несмотря на более общий, недиф­ференцированный характер соответствия, значение слова в перево­де конкретизируется уже благодаря узкому контексту — ближайшему его окружению. Так, например, когда немецкие слова, обозначаю­щие различные части все той же руки, употреблены в каком-либо специальном, например, медицинском, тексте, требующем при пе­реводе полного уточнения значений, то к услугам переводчика оказываются терминологические, еще более дифференцирующие средства передачи: для „Hand" такие, как «кисть», для „Arm" - «лок­тевой сустав» (ср. немецкое „Unterarm"), «предплечье» (ср. „Ober­arm"). При передаче русского слова «темя» на французский язык в специально-медицинском тексте должен был бы быть использован термин «sinciput», который при переводе художественной литерату­ры, при воспроизведении речи с бытовой окраской (ср. в «Горе от ума»: «Он об землю - и прямо в темя») был бы, напротив, совершен­но неуместен. Таким образом, вопрос о переводимости того или иного слова, являющегося одновременно и обиходно-бытовым и спе­циально-терминологическим, для своего решения требует учета ре­альных условий контекста и функционального стиля речи.

Наряду с тем случаем, когда лексические средства языка пере­вода в отношении какого-либо отдельного слова подлинника яв­ляются ограниченными (как при передаче немецких слов „Hand" и „Arm", французских „main" и „bras" и т. д. на русском языке, где их значения выражаются одним и тем же словом), чрезвычайно распространен случай противоположный, а именно, когда пере­дается смысл многозначного слова подлинника.

Одно и то же многозначное слово подлинника, будучи упот­реблено в разных контекстах, хотя бы даже и близких, делает не­обходимым в переводе выбор разных слов, соответствующих раз­ным его значениям. Так, например, английское "estate" в одном сочетании может означать «состояние», «материальные средства», в другом - «имение», «поместье», причем эти частные значения объединяются одним более общим значением «имущество». Фран­цузское слово „maître" в отдельных конкретных случаях значит и «учитель», и «хозяин», и «господин», и «мастер». Эти разные зна­чения одной и той же лексической единицы обычно достаточно легко выявляются в контексте. Все же при выборе нужного вари­анта в переводе каждое из этих значений, нередко обнаруживая еще новые, более тонкие оттенки, может требовать дополнитель­ной конкретизации применительно к содержанию подлинника – в связи с более широким контекстом.

Наряду с отсутствием однозначного соответствия следует ука­зать и на ложные эквиваленты словам другого языка. Последние называют еще «ложными друзьями переводчиков».

Ложный эквивалент - слово, полностью или частично совпа­дающее (или близкое к нему) по звуковой или графической фор­ме с иноязычным словом при наличии полной этимологической общности между ними, но имеющее другое значение (или другие значения) при известной смысловой близости (отнесенности к одной общей сфере применения). Последнее обстоятельство как раз и обусловливает частую возможность ошибок. Французское ignorer - «не знать» и русское «игнорировать» - «сознательно не обращать внимание на что-либо», «не желать знать что-либо»; английское pathos- «тра­гизм», «щемящая грусть», «печаль», «чувство»^ «что-то грустно-трогательное» и русское «пафос» - «страстное воодушевление», «эмоциональный подъем»; английское regular — «точный», «рав­номерный», «правильный», «верный», «истинный», «справедли­вый», «соответствующий», «настоящий» (и ряд других значений) и русское «регулярный», употребляемое только в первых трех из указанных значений.

Ложные эквиваленты или «ложные друзья переводчика» не представляют какой-либо принципиальной проблемы или особой трудности перевода,, но о них надо упомянуть,

во-первых, ввиду неточностей, имеющихся в общих двуязычных словарях,

а во-вто­рых, ввиду возможности таких случаев, когда применение лож­ного эквивалента в конкретном контексте не вызывает самооче­видных противоречий, обманчиво уживается в нем.

Количество «ложных друзей переводчика» в современных ли­тературных языках, постоянно вступающих, в контакты с другими языками, велико, и это вызвало в современной лексикографии не­обходимость создать новый вид словаря - «словарь ложных дру­зей переводчика». В отечественной лексикографии он представ­лен такими книгами как «Англо-русский и русско-английский словарь „ложных друзей переводчика"» под ред. В. В. Акуленко (М., 1969), как «Немецко-русский и русско-немецкий словарь ложных друзей переводчика"», составленный К. Г. М. Готлибом (М., 1972), работой Муравьева В. A. «Sous-amis или „ложные дру­зья" переводчика» (М., 1969). Каждая статья в этих словарях де­лится на две части - иноязычно-русскую и русско-иноязычную, в которых заглавные слова связаны взаимосоответствием графичес­кой, отчасти и фонетической формы и этимологической общнос­тью, но различаются по ряду значений и особенно - по оттенкам употребления. Два примера (с пропуском части текста - помет и иллюстративного материала) из «Англо-русского и русско-англий­ского словаря „ложных друзей переводчика"»:

ACCURACY - АККУРАТНОСТЬ

accuracy 1. точность, правильность; available ~ достижимая точность; the ~ of a theory правильность теории; the highest degree of - высшая степень точности... 2. (о стрельбе) меткость.

аккуратность... 1. систематичность, регулярность, regularity; в уплате квартирной платы regularity in paying rent; 2. пунктуальность, точность (в от­ношении времени) punctuality; 3. (о качестве работы, исполнения чего-л.) тщательность, точность carefulness, thoroughness; 4. (о внешнем облике че­ловека, а также о внешнем виде жилища, одежды и т. п.) опрятность, чисто­плотность; порядок, чистота orderliness, tidiness, neatness...

OCCUPANT - ОККУПАНТ

occupant 1. житель, жилец, обитатель; 2. временный владелец, лицо, (вре­менно) занимающее какое-л. место; 3. арендатор... 4. лицо, занимающее какую-л. должность; 5. представитель оккупационных войск; ср. оккупант, за­хватчик, участник оккупации.

Как явствует из примеров, соотношение частей здесь далеко от зеркального соответствия, и значения, не помеченные в слова­ре знаком (звездочкой), оказываются в меньшинстве по сравне­нию с теми, которые в другом языке отвечают значению слова, не имеющему с «ложным другом» никакого внешнего сходства.

Фразеологические соответствия

Большой практический интерес представляет изучение фразеологических соответствий. Вспомним, что фразеологическими единицами или фразеологизмами обычно называют образные устойчивые словосочетания, к числу которых относятся такие важные выразительные средства языка, как идиомы, пословицы, поговорки и другие словосочетания, обладающие переносным значением. Фразеологизмам принадлежит особая роль в вербальной коммуникации, они не просто передают определенную информацию, но и оказывают воздействие на чувства и воображение рецептора. Многие авторы и ораторы специально насыщают свои тексты такими средствами, чтобы создать желаемый эффект. Понятно, что и в переводе желательно сохранить этот эффект, и надлежащее воспроизведение фразеологизмов составляет одну из важных задач переводчика.

Перевод фразеологических единиц связан со значительными трудностями, поэтому особенно важно, чтобы переводчик хорошо знал основные типы фразеологических соответствий и способы их применения. Но прежде всего отметим, что ошибки при переводе фразеологизмов могут возникать уже в связи с тем, что переводчик не распознает фразеологическую единицу и пытается перевести ее как свободное сочетание слов. Так, в переводе романа Гринвуда «Отряд выступает» нам сообщается, что герой романа вышел из «своего коричневого кабинета» что не может не вызвать удивления, так как до этого он находился во дворе. Переводчик был явно не знаком с английским фразеологизмом «to be in a brown study», то есть «глубоко задуматься», и не понял, что употребленное в тексте выражение «to come out of the brown study» означает «очнуться от глубокого раздумья». Известен анекдотический случай, когда Н.С.Хрущев в одной из своих речей пообещал показать империалистам «Кузькину мать» и в английских газетах сообщили, что он грозит показать им «the mother of Kuzma». Тогда шутили, что ЦРУ немало потрудилось, пытаясь отыскать эту грозную русскую маму.

Характер и способы применения фразеологических соответствий во многом определяются особенностями семантики фразеологических единиц. Семантика таких единиц представляет собой сложный информативный комплекс, имеющий как предметно-логические, так и коннотативные компоненты. Наиболее важными из них с точки зрения выбора соответствия в ПЯ являются следующие:

1) переносный или образный компонент значения фразеологизма;

2) прямой или предметный компонент значения фразеологизма, составляющий основу образа, «образный стержень»;

3) эмоциональный компонент значения фразеологизма;

4) стилистический компонент значения фразеологизма;

5) национально-этнический компонент значения фразеологизма. Нередко каждый компонент называют значением фразеологической единицы.

Переносное значение фразеологизма является основным, и оно должно обязательно воспроизводиться в переводе. Когда мы говорим по-русски «Не выноси сор из избы», мы имеем в виду, что не следует делать свои личные или семейные обстоятельства достоянием широкой общественности. Такое же переносное значение имеет и английский фразеологизм «Don't wash dirty linen in public», хотя в нем говорится не о соре и избе, а о стирке грязного белья. Очевидно, что переносное значение присуще фразеологизму в целом и не сводится к сумме значений составляющих его слов.

Прямое значение фразеологизма служит основой для создания образа и соотносит этот образ с какой-либо сферой жизни человека. Так, английский фразеологизм «Make hay while the sun shines» имеет явно сельскохозяйственное происхождение, а его русское

соответствие «Куй железо, пока горячо» связано с кузнечным производством. Прямое значение фразеологической единицы обычно отступает на задний план и не играет роли в коммуникации, так как говорящий употребляет такую единицу, имея прежде всего в виду ее переносное значение. Однако, как мы увидим дальше, характер прямого значения оказывает влияние на выбор соответствия и должен учитываться переводчиком.

Многие фразеологизмы выражают определенное эмоциональное отношение к описываемому, одобряют его или осуждают, что-то рекомендуют или от чего-то предостерегают. «Одним ударом двух зайцев убить» — это желаемый успех (сравни английское «to kill two birds with one stone»), а «попасть пальцем в небо» («to find a mare's nest») — это явная неудача. «Играть с огнем» (to play with fire) — опасно, а «ложка дегтя в бочке мёда» (a fly in the ointment) всё испортит.

Фразеологическая единица может принадлежать к различным стилям речи. Есть фразеологизмы

• поэтические,

• литературно-книжные, а есть

• разговорные,

• просторечные,

• вульгарные.

С одной стороны, to pass the Rubicon («перейти Рубикон») и to show one's true colours («показать свое истинное лицо»), а с другой — the fish begins to stink from the head («рыба гниет с головы») и good riddance from bad rubbish («баба с воза, кобыле легче»). Изменение эмоционально-стилистической характеристики фразеологизма, как правило, делает перевод неадекватным.

Большинство фразеологизмов — это идиоматические выражения, характерные для определенного языка. Но среди них есть единицы, чья национальная принадлежность указана особенно четко благодаря тому, что в их состав входят слова, обозначающие предметы и явления национальной культуры. Английский фразеологизм «to get up on the wrong side of the bed» не мог возникнуть в России — стране с холодной зимой, где в отличие от англичан кровати не ставили посреди комнаты и встать не с той стороны кровати было бы просто невозможно. Русские говорят «встать не с той (или с левой) ноги». Но в самом английском фразеологизме нет ничего сугубо национального: ведь, кровати есть и в других странах и у них также есть две стороны. Иначе обстоит дело с английской поговоркой «Не will not set the Thames on fire» (сравните «он пороха не выдумает»). Здесь уже само упоминание Темзы безошибочно указывает на национальную принадлежность фразеологизма.

Все эти особенности семантической структуры фразеологизмов оказывают влияние на выбор соответствий при их переводе. Характеризуя каждый тип таких соответствий, мы будем указывать условия его использования в переводческой практике.

Существуют три типа соответствий образным фразеологическим единицам оригинала.

Первый тип соответствий обычно именуют фразеологическими эквивалентами. При использовании таких соответствий сохраняется весь комплекс значений переводимой единицы. В этом случае в ПЯ имеется образный фразеологизм, совпадающий по всем параметрам с фразеологической единицей оригинала, например: «Strike the iron while it is hot» — «Куй железо, пока горячо». Использование такого соответствия позволяет наиболее полно воспроизвести иноязычный фразеологизм, и переводчик прежде всего пытается его отыскать. Однако при этом необходимо учитывать два обстоятельства, ограничивающих возможность применения первого вида фразеологических соответствий.

Во-первых, фразеологических эквивалентов сравнительно немного. Чаще всего они обнаруживаются у так называемых интернациональных фразеологизмов, заимствованных обоими языками из какого-нибудь третьего языка, главным образом, латинского или греческого: the heel of Achilles — Ахиллесова пята, the sword of Damocles — Дамоклов меч и т.п. Эквивалентные единицы могут быть заимствованы и в более поздний период. Так, и английский, и русский языки заимствовали из французского языка пословицу «Le jeu ne vaut pas la chandelle» — The game is not worth the candle; Игра не стоит свеч.

Во-вторых, при заимствовании обоими языками одного и того же фразеологизма его значение в одном из них может видоизмениться, и в результате эти фразеологизмы окажутся «ложными друзьями переводчика» — сходными по форме, но разными по содержанию. Например, английское «to lead by the nose» и русское «водить за нос» по форме совпадают, но английский фразеологизм означает «полностью подчинить, командовать», а русский — «обманывать».

Аналогичным образом, «to throw dust in the eyes» означает «обманывать», а «пускать пыль в глаза» — «хвастаться, важничать». Расхождение между соответствующими фразеологизмами может быть связано с коннотативными компонентами их семантики.

Так, английский фразеологизм «to save one's skin» соответствует русскому «спасти свою шкуру», когда он употребляется в отрицательном смысле. Но этот же фразеологизм может иметь положительную коннотацию, и тогда такой перевод окажется неправильным. Сравните «Betty saved Tim's skin by typing his report for him» —«Бетти выручила (спасла от неприятностей) Тима, напечатав за него доклад».

Второй тип фразеологических соответствий представляют так называемые фразеологические аналоги. Когда переводчику не удается найти фразеологический эквивалент, он смотрит, нет ли в ПЯ фразеологизма с таким же переносным значением, хотя и основанном на ином образе: «to turn back the clock» — «повернуть вспять колесо истории», «A bird in the hand is worth two in the bush» — «Лучше синицу в руки, чем журавля в небе» и т.п. Использование соответствия этого типа обеспечивает достаточно высокую степень эквивалентности. Однако и здесь существуют некоторые ограничения.

Во-первых, нужно убедиться, что при этом сохраняются эмоциональное и стилистическое значения фразеологизма. Английское «Jack of all trades» и русское «мастер на все руки» оба относятся к человеку, который может заниматься самыми разными делами. Однако русский идиом не является фразеологическим аналогом английскому, поскольку у них не совпадают эмоциональные значения. По-русски это, действительно, мастер, умелец в положительном смысле, а по-английски это — master of none, то есть неумеха, портящий все, за что берется. Аналогичным образом, русский фразеологизм «черного кобеля не отмоешь добела», принадлежащий к разговорному стилю, нельзя использовать для перевода английского литературного идиома Can the leopard change his spots?

Во-вторых, этот способ перевода неприменим в тех случаях, когда в переводящем языке фразеологизм обладает ярко выраженной национальной окраской. Как правило, перевод передает то, что, как предполагается, сказано иностранным автором оригинала, и было бы странно, если в переводе, скажем, английский лорд заявлял, что не следует «ездить в Тулу со своим самоваром».

Третий тип фразеологических соответствий создается путем калькирования иноязычной образной единицы: «People who live in glass houses should not throw stones» — «Люди, живущие в стеклянных домах, не должны бросать камни». Соответствия кальки обладают определенными достоинствами и достаточно широко используются в переводческой практике.

Во-первых, они позволяют сохранить образный строй оригинала, что особенно важно в художественном переводе.

Во-вторых, они дают возможность преодолеть трудности, которые возникают, когда в оригинале образ обыгрывается для создания развернутой метафоры. Так, английский фразеологизм «It is raining cats and dogs» обычно переводится «Дождь льет как из ведра», но когда автор пишет «It was raining cats and dogs and a little puppy got on my page», переводчик может предпочесть кальку, чтобы можно было обыграть тот же образ (возможно, с поясняющими дополнениями типа «как говорится», как «говорят англичане» и т.п.), например: «Был такой дождь, будто, как говорят англичане, с неба сыпались кошки и собаки, и один маленький щенок упал мне на страницу».

Эти преимущества фразеологической кальки побуждают порой переводчика использовать такой способ перевода даже при наличии эквивалента или аналога. У русской пословицы «Соловья баснями не кормят» есть английский фразеологический аналог «Fine words butter no parsnip», но переводчики нередко предпочитают кальку «Nightingales are not fed on fairy-tales». Создавая соответствие-кальку, переводчик должен быть уверен, что образ в исходной единице достаточно «прозрачен» (мотивирован) и его воспроизведение в переводе позволит рецептору перевода понять передаваемое переносное значение. Нетрудно понять, например, калькированный фразеологизм «Он недостоин и воду таскать для нее» (Не is not fit to carry water for her), а иноязычное происхождение кальки «ставить телегу впереди лошади» (to put the cart before the horse) вообще не ощущается, настолько ясно осознается, что это значит нарушить правильную последовательность действий. При отсутствии подобной мотивированности калькирование фразеологизма становится невозможным.

Это чаще всего происходит, когда переводчик имеет дело с так называемыми фразеологическими сращениями, калькирование которых сделает перевод бессмысленным. Хотя происхождение таких фразеологических единиц может быть обычно обнаружено путем специальных исследований, оно, как правило, мало известно самим рецепторам оригинала, и их переносное значение не выводится из самого образа. Далеко не все русские, употребляющие выражение «ни зги не видно», знают, что такое «зга». Понятно, что английская калька «You cannot see a zga» будет лишена всякого смысла, даже если объяснить, что зга — это колокольчик на дуге лошади. Мы знаем, что «бить баклуши» значит «бездельничать», но калька «to beat baklushas» будет абсолютно бессмысленной. В английском языке существует фразеологизм «to mind one's P's and Q's», означающий «соблюдать осторожность, держать ухо востро». Многие англичане не знают, откуда у него такое значение, хотя имеется ряд предположений о его происхождении. По одной из них, когда-то в английских пивных висела доска, на которой отмечалось количество пинт (pints) и кварт (quarts), выпитых посетителем. И тому рекомендовалось обращать внимание на эту запись, то ли, чтобы его не обманули, то ли, чтобы не «перебрать». Понятно, что в любом случае этот фразеологизм не будет скалькирован в русском переводе.

Калькирование образа широко используется для передачи национально-этнического значения исходного фразеологизма «to carry coals to Newcastle» — «возить уголь в Ньюкастл». Но и в этих случаях переводчику приходится заботиться о том, чтобы образ был понятен рецептору перевода (а для этого необходимо, например, знать, что Ньюкастл — это центр угледобычи в Англии), и при необходимости обеспечивать полноценность понимания с помощью соответствующих сносок и примечаний.

Еще одна забота переводчика при создании фразеологической кальки заключается в том, чтобы придать ей подходящую форму крылатой фразы. Для этого иногда целесообразно приблизить кальку к уже имеющемуся образцу. Так, для перевода английской пословицы «Rome was not built in a day» не может быть использован русский фразеологизм с таким же переносным значением — «Не сразу Москва строилась» — из-за его национальной окраски. Можно дать точную кальку «Рим не был построен за один день», но еще лучше приблизить ее к русской пословице «Не сразу Рим строился».

В тех случаях, когда переводчику не удается воспользоваться ни одним из рассмотренных типов фразеологических соответствий, ему приходится довольствоваться передачей одного переносного значения фразеологизма. Английская идиома «to dine with Duke Humphrey» возникла по одной из версий в связи с тем, что нищие просили подаяние на паперти одной из лондонских церквей, где был похоронен некий герцог Гемфри. В русском языке у нее нет прямых соответствий, а калька «обедать с герцогом Гемфри» не дает представления о ее переносном значении. Придется удовлетвориться скромным «ходить голодным, остаться без обеда». Вот еще пример, связанный с английской юридической практикой. Выражение «to cut off with a shilling» связано с тем фактом, что если отец хочет лишить сына наследства, то он не может просто не упомянуть его в завещании, поскольку в этом случае завещание может быть оспорено. Поэтому он пишет «А сыну моему любезному завещаю один шиллинг», показывая, что он не забыл о сыне, а сколько он ему оставил, на то его родительская воля. В переводе это будет просто означать «лишить наследства». Мы рассмотрели основные типы лексических и фразеологических соответствий.

ПЕРЕВОД ИДИОМ (ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКИХ СРАЩЕНИЙ)

Как на один из признаков идиом нередко указывают на их «не­переводимость» или «непереводимость их в буквальном смысле». Указание это, однако, бьет мимо цели, поскольку «буквальный смысл», т. е. прямое, номинативное значение слов, входящих в со­став идиом, уже не воспринимается носителями языка - вследствие утраты либо мотивировки (ср. русское «как пить дать», «съесть собаку на чем-либо», английское "cat my dogs", французское „faire four"), либо даже реалии, выражаемой словом (как в русских «бить баклуши», «точить лясы»). Словарное значение отдельно взятых слов, уже полностью растворившееся в составе идиомы, не выделимое из него, может смущать, вводить в заблуждение только иностранца или человека, недостаточно знающего родной язык. Для переводчика язык оригинала большей частью является ино­странным (с родного на иностранный переводят относительно реже), и именно позицией иностранца, воспроизводящего прямой смысл компонентов идиомы, уже утративших его, объясняются буквалистские ляпсусы такого типа, как передача немецкого иди­оматического восклицания, выражающего удивление: „Du heiliger Bimbam!" русским «Святой Бимбам!» (что вовсе не имеет смыс­ла, причем субстантивированное немецкое звукоподражание пре­вращено в собственное имя несуществующего «святого») или дру­гой немецкий идиомы „Haare auf Zähnen haben" (со значением «быть острым на язык, зубастым, не лезть за словом в карман») русским сочетанием «иметь волосы на зубах», лишенным какого бы то нн было переносного смысла. В подавляющем большинстве случаев, даже и в преде­лах узкого контекста перевода, сразу выявляется бессмыслен­ность такого способа передачи.

Идиомам одного языка в другом языке могут соответствовать по своему значению целые идиомы, которые могут служить их верным переводом, не совпадая с ними, разумеется, по словарно­му смыслу отдельных компонентов (например, английское "cat my dogs!", немецкое „du heiliger Bimbam!", русское «вот те на!», «ел­ки-палки»; или английское "it rains cats and dogs" и французское „il pleut des hallebardes" - о проливном дожде); далее - метафори­ческие устойчивые сочетания, иначе - фразеологические единства (например, английское "It rains cats and dogs!" и русское «льет как из ведра», французское „il pleut à sceaux") и, наконец, переменное сочетание или слово в прямом значении (например, английское "cat my dogs!" и русское «вот поразительно!» «вот удивительно!», «вот так диво»; "it rains cats and dogs" и русское «идет проливной дождь»). Последняя возможность семантически закономерна по­стольку, поскольку каждой идиоме могут быть синонимичны и отдельные слова и переменные сочетания (ср. в русском языке «бить баклуши» и «бездельничать», «точить лясы» и «болтать», «зубоскалить»).

Не имеется точных статистических данных о процентном со­отношении между разными категориями фразеологических еди­ниц в отдельных языках и о сравнительной частоте применения тех или иных соответствий идиомам при переводе с одного языка на другой, но бесспорно, что в каждом языке идиом значительно меньше, чем фразеологических единиц меньшей степени слит­ности, т. е. устойчивых метафорических сочетаний и сочетаний переменных. Надо также иметь в виду, что между идиомами и устойчивыми метафорическими сочетаниями могут быть случаи промежуточного характера, представляющие меньшую степень слитности компонентов, чем «чистая» идиома, и большую, чем метафорическое сочетание.

Не случайно поэтому идиома (вернее — смысл идиомы) часто передается метафорическим устойчивым сочетанием, например французское „faire four" - «оконфузиться», «сесть в лужу», «сесть в калошу».

Синонимичность идиомы слову в номинативном значении или переменному сочетанию делает возможным ее применение в переводе там, где в оригинале дано слово, лишенное всякого оттен­ка идиоматичности, но где условия контекста дают ей место.

Применение идиом, равно как и метафорических сочетаний, характерно для художественной литературы, где оно встречается и в речах действующих лиц и в авторском повествовании, но все же исключительным достоянием языка художественной литера­туры эти фразеологические средства признаны быть не могут: они широко используются и в публицистике, и в ораторских выступ­лениях и даже отчасти, хотя и реже, в научной и технической ли­тературе. Тем самым воп­рос об идиоматике следует рассматривать как один из существен­ных общеязыковых вопросов перевода.

ПЕРЕВОД УСТОЙЧИВЫХ МЕТАФОРИЧЕСКИХ СОЧЕТАНИЙ (ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКИХ ЕДИНСТВ), В ТОМ ЧИСЛЕ - ПОСЛОВИЦ И ПОГОВОРОК

ПЛАН

1 тип перевода пословиц и поговорок

2 тип перевода пословиц и поговорок

3 тип перевода пословиц и поговорок

Так как устойчивые метафорические сочетания могут представ­лять разную степень мотивированности, прозрачности внутрен­ней формы и национальной специфичности,

то часть их может требовать со стороны переводчика приблизительно такого же под­хода, как идиомы, делая необходимым выбор соответствия, дале­кого по прямому смыслу слов,

а часть допускает перевод, близ­кий к их прямым значениям.

Первый случай может быть иллюстрирован переводом фр. „il n'y avait que le chat" переменным сочетанием «никто не видал» или «свидетелей не было» при буквальном значении: «там (или: при этом) был только кот», англ. "the cat did it" — «ей богу, не я (это сделал)» при буквальном значении: «это сделал кот»; фр. „à bon chat bon rat" - «на ловца и зверь бежит» или «большому кораблю большое плаванье» (при буквальном значении: «хорошему коту хорошую крысу»); фр. „à mauvais rat mauvais chat" - «нашла коса на камень» (при буквальном значении: «на дурную крысу - дур­ного кота»); фр. „avoir le sac au dos" - «служить в армии» при бук­вальном значении: «носить мешок (или ранец) на спине»; „mettre sac au dos" - «отправиться в поход» при буквальном значении: «на­деть мешок (или ранец) на спину» и т. п.

Примеры на второй случай: перевод фр. „acheter chat en poche" или нем. „die Katze im Sack kaufen" - «купить кота в мешке», фр. „garnir un sac" - «набить мешок (мошну)» или «avoir le sac bien garni» - «быть при деньгах» и т. п.

Во всех этих и им подобных случаях, как первого-, так и второго типа, передача большого числа фразеологизмов оригинала облег­чается наличием готовых соответствий в языке перевода; задача перевода заключается таким образом в нахождении имеющихся соответствий и выборе из их числа наиболее подходящих к данно­му контексту. В тех случаях, когда для определенной пары языков существуют переводные фразеологические словари или когда об­щий двуязычный словарь содержит богатый фразеологический материал, переводчик получает особо эффективную помощь.

К устойчивым метафорическим сочетаниям относятся посло­вицы и поговорки, составляющие законченное высказывание и имеющие форму самостоятельных (часто эллиптических) пред­ложений, тем самым образующих уже самостоятельную едини­цу контекста.

В отношении способов, какими пословицы и поговорки мо­гут быть переданы на другом языке, возможна известная анало­гия с переводом слов, выражающих специфические реалии.

Во-первых, в ряде случаев, даже и при отсутствии традиционного соответствия в языке перевода, возможна близкая передача наново пословицы или поговорки, воспроизводящая вещественный смысл составляющих ее слов и вместе с тем вполне сохраняющая ее об­щий смысл и характер как определенной и единой формулы, как фразеологического целого. Советские переводы, особенно же пе­реводы последних десятилетий показали, что в ряде случаев пере­дача пословиц и поговорок с сохранением вещественно-образного значения слов оригинала возможна в довольно широких пределах, и притом именно с соблюдением характера пословицы, ее афори­стичности.Создание подобия иноязычной пословице оказывается необ­ходимым тогда, когда в ней упоминаются характерные историче­ские факты или географические названия, которые делают невоз­можным использование готового соответствия (даже если оно есть, но содержит упоминание о национальных реалиях). Так, фр, „Paris ne s'est pas fait en un jour" - требует перевода «Париж не один день строился», а испанское „No so gano Zamora en una hora" -«Самора не в один час была завоевана» и не допускают примене­ния готовой русской пословицы «Москва не один день строилась», имеющей тот же иносказательный смысл, но противоречащей национальной обстановке оригинала.

Другой тип передачи пословиц и поговорок представляет из­вестное видоизменение вещественного смысла отдельных со­ставных частей словесной формулы подлинника, не приводящее еще к совпадению с уже существующей в языке перевода посло­вицей, поговоркой, оборотом, но вызывающее впечатление сход­ства с существующими речениями этой категории. Этот вид передачи тоже постоянно наблюдается в работе переводчиков, проявляющих изобретательность и ини­циативу в передаче оригинала. (Напротив, реже всего это встре­чалось у переводчиков старого времени - XIX в., зачастую применявших или готовые русские пословицы и идиомы, или бук­вально переводивших подлинник.)

Третий способ — это использование в переводе пословиц, по­говорок и вообще фразеологических единиц, действительно су­ществующих в языке, на который делается перевод. Этот путь передачи отнюдь не всегда создает национальную - местную (бы­товую или историческую) - окраску. Когда в пословицах, пого­ворках, идиомах, использованных в переводах, не упоминается ни о каких реалиях быта или истории народа, они не противоре­чат смыслу подлинника. Это прежде всего касается пословиц и поговорок, уже имеющих прочно установившиеся соответствия, которые первоначально могли возникнуть и в результате перево­да. Ср. например, французское „la nuit tous les chats sont gris" (яв­ляющееся, по-видимому, первоисточником), русское «ночью все кошки серы», немецкое „bei Nacht sind alle Katzen grau", англий­ское "all cats are grey in the dark" - (буквально «все кошки серы в темноте»). В таких разноязычных эквивалентах возможны и не­значительные лексические различия, от которых не страдает оди­наковость их общего иносказательного смысла: ср. французское „une hirondelle ne fait pas le printemps", русское «одна ласточка весны не делает».

Этот вид перевода иногда играет существенную роль именно с точки зрения передачи фразеологической окраски текста. Ведь есть и такие пословицы, поговорки, дословный перевод которых не дает впечатления афористичности или разговорной живости, какое дают соответствующие слова оригинала. Для русского чи­тателя совершенно безжизненна, даже противоестественна, такая формулировка, как, скажем: «Прекрасные умы встречаются» или даже «умники встречаются» (дословный перевод французской поговорки „Les beaux esprits se rencontrent") или: «Спеши с мед­ленностью» (дословный перевод немецкого „Eile mit Weile").

В тех случаях, когда близкий по вещественному смыслу или приспосабливающий перевод (первый и второй типы передачи пословиц, поговорок и т. д.) не дают убедительного результата, необходимым оказывается использование уже существующих в языке речений; для немецкого „Eile mit Weile" - «Тише едешь -дальше будешь», «поспешишь - людей насмешишь»; для французского „Les beaux esprits se recontrent" - «Свой своему понево­ле брат».

В заключение следует констатировать, что в устойчивых мета­форических сочетаниях, равно как в пословицах и поговорках, обобщающий иносказательный смысл главенствует над прямы­ми значениями отдельных слов, и даже если последние тесно свя­заны с какими-либо понятиями, характерными в национальном плане, стремление воспроизвести их в переводе передает лишь форму, затемняя смысл. В этой связи небезынтересны следующие наблюдения швейцарского теоретика перевода Ф. Гюттингера:

«Одной из своеобразных черт англичан является их пристрастие к чаю, и это пристрастие отразилось в различных оборотах речи. Где мы сказали бы: „Это не по мне", англичанин говорит: "It isn't my cup of tea" (буквально «это не моя чашка чая» - А. Ф.), а то, что мы называем «бурей в стакане воды», по-английски будет "a siorm in a tea-cup" (а в Соединенных Штатах - "a tempest in a tea-pot") - «буря в чашке чая»...

Когда англичанин имеет в виду, что нечто, на что он рассчитывал, еще не вполне обеспечено, он, может быть, скажет: "It isn't in the bag yet" - „дело еше не в шляпе", но может сказать также "I haven't seen my cup of tea yet" -«Я еще не видел своей чашки чая». В обоих случаях по-немецки должно было бы быть „Ich hab's noch nicht in der Tasche" («дело еще не в шляпе»), хотя бы и пострадало свойственное англичанам пристрастие к чаю (о кото­ром в данной связи вовсе нет и речи). Если же оборот передается буквально («я еще не видел своей чашки чая»), фраза производит совсем особое впе­чатление; она еще, пожалуй, окажется понятной, но во всяком случае не бу­дет чем-то само собой разумеющимся, как в английском».

Грамматические соответствия

Теперь кратко остановимся на грамматических соответствиях. Выбор грамматической формы при переводе зависит не только и не столько от грамматической формы оригинала, сколько от ее лексического наполнения, то есть от характера и значения лексических единиц, получающих в высказывании определенное грамматическое оформление.

Поэтому для грамматических единиц ИЯ не обнаруживается единичных соответствий, которые постоянно или хотя бы в большинстве случаев использовались в переводе, когда в оригинале появляется данная единица. Множественные соответствия грамматическим единицам ИЯ также отличаются от лексических.

Среди них различаются однотипные и разнотипные соответствия.

Однотипные соответствия обладают аналогичным грамматическим значением в обоих языках, а иногда и аналогичным названием. При использовании однотипного соответствия значение данной грамматической единицы оригинала передается в переводе с наибольшей полнотой. Такие соответствия имеются, главным образом, в языках, где, в основном, совпадают принципы выделения грамматических категорий. Таковы, например, русское и английское существительное, русская и английская категория числа и т.д.

Разнотипное соответствие не совпадает с исходной единицей по определению и названию (например, английское наречие и русский предложный оборот в функции обстоятельства).

Когда в обоих языках имеются синонимичные грамматические единицы, то между ними образуется особый тип соответствий — взаимно эквивалентный. Это означает, что у данной единицы ИЯ одинаково часто обнаруживаются как однотипные, так и разнотипные соответствия. Например, причастные обороты и придаточные определительные предложения в английском и русском языках образуют единую группу соответствий, в которой каждый русский компонент служит соответствием любому английскому компоненту. Иначе говоря, при переводе, скажем, английского причастного оборота может использоваться как придаточное определительное предложение, так и аналогичный русский причастный оборот.

Рассмотрим такое предложение «Не was guest of honour at a reception given for delegates to the world youth forum which opened here last Wednesday ». В этом примере имеется как причастный оборот, так и придаточное определительное предложение. Для каждого из них может быть использовано либо причастие, либо придаточное предложение в русском переводе, «given» может быть переведено как «устроенный» или как «который был устроен», a «which opened» — как «открывшегося» или как «который открылся». Здесь однотипное и разнотипное соответствия являются практически взаимозаменяемыми, если отвлечься от некоторых стилистических тонкостей.

В области грамматики также обнаруживаются единицы ИЯ, у которых в ПЯ нет прямых соответствий. И здесь наличие безэквивалентной единицы не является препятствием для установления отношений эквивалентности между высказываниями в оригинале и в переводе. При этом можно выделить три основных случая.

1. Нулевой перевод, то есть отказ от передачи значения грамматической единицы вследствие его избыточности. Грамматическое значение нередко дублируется с помощью иных лексических или грамматических средств. В таких случаях безэквива-

лентная единица получает в переводе «нулевое соответствие», то есть попросту говоря, опускается, например: (a) «Give me the book that you bought yesterday» — «Дай мне книгу, которую ты купил вчера», (б) «By that time he had already left the country» — «К этому времени он уже уехал из Англии». В первом из этих предложений значение определенного артикля дублируется смыслом придаточного предложения, во втором — значение предшествования, выраженное формой Past Perfect избыточно из-за наличия в высказывании лексических указателей предшествования «к тому времени» и «уже».

2. Приближенный перевод, который заключается в использовании в переводе грамматической единицы ПЯ, частично соответствующей безэквивалентной грамматической единице ИЯ в данном контексте. Так, абсолютный причастный оборот в современном английском языке не имеет регулярного русского соответствия. Он обладает комплексным значением, объединяющим ряд обстоятельственных отношений. Однако в конкретном высказывании на первый план может выдвинуться один или два вида таких отношений (временных, причинно-следственных, уступительных, условных и пр.), что позволяет приравнять к значению абсолютного оборота значение соответствующей русской структуры. В следующем примере абсолютный оборот имеет явно временную функцию «Business disposed of, Mr.Swiveller was inwardly reminded of its being high dinner time» — «Когда с этим делом было покончено, организм мистера Свивеллера напомнил ему, что давно настал час обеда».

3. Трансформационный перевод, который заключается в передаче значения безэквивалентной единицы с помощью одной из грамматических трансформаций, уже рассмотренных в лекции. В следующем примере абсолютный оборот с предлогом with заменяется в русском переводе самостоятельным предложением (прием членения предложения): «The old capitalist and bureaucratic managements remained the directors and managers of the new nationalized industries, with a few rightwing trade-union officials thrown in for luck» - «Старые хозяева и административное руководство стали директорами и управляющими новых национализированных предприятий. Кроме того, было добавлено для вида несколько правых профсоюзных чиновников».

Итак, мы рассмотрели основные принципы классификации переводческих соответствий, разработкой которых занимается общая теория перевода. Описание системы таких соответствий для конкретных комбинаций языков — задача частных теорий перевода этих языков.

167