Глава II сущность перевода

Сущность перевода — один из центральных вопросов переводоведения. От того, как понимается сущность перевода, зависит принципиальное решение таких важных для теории перевода проблем, как переводимость, эквивалентность, адекватность и др. Ведь для того чтобы решить эти проблемы, необходимо дать ответ на вопросы о том, что такое перевод, каковы его наиболее характерные и существенные признаки, где проходит грань между переводом и смежными видами речевой деятельности, каковы его языковые и вне-языковые аспекты, какое место он занимает среди других видов межъязыковой коммуникации. Выяснению этих вопросов и посвящена настоящая глава.

ПЕРЕВОД КАК АКТ МЕЖЪЯЗЫКОВОЙ КОММУНИКАЦИИ

Рассмотрение вопросов, связанных с выявлением сущности перевода, мы начнем с одного из наиболее общих его аспектов, а именно с перевода как межъязыковой коммуникации. В изучение этого аспекта перевода существенный вклад был внесен учеными ГДР. Так, в работе Г. Йегера "Перевод и лингвистическая теория перевода" вводится ряд понятий, позволяющих уточнить само понятие межъязыковой коммуникации и место перевода среди других ее форм [Jдger, 1975].

Прежде всего в работе вводится понятие межъязыковой коммуникации как "коммуникации, переходящей языковые границы"

(sprachgrenzenьberschreitende Kommunikation). Этот вид коммуникации реализуется в следующих формах: а) партнер А и партнер В общаются на языке La; б) партнер А использует язык La, а партнер В — язык Lb, поскольку каждый из них рецептивно владеет языком другого; в) А и В используют в общении друг с другом третий язык, который каждый из них знает в дополнение к своему родному языку; г) А и В не имеют общего языка, и поскольку непосредственное общение между ними невозможно, оно должно быть опосредовано.

Несмотря на распространение знания иностранных языков, в первую очередь "мировых", изучение их не может полностью обеспечить многосторонние и неуклонно расширяющиеся международные связи Это объясняется причинами как количественного, так и качественного характера (огромное количество языков, вовлеченных в международные контакты, невозможность обеспечения достаточно высокого уровня владения иностранными языками при их массовом изучении). Исторический опыт свидетельствует о том, что прямое общение с помощью естественных классических языков (типа латыни) и искусственных языков (типа эсперанто) также не является выходом из положения. Так, выполнявшая в свое время роль средства общения образованных европейцев латынь с течением времени утратила свои позиции в связи с формированием и функциональным развитием национальных литературных языков. Не привели к ощутимым резуль- 42

татам и попытки массового распространения эсперанто. Таким образом, всевозрастающая роль опосредованной коммуникации (vermittelte Kommunikation) представляет собой исторически обусловленную закономерность.

Отличительной чертой процесса опосредованной коммуникации является то, что в нем помимо двух обычных для всякого коммуникативного процесса фаз (порождение исходного сообщения партнером А и восприятие текста партнером В) есть еще и промежуточная фаза (перекодирование с одного естественного языка на другой). Эта фаза именуется языковым посредничеством (Sprachmittlung), а лицо, его осуществляющее, — языковым посредником (Sprachmittler).

Различаются два вида языкового посредничества — эквивалентное и гетеровалентное (т.е. неэквивалентное). Решающим критерием их разграничения является так называемая коммуникативная ценность (der kommunikative Wert) текста, понимаемая как его способность вызывать определенный коммуникативный эффект при реализации присущей ему коммуникативной функции. В любом виде опосредованной коммуникации различаются, с одной стороны, первичные тексты (оригиналы), а с другой — вторичные тексты, создаваемые языковым посредником. Одним из способов гетеро-валентной коммуникации является сокращение объема и ограничение коммуникативной ценности первичного текста. Порождаемый при этом вторичный текст содержит лишь наиболее существенную, с точки зрения специалиста, информацию. Процесс создания такого текста называется реферированием. Если процесс сокращения сочетается с синтезированием, речь идет о резюмировании. В отдельных случаях (например, в переработанных изданиях книг) коммуникативная ценность первичного текста приобретает новые элементы. Такие случаи квалифицируются как расширение первичного текста. Эти виды гетеровалентного языкового посредничества именуются редуцирующей транспозицией и расширяющей транспозицией.

В тех же случаях, когда партнеру А и партнеру В, вступающим в коммуникативные отношения и нуждающимся в языковом посреднике, нужно получить представление о всей коммуникативной ценности текста, возникает необходимость в коммуникативно-эквивалентном языковом посредничестве, т.е. в переводе. Сущность перевода, по мнению Г. Йегера, состоит в том, чтобы поддерживать коммуникацию между разноязычными партнерами в полной мере, т.е. сохраняя при перекодировании коммуникативную ценность первичного текста и тем самым обеспечивая коммуникативную эквивалентность первичного и вторичного текстов. При этом коммуникативно-эквивалентными тексты считаются в том случае, когда идеальный билингв (т.е. лицо в равной степени владеющее языком L_a и языком L_b), при общении с идеальным адресатом (т.е. с адресатом, в равной степени владеющим языками А и В) стоит перед свободным выбором — он может в равной мере использовать текст на языке L_a или L_b, поскольку оба текста производят один и тот же коммуникативный эффект [Jдger, 1975,25—37].

Предлагаемая Г. Йегером схема, безусловно, заслуживает рас- 43

смотрения. В ней правильно обращается внимание на наличие различных форм межъязыковой коммуникации — прямой и опосредованной, на особое место перевода среди других форм опосредованной коммуникации. Ценным в этой схеме является не только номенклатура предлагаемых понятий, но и их иерархия. Однако некоторые из лежащих в основе схемы Г. Йегера положений нуждаются, на наш взгляд, в уточнении. Так, например, сам автор считает, что квалификация промежуточной фазы в трехступенчатой схеме языкового посредничества как перекодирования "весьма неточна" [там же, 28]. В самом деле, едва ли можно считать перекодированием такие операции, как расширение или редукцию текста, встречающиеся, кстати сказать, не только при переработке текста, его реферировании и т.п., но и — в известной степени — в переводе.

Еще более существен вопрос о выдвигаемом в этой работе основном критерии выделения перевода. Думается, что концепция Г. Йегера несколько уязвима, поскольку, различая перевод и транспозицию, он исходит лишь из количественных показателей: транспозиция либо ограничивает, либо расширяет коммуникативную ценность текста, тогда как перевод сохраняет ее полностью. Однако наряду с количественными различиями возможны и различия качественного характера. Известны случаи, когда коммуникативная ценность не сокращается и не расширяется, но при этом радикально изменяется. В результате коммуникативный эффект вторичного текста становиться совершенно иным и, стало быть, нарушается коммуникативная эквивалентность первичного и вторичного текстов. Так, например, в предлагаемую схему не укладываются некоторые французские переводы XVIII в., в которых авторский текст намеренно искажался в угоду эстетике эпохи (ср., например, изменения во французских переводах Шекспира — структуры, композиции и даже сюжета) [Федоров, 1983, 28]. Едва ли можно такие переводы считать коммуникативно-эквивалентными, хотя допускаемые в них отклонения от подлинника не сводятся к сокращению или расширению исходного текста.

Наконец, еще одно замечание. Дифференциальным признаком перевода является, согласно Г. Йегеру, его коммуникативная эквивалентность, понимаемая как исчерпывающая передача коммуникативной ценности исходного текста. Однако известно, что такая передача не всегда возможна. Подробнее на этом мы остановимся в разделе, посвященном проблеме переводимости. В связи с этим возникает вопрос: а как быть с вольным или буквальным переводами? Ведь они явно не соответствуют этому определению. Являются ли они в таком случае переводами вообще? По-видимому, выдвигаемый в работе Г. Йегера критерий носит максималистский характер. Переводом является лишь в полной мере адекватный, идеальный перевод (полностью равноценный оригиналу с точки зрения "идеального билингва"). Думается, однако, что адекватность перевода, о которой фактически идет речь, является понятием относительным: перевод может быть более или менее адекватным, не переставая при этом быть переводом. Выдвигаемый Г. Йегером критерий применим лишь к идеальному конструкту, но не к реальным переводам, обнаружи- 44

вающим различную степень адекватности. Подробнее эти вопросы будут рассмотрены в гл. III.

В дальнейшем Г. Йегер внес существенное уточнение в понятие коммуникативной ценности, тем самым пересмотрев выдвинутый им ранее максимальный критерий. В новой редакции понятие коммуникативной ценности складывается из "коммуникативно- релевантных свойств" текста, а целью перевода является максимальное соответствие этих свойств конечного текста свойствам исходного текста (насколько это возможно в условиях данного акта языкового посредничества) [Jдger, 1986, 7]. Здесь чрезвычайно важным представляется учет условий коммуникации, определяющих степень соответствия текстов при переводе.

Поскольку полнота передачи коммуникативного содержания не может служить в качестве дифференциального признака, отличающего перевод от других видов межъязыковой коммуникации, необходимо установить ту характерную для перевода черту, которая присуща именно ему, но отсутствует у реферата, аннотации и резюме иноязычного текста, у текста, созданного самостоятельно "по мотивам" первичного текста, пересказа и др.

Важность постановки этого вопроса правильно подмечена Л.К. Латышевым, исходящим из того, что перевод как вид языкового посредничества, необходимый на определенных этапах развития человеческого общества, — явление общественное. Относительная устойчивость общественных требований к переводу позволяет говорить о его общественном предназначении, являющемся фактором общественного сознания. По мнению Л.К. Латышева, общественное предназначение перевода — его постоянный классификационный признак, присутствующий во всех его реализациях. В чем же заключается общественное предназначение перевода? Л.К. Латышев отвечает на этот вопрос следующим образом: «...общественное предназначение перевода заключается в том, чтобы максимально (в данных лингвистических и экстралингвистических условиях) приблизить двуязычную коммуникацию с переводом к „естественной", одноязычной коммуникации как в части выполняемых коммуникативных функций, так и с точки зрения средств их осуществления» [Латышев, 1983, 7—8]. Это означает, что по ряду параметров двуязычная коммуникация с переводом должна быть сравнима с одноязычной, хотя, как признает автор, никогда не может сравняться с ней полностью.

Отстаиваемые Л.К. Латышевым положения о социальной детерминированности перевода, об определяющей роли требований, которые предъявляет к переводу общество, представляются вполне справедливыми и обоснованными. Можно согласиться с тем, что отличительные признаки перевода носят социально обусловленный характер. Однако спорно, на наш взгляд, утверждение, согласно которому общественное предназначение, являющееся постоянным,

классификационным признаком перевода и присутствующее во всех его реализациях, сводится к тому, что перевод должен быть максимально приближен к тексту "естественной" одноязычной коммуникации.

45

В самом деле, сформулированный Л.К. Латышевым критерий напоминает фигурирующее в приведенном выше перечне "парадоксов перевода" требование: "перевод должен читаться как оригинал". Однако этому требованию в перечне противостоит другое, диаметрально противоположное: "перевод должен читаться как перевод".|

"Парадоксы перевода" разрешались по-разному в разных национальных ареалах и в разные исторические эпохи. Это относится в полной мере и к данному парадоксу, который разрешался то в пользу "естественности", то в пользу "инокультурного" колорита. Иными словами, приближение перевода к нормам одноязычной коммуникации носит относительный характер и поэтому не может выдвигаться в качестве его инвариантного дифференциального признака.

Л.С. Бархударов и Л.А. Черняховская считают, что дифференциальным признаком перевода является "сохранение неизменным плана содержания, то есть значения" [Бархударов, 1975, 11; Черняховская, 1976, 3]. Ниже остановимся подробнее на этом вопросе I в связи с проблемами эквивалентности и переводимости. Сейчас же достаточно указать на то, что это требование носит столь же максималистский характер, что и требование Г. Йегера, предусматривающее исчерпывающую передачу "коммуникативной ценности" оригинала. Более того, оно явно противоречит таким широко известным переводческим операциям, как генерализация, конкретизация, добавление и опущение, которые по своей сути модифицируют план содержания. Еще более заметные сдвиги в плане coдержания влечет за собой учет прагматических факторов, требующий порой включения в текст дополнительных элементов и исключения из него элементов, избыточных с точки зрения иноязычного получателя [Швейцер, 1973, 262].

В чем же состоит отличительная черта перевода, позволяющая противопоставить его другим видам опосредованной межъязыковой коммуникации? В научной литературе порой высказываются сомнения относительно возможности выделения такой черты. Так, в цитированной выше работе Г. Тури мы находим прямое указание на то, что единого признака, позволяющего охарактеризовать данное явление как перевод, не существует, поскольку у различных видов перевода нет фиксированного материального тождества. Перевод, по мнению Г. Тури, относится к тем явлениям, у которых отсутствует единый объединяющий признак, хотя их косвенно объединяют разнообразные связи, напоминающие волокна, из которых прядут нить. Такого рода связь, или, по выражению Л. Витгенштейна, "семейное сходство" (различные перекрещивающиеся и переплетающиеся черты сходства, подобные тем, которые обнаруживают члены одной семьи), наличествует у разных видов перевода и позволяет объединить их в единый класс [Toury, 1980].

Так ли это? Верно ли то, что перевод представляет собой класс я разрозненных явлений, объединяемых лишь косвенно на основе отдельных, не обязательно присутствующих у каждого члена класса 46

признаков? Постараемся разобраться в этом. Как уже отмечалось выше, перевод относится к классу феноменов, охватываемых родовым понятием "межъязыковая коммуникация", внутри которого выделяются два подкласса: "прямая межъязыковая коммуникация" и "опосредованная межъязыковая коммуникация". Перевод входит во второй подкласс, где он соседствует с такими явлениями, как реферат, аннотация, пересказ, переложение иноязычного текста, новое произведение, созданное по мотивам оригинала. Думается, что в сопоставлении с ними перевод обнаруживает характерную для него черту, отсутствующую у смежных явлений. Этой чертой является то, что и составляет основное предназначение перевода: замещать или рецензировать первичный текст в другой языковой и культурной среде.

В самом деле, все явления, входящие в подкласс опосредованной коммуникации, характеризуются тем, что в них участвует языковой посредник, и тем, что в результате соответствующих процессов порождается вторичный текст, в какой-то мере отражающий первичный (исходный) текст. Однако в результате реферирования или аннотирования создается текст, не замещающий текст оригинала и не репрезентирующий его, а лишь содержащий краткое и обобщенное изложение его основного содержания или его предельно сжатую чисто информационную характеристику. Ни реферат, ни аннотация не замещают первичного текста, не выступают в его ипостаси. Они лишь содержат информацию о нем.

Не замещают первичного текста и тексты таких жанров, как пересказ и переложение. Даже мастерски выполненный в пределах одного и того же языка пересказ (например, "Рассказы из Шекспира" Чарлза и Мэри Лэм — пересказы пьес Шекспира для детей) не ставит перед собой цели репрезентировать оригинал.

Несколько сложнее обстоит дело с новым художественным текстом, навеянным мотивами оригинала. Особенно трудно различить перевод и неперевод в поэзии, где законы жанра допускают большую свободу в ориентации на первичный текст и где в значительно большей мере, чем в других жанрах, присутствуют элементы сотворчества.

Сравнительно несложно отграничить от перевода этот жанр в его крайнем проявлении, когда связь с оригиналом едва уловима. Таково, например, вольное переложение "на мотив из Бернса" стихотворения "I hae a wife o'my ain", опубликованное Д.Д. Минаевым в 1868г. под названием "На чердаке":

Всем я людям чужой, I hae a wife o' my am,

И чужие все мне. I`ll partake wi' naebody;

Только вечно со мной I`ll tak Cuckold frae nane,

Тень моя на стене I`ll gie Cuckold to naebody;

Мне подруга верна, — I hae a penny to spend,

Я подругу ценю, There, thanks to nobody;

А изменит она, — I hae nothmg to lend,

Так и я изменю. I`ll borrow frae naebody.

Однако существует немало переходных случаев, когда однозначная квалификация текста как перевода или неперевода представляется крайне сложной. Ср., например, следующий отрывок из маршаков- 47

ского перевода 74-го сонета Шекспира:

So then thou hast but lost the dregs of life, The pray of worms, my body being dead; The coward conquest of a wretch's knife, Too base of thee to be remembered.

The worth of that is that which it contains,

And that is this, and this with thee remains.

С тобою будет лучшее во мне,

А смерть возьмет у жизни быстротечной

Осадок, остающийся на дне,

Все, что похитить мог бродяга встречный.

Ей черепки разбитого ковша,

Тебе мое вино, моя душа

Степень самостоятельности, "невторичности" маршаковского текста чрезвычайно высока. В нем возникает отсутствующий в оригинале второй план, образуемый цепочкой метафор: осадок... на дне — ковш — черепки — вино. Единственной опорной точкой для этого в оригинале могло послужить словосочетание dregs of life, по-видимому истолкованное как 'осадок жизни'. Но здесь dregs скорее употреблено в значении "the worst and useless part" (см. Oxford Advanced Learner's Dictionary), хорошо согласующемся с общим смыслом текста. Вместе с тем С. Маршак очень тонко воспроизвел глубинный смысл шекспировского сонета и сделал это, как всегда, талантливо и ярко. Достаточно ли этого, чтобы считать текст переводом, а не собственным произведением, созданным по мотивам оригинала? Думается, что для однозначного ответа на подобный вопрос у нас нет (и, пожалуй, не может быть) точных критериев. В такой сложной и многомерной области, как поэтический перевод, соотношение первичности и вторичности в тексте представляет собой переменную величину, и поэтому сказать, где кончается перевод и начинается самостоятельное творчество, далеко не всегда возможно.

Таким образом, для выделения перевода из других видов межъязыковой коммуникации необходимо сочетание двух признаков: вторичности текста и установки на замещение (репрезентацию) исходного текста в другой языковой и культурной среде.

ЯЗЫКОВЫЕ И ВНЕЯЗЫКОВЫЕ АСПЕКТЫ ПЕРЕВОДА

В гл. I, в разделе, посвященном предмету теории перевода, отмечалось, что в число компонентов переводческой деятельности, моделируемой в теории перевода, входят противопоставленные друг-другу языки, тексты, культуры и ситуации. Таким образом, в процесс перевода вовлекаются как языковые, так и внеязыковые компоненты. Однако вопрос о их соотношении и о роли каждого из них еще не вполне ясен. Для того чтобы попытаться на него ответить, необходимо обратиться к моделям перевода, в которых отражаются наиболее существенные, с точки зрения теоретиков перевода, стороны этого процесса. Одну из таких моделей предложил в свое время известный специалист в области теории перевода О. Каде (ГДР) [Rade, 1968] (схема 2).

48

Схема 2

Согласно этой модели перевод распадается на три фазы: I. Коммуникация между отправителем (0) и переводчиком, выступающим в функции получателя (П) исходного текста. II. Смена кода, осуществляемая переводчиком, выступающим в функции перекодировщика (ПК). III. Коммуникация между переводчиком, выступающим в функции отправителя (Oi) конечного текста, и получателем этого текста (Ш).

В этой схеме обращается внимание на некоторые существенные стороны перевода как коммуникативного акта. Акт перевода действительно распадается на два взаимосвязанных коммуникативных акта — коммуникацию между отправителем и переводчиком и коммуникацию между переводчиком и получателем. При этом переводчик, будучи участником коммуникативного процесса, попеременно выступает то в роли получателя, то в роли отправителя, и эта смена ролей оказывает существенное влияние на процесс перевода. Однако в этой модели есть и определенные изъяны. Прежде всего, сам процесс перевода здесь сведен к перекодированию (на узости этого подхода мы останавливались выше). Кроме того, весь этот процесс здесь происходит как бы в вакууме. Отсутствуют социокультурные и другие экстралингвистические компоненты перевода. Существуют лишь два языковых кода, которыми пользуются коммуниканты, кодируя и декодируя соответствующие тексты.

Этот пробел в известной мере восполняется в модели, разработанной И.И. Ревзиным и В.Ю. Розенцвейгом [Ревзин, Розенцвейг, 1963, 56— 64]. Эта модель реализуется в двух вариантах. В первом варианте переводчик, восприняв некоторую речевую последовательность, переходит к ситуации, рассматривает ее, а затем, полностью абстрагируясь от сообщения, которое было ему передано, и только имея в виду данную ситуацию, сообщает о ней другому лицу. Второй процесс является вариантом первого, но в то же время существенно отличается от него. Основное отличие заключается в том, что он происходит без непосредственного обращения к ситуации, имеющей место в действительности. Переход от одной системы языка к другой осуществляется через язык-посредник, т.е. по данной системе соответствий. Обращение к действительности имело место лишь тогда, когда создавалась эта система и когда, естественно, учитывались та действительность и те ситуации, которые отражают соответствующие категории в том и другом языке. Однако такое обращение к внеязыковой действительности в данном случае является фактом прошлого, а не частью самого процесса перевода.

Процесс, предусматривающий обращение к действительности, И.И. Ревзин и В.Ю. Розенцвейг называют интерпретацией, а процесс, происходящий без обращения к действительности, - переводом.

4 Зак. 311

49

И то и другое, по их мнению, имеет место в деятельности переводчиков. Интерпретация чаще всего встречается при переводе художественной литературы, где ставится задача воссоздания действительности, выраженной в подлиннике, а перевод (в указанном смысле) четко прослеживается в деятельности синхронных переводчиков.

Достоинством предложенной И.И. Ревзиным и В.Ю. Розенцвейгом модели является то, что в отличие от построений, ориентированных исключительно на межъязыковые и межтекстовые отношения, она включает в рассмотрение и внеязыковые факторы. В частности, получает известное отражение такой существенный компонент, как отражаемая в тексте (сообщении) внеязыковая действительность.

Вместе с тем лежащее в основе этой модели разделение перевода на два вида в зависимости от присутствия в них такого элемента, как обращение к внеязыковой действительности, представляется искусственным. Неясен онтологический статус постулируемых авторами категорий — перевода и интерпретации. Соответствуют ли они реальным фактам переводческой деятельности или представляют собой конструкт исследователя, абстрагированный от этих фактов? Позиция авторов по этому вопросу не совсем ясна. Так, с одной стороны, они утверждают, что и перевод и интерпретация реально встречаются в деятельности переводчика (интерпретация — преимущественно в художественном переводе, а перевод — в синхронном), а с другой — допускают, что охарактеризованные ими понятия в чистом виде вряд ли встречаются на практике.

Думается, что и перевод и интерпретация в указанном выше смысле могут существовать лишь как конструкты, но не как реальные операции перевода. В самом деле, представление о переводе как о порождении текста по заданным соответствиям без обращения к действительности или к предшествующему опыту явно идет вразрез со всем, что известно о реальных процессах обычного (немашинного) перевода, в том числе синхронного, где обращение к действительности также является неотъемлемой частью коммуникативного процесса. Недаром в специальных исследованиях, посвященных синхронному переводу, отмечается, что для того, "чтобы иметь возможность вести динамический кумулятивный анализ поступающего текста, синхронист должен понимать поступающее сообщение, а в основе понимания, по выражению Н.И. Жинкина, должны лежать предшествующие тексты или соответственно предметные знания" [Чернов, 1978, 191]. Ср. также верное замечание Д. Селескович о том, что синхронный перевод без уровня знания, необходимого переводчику для понимания текста, обладает весьма сомнительной пользой [Seleskovitch, 1968,116—117].

С другой стороны, интерпретация также едва ли возможна в чистом виде. В самом деле, обращаясь к действительности, отражаемой в тексте, переводчик не может абстрагироваться от исходного сообщения. На наш взгляд, ориентация на оригинал и рассмотрение стоящей за ним ситуации образуют единое, неразрывное целое.

50

и в этом, в частности, проявляется соотношение его языковых и внеязыковых аспектов.

Думается, что разграничение перевода и интерпретации обусловлено не столько спецификой различных видов "естественного " (т.е. немашинного) перевода, сколько противопоставлением машинного перевода переводу немашинному, выполняемому человеком. В самом деле, И.И. Ревзин и В.Ю. Розенцвейг отмечают, что, определив перевод как процесс, детерминированный лишь системой межъязыковых соответствий, они фактически определили его как такой процесс, который может быть полностью формализован, а интерпретацию — как такой процесс, формализация которого на современном уровне наших знаний о языке не представляется возможной. Отсюда следует, что сама граница между переводом и интерпретацией подвижна и зависит от уровня формализации языка.

Попытаемся построить схему процесса перевода с учетом его языковых и внеязыковых аспектов. За основу можно взять разработанную в свое время Ю. Найдой модель "динамической эквивалентности", построенную на сопоставлении двух процессов: 1) порождения и восприятия исходного текста и 2) порождения и восприятия текста перевода. В схеме Ю. Найды (схема 3) отправитель исходного текста (O1) формирует исходный текст (T1), воспринимаемый исходным получателем (П1). Переводчик, выступая в первичном коммуникативном акте в качестве получателя (П2ГЬ), воспринимает исходный текст (T1), а затем создает вторичный текст (Т2), воспринимаемый получателем (П3). Ключевым понятием этой модели является понятие динамической эквивалентности, понимаемой как соответствие восприятия текста (Т2) иноязычным получателем восприятию исходного текста (Т1) первичным получателем [Nida, Taber, 1969].

По-видимому, схему следует дополнить такими компонентами, как исходный язык (Я1) и язык перевода (Я2), исходная культура (K1) и культура получателя перевода (К2). Затем следует ввести в схему

51

существенное для процесса перевода ситуативное измерение. Когда мы говорим об отношении перевода к ситуации, то порой употребляем термин "ситуация" в разных значениях. В самом деле, необходимо различать предметную ситуацию (ПС), получающую отражение в тексте, и коммуникативную ситуацию (КС). Более того, коммуникативная ситуация присутствует в нашей схеме в следующих реализациях: 1) первичная коммуникативная ситуация (KC1), участниками которой являются отправитель исходного текста (O1), получатель этого текста (П1) и другой получатель-переводчик (П2), и 2) вторичная коммуникативная ситуация (KC2), в которой участвуют переводчик в роли отправителя (О2) и иноязычный получатель (П3).

Таким образом, мы расширили схему Ю. Найды, включив в нее, с одной стороны, контактирующие в акте перевода языки (Я1 и Я2), а с другой — такие внеязыковые компоненты, как две культуры (K1 и К2), две предметные ситуации (IIC1 и ПС2) и две коммуникативные ситуации (KC1 и КС2).

Сказанное выше о роли внеязыковых факторов в переводе ни в коей мере не следует понимать как попытку принизить роль языка в переводческой деятельности. Тот факт, что перевод является речевой деятельностью, сам по себе предопределяет центральную роль языка в процессе перевода. Именно язык является той первичной моделирующей системой, которая детерминирует перевод. Вторичными моделирующими системами в процессе перевода являются различные системы культуры, которых мы частично касались в гл. I в разделе "Теория перевода и социолингвистика", в связи с проблемой нормы перевода. Роль культурного фактора проявляется в той или иной мере во всех жанрах и разновидностях перевода, но, пожалуй, ярче всего в художественном переводе. Как отмечает в книге, посвященной художественному переводу, А. Попович, противоречие между оригиналом и переводом усиливается, в частности, благодаря различию между двумя культурами — культурой отправителя и культурой воспринимающей среды. Столкновение двух культур при переводе происходит и на коммуникативном уровне, и на уровне текста. Так, элементы двойственности (с точки зрения культурной принадлежности) нередко обнаруживаются в конечном тексте перевода, при создании которого порой имеет место смешение культурных традиций, или то, что называется в семиотике "креолизацией" текстов [Попович, 1980, 130— 132].

Проиллюстрируем это явление следующим переводом отрывка из баллады Бернса "Джон Ячменное Зерно":

John Barleycorn was a hero bold, Ах, Джон Ячменное Зерно!

Of noble enterprise. Ты чудо-молодец!

For if you do but taste his blood, Погиб ты сам, но кровь твоя —

'Twill make your courage rise. Услада для сердец.

'Twill make a man forget his woe; Как раз заснет змея-печаль,

'Twill heighten all his joy: Все будет трын-трава.

'Twill make the widow's heart to sing, Отрет слезу свою бедняк

Tho' the tear were in her eye. Пойдет плясать вдова.

52

В этом переводе, принадлежащем перу М. Михайлова, удачно передан жизнеутверждающий пафос поэзии Бернса, своеобразие ее формы. Однако, стремясь передать ее народные истоки, переводчик привносит в текст элементы русификации (чудо-молодец, трын-трава, змея-печаль). В данном случае более сильным оказалось воздействие культуры воспринимающей среды.

Столь же заметно наблюдающееся в других случаях преобладание культуры оригинала ("экзотизм"). Эту тенденцию в ее крайнем воплощении в свое время подверг резкой критике И. Кашкин: "Национальная форма передается не искажением языка, на который переводится данное художественное произведение, не прилаживанием этого языка к чужим грамматическим нормам, не гримировкой, костюмерией и бутафорией" под местный колорит [Кашкин, 1977, 391].

Соприкосновение двух культур в процессе художественного перевода находит свое проявление, в частности, во взаимодействии двух литературных традиций. Это взаимодействие характеризуется "креолизацией" текстов с преобладанием либо литературных традиций оригинала (в таких случаях переводы порой создают новую литературную традицию в культуре воспринимающей перевод среды), либо литературных традиций воспринимающей перевод среды. Соотношение этих двух противоборствующих тенденций иллюстрирует К.И. Чуковский следующими примерами переводов "Плача Ярославны" из "Слова о полку Игореве":

(1) Как в глухом бору зегзицын ярославнин глас Рано слышится в Путивле на градской стене, Полечу — рече — зегзицей к Дону синему, Омочу рукав бобряный во Каяле я, Оботру кровавы раны князю на теле.

(2) Не в роще горлица воркует,

Своим покинута дружком. Княгиня юная горюет О князе Игоре своем... Ах, я вспорхну и вдоль Дуная Стрелой пернатой полечу.

(3) Слышен плач Ярославны, пустынной кукушкой с утра

Кличет она: полечу, говорит, по Дунаю кукушкой, Мой бобровый рукав омочу во каяльские воды.

В первом примере из противоборства двух традиций победителем явно выходит традиция оригинала. Во втором примере эпоха романтизма родила перевод, охарактеризованный К.И. Чуковским как "чувствительный романс для клавесина". Наконец, третий перевод, созданный в эпоху увлечения Гомером (вскоре после появления перевода "Илиады", принадлежащего перу Гнедича), характеризуется сильным влиянием вновь усвоенной классической традиции. По ироническому выражению К.И. Чуковского, "Ярославна вынуждена была плакать гексаметром" [Чуковский, 1936, 110—111].

Учитывая взаимодействие языковых и внеязыковых факторов, характерное для художественного перевода, А. Попович строит коммуникативную модель (схема 4).

53

Первичная Вторичная

коммуникативная коммуникативная

ситуация ситуация

Схема 4

А1 — автор оригинала, T1 — текст оригинала, /71 — получатель оригинала (переводчик), Тр1 — литературная традиция1, Р1 — реальность. А2 — автор перевода (переводчик), Т2 — текст перевода; П2 - получатель перевода, Тр2 — литературная традиция2; Р2 — реальность '"

Схема, предложенная А. Поповичем, дополняет и уточняет предложенную нами выше схему перевода как коммуникативного акта применительно к художественному переводу. Здесь переводчик, учитывая авторские инструкции создателя оригинала, реализованные в исходном тексте, одновременно с директивами "внутреннего" читателя подлинника, открывает новую коммуникативную цель, думая при этом о предполагаемом читателе перевода. В коммуникативных целях сопоставляются коммуникативные ситуации обоих получателей. Переводческий процесс представляет собой итоговое сопоставление двух текстов, двух литературных традиций, двух создателей текстов и двух получателей.

По мнению А. Поповича, приведенная выше коммуникативная модель позволяет дополнить традиционные исследования перевода тремя направлениями: I) отношением между автором и переводчиком с точки зрения их позиций в коммуникативном процессе и выбора литературной стратегии; 2) отличие перевода от оригинала в построении текста с точки зрения их жанрово-стилистических характеристик; 3) ситуация получателей оригинала и перевода (имеется в виду, в частности, разделяющая их пространственная и временная дистанция и ее последствия для переводческой коммуникации) [Попович, 1980, 52-53].

Вернемся к приведенной нами выше коммуникативной модели перевода. Одним из компонентов ее является предметная ситуация (ПС), представленная в модели в виде предметной ситуации первичной коммуникации (ПС1) и предметной ситуации вторичной коммуникации (ПС2). По сути дела, речь идет об одной и той же внеязыковой ситуации, отражаемой в разных текстах. Вместе с тем, как будет показано ниже, одна и та же ситуация, участвуя в различных коммуникативных актах и будучи воплощенной в текстах, функционирующих в разной языковой и культурной среде, может быть представлена разными чертами. Ситуативные признаки, релевантные в одной коммуникативной ситуации, могут быть нерелевантными в другой. См. подробнее в нашей работе, где эти вопросы освещаются в связи с ситуативной моделью перевода [Швейцер, 1973].

Анализ предметной ситуации, лежащей в основе текста, является, как отмечалось выше, неотъемлемой частью первого этапа перевода —

54

интерпретации исходного текста. При этом далеко не вся необходимая переводчику информация передается непосредственно языковыми знаками. По лом у фоновые знания переводчика, его знакомство с описываемой в тексте реальной ситуацией являются важнейшими элементами переводческой компетенции. В тех случаях, когда та или иная последовательность языковых знаков не поддается однозначной интерпретации, лишь на основе фоновых знаний и жизненного опыта переводчика можно строить правильные пресуппозиции и импликации для адекватной интерпретации текста.

Анализ переводов свидетельствует о том, что в основе многих переводческих ошибок лежат неверные пресуппозиции и импликации, проистекающие от дефицита фоновых знаний. Рассмотрим в качестве примера следующий перевод отрывка из пьесы Б. Шоу "Дом, где разбиваются сердца":

L a d y U t t e r w o r d . ...Randall: how dare you?.. R a n d a l l . How dare I what? I am not doing anything. L a d y U t t e r w o r d . Who told you I was here?

R a n d a l l H a s t i n g s . You had just left when I called on you at Claridge's; so I followed you down here.

"Леди Э г т е р у о р д . Рэнделл, как мы осмелились?

Р э н д е л л . Как я осмелился — что именно? Я ничего не сделал.

Л е д и Э т т е р у о р д . Кто вам сказал, что я здесь?

Р э нд елл Гастингс. Я был у Клариджей и узнал, что вы только что

уехали".

В русском переводе неправильно передана фраза when I called on you at Claridge's. Переводчик явно исходил из неверной пресуппозиции, согласно которой Клариджи — друзья или знакомые леди Эттеруорд, у которых Рэнделл рассчитывал ее встретить. На самом же деле Claridge's — название фешенебельного отеля в Лондоне, где останавливалась леди Эттеруорд. Причина ошибки переводчика — отсутствие фоновых знаний, необходимых для интерпретации текста. Попутно отметим, что в данном случае версия переводчика не подтверждается и языковыми маркерами: если бы речь шла о знакомой семье, то в тексте было бы at the Claridges'.

Часто в основе ошибки лежит незнание реалий другой культуры: ... I thought it was an obsolete phrase, something one saw in print in - er -funny papers but never heard (Hemingway). Опытная переводчица E. Калашникова перевела эту фразу из романа "Иметь и не иметь" следующим образом: "Я полагал, что это коллоквиальный оборот, из числа тех, которые не употребляются в... э-э литературной речи". На самом деле фраза означает: "Я думал, что это устарелый оборот, который можно еще встретить в литературе, в... э-э комиксах, но уже не услышишь". Причина искажения смысла — в незнании реалии funny papers.

В других случаях языковое выражение само по себе допускает различную интерпретацию. В статье "Что нужно знать переводчику?" Л.С. Бархударов привел пример неверной интерпретации такого рода выражения из перевода на русский язык повести амери- 55

канской писательницы Харпер Ли "Убить пересмешника": Reconst- ruction rule and economic ruin forced the town to grow — "... но закон о восстановлении Юга и крах экономики все же заставили город расти" [Бархударов, 1978, 18]. В этом примере словосочетание reconstruction rule само по себе может означать правило реконструкции. На этом основании переводчики строят пресуппозицию о существовании некоего закона о восстановлении Юга, стимулировавшего его экономическое развитие после гражданской войны в США. Однако более детальное знакомство с историей США дало бы им ключ к правильной интерпретации смысла. На самом деле речь шла о так называемом периоде реконструкции, т.е. о реорганизации южных штатов с целью их воссоединения с северными штатами в рамках единого государства (1865—1877).

Подытоживая сказанное о роли фоновых знаний и правильного осмысления предметной ситуации в процессе перевода, приведем слова Л.С. Бархударова из цитированной выше статьи: «Английская поговорка гласит: Even Homer nods sometimes. Но этих "nods", то есть промахов, было бы меньше или вообще не было бы, если бы переводчики всюду и везде соблюдали неуклонное условие: необходимо осмысление лежащей за текстом реальной ситуации, знание самой действительности, о которой идет речь в переводимом тексте. Без такого знания не может быть правильно понята человеческая речь вообще, тем более без него немыслим никакой перевод, будь то перевод специальный или общий, научно-технический, политический или художественный. И это должен непременно знать и помнить любой переводчик» [Бархударов, 1978, 22]. Это, добавим мы, служит еще одним доказательством нереальности допущения о возможности перевода без обращения к реальной действительности.

Нам остается рассмотреть еще один компонент приведенной выше схемы перевода — коммуникативную ситуацию. Как отмечалось выше, процесс перевода протекает в двух коммуникативных ситуациях — в ситуации первичной коммуникации, в которой переводчик участвует в качестве получателя, и в ситуации вторичной коммуникации (метакоммуникации), в которой переводчик участвует в качестве отправителя — создателя вторичного текста. Говоря о первой ситуации, следует отметить, что роль переводчика в ней отличается от роли обычного реципиента. В самом деле, если роль последнего сводится к осмыслению текста с позиций одного и того же языка и одной и той же культуры, то роль переводчика во многом предопределяется его двуязычным и двухкультурным статусом. Воспринимая текст, он не только истолковывает его содержание и коммуникативную интенцию отправителя, но и смотрит на него глазами носителя другого языка и другой культуры. Речь идет еще не об адаптации текста к конечному адресату — эта задача решается в рамках вторичной ситуации. Но уже на этом первом этапе переводчик как бы "примеряет" текст к иноязычному получателю, мысленно выделяет в нем фрагменты, наиболее сложные с точки зрения их транспозиции в другой язык и в другую культуру, в частности те элементы лежащей за текстом предметной ситуации, которые

56

представляют собой лакуны в фоновых знаниях получателя. При этом особое внимание обращается на те компоненты смысла текста, которые играют особо важную роль в определении стратегии перевода, например его функциональные доминанты.

Есть основания предполагать, что элементы сопоставления присутствуют уже на стадии восприятия исходного текста, поскольку речь идет не просто о восприятии текста как таковом (скажем, для восполнения пробела в собственных знаниях или ради эстетического удовольствия), а о восприятии, нацеленном на перевод. Порой это первичное восприятие сопровождается некоторыми "черновыми заготовками", например фиксированием иноязычных соответствий отдельным единицам исходного текста. Это особенно ярко проявляется в условиях дефицита времени, в частности при устном последовательном переводе, о чем часто свидетельствуют записи переводчиков. Так, во время последовательного перевода переводчики ведут сокращенную запись выступления на языке говорящего, но при этом в ней встречаются вкрапления на языке перевода. Это заранее подготовленные варианты перевода отдельных терминов, идиоматических выражений и др. Таким образом, стадия восприятия исходного текста — это одновременно и стадия "предперевода".

Следующая стадия связана с участием переводчика в акте вторичной коммуникации в качестве отправителя (источника) вторичного текста. Этот процесс, который многие считают собственно переводом, детерминируется множеством переменных величин. Прежде всего, к ним относятся нормы языка перевода, и в первую очередь его функционально- стилистические нормы, определяющие правила построения текстов данного жанра. Так, в приведенной выше типологической схеме, предложенной Ю.В. Ванниковым, различаются тексты с жесткой и мягкой структурой. Существует прямая зависимость между жесткой структурой текста и жесткой детерминацией переводческого выбора.

Примером такой детерминации может служить перевод патента, технико-правового документа, язык которого представляет собой сферу перекрещивания научно-технической прозы и официально-делового стиля. Строгая регламентированность находит свое выражение в композиционной структуре патента. Ср. такие разделы, как Аннотация — Abstract of the Disclosure, Обзор существующего уровня техники — Description of the Prior Art, Резюме изобретения — Summary of the Invention, Подробное описание изобретения — Detailed Description, Формула изобретения — Claims и др. Вариативность выбора становится минимальной, а порой нулевой при переводе устойчивых формул патента. Ср. следующие примеры: We, Babcock & Wilcox Ltd., a British Company, of Babcock House, 209-225 Euston, N.W. l, England, do hereby declare the invention, for which we pray that a patent may be granted to us, and the method by which it is to be performed, to be particularly described in and by the following Statement 'Мы, британская фирма "Бабкок энд Вилкокс Лтд." (Англия, Лондон 1-й сев.-зап. район, Юстон Роуд, 209—225), настоящим заявляем изобретение, на которое просим выдать нам патент, и

57

способ, с помощью которого оно осуществляется, подробно изложенный в нижеследующем описании'.

We claim: ... (американский вариант)

What is daimed is: (британский вариант) 'Формула изобретения' [Климзо, 1976].

Другим детерминантом выбора является установка на получателя, на его фоновые знания, социально-психологические характеристики и культурную среду. Этот вопрос будет подробно рассмотрен в гл. V, посвященной прагматическим проблемам перевода. Пока мы ограничимся ссылкой на то, что переводчик стоит перед сложной задачей — преодолеть противоречия, вызванные установкой первичного и вторичного текстов на разных получателей. В этой связи встает вопрос о временной и культурной дистанции, разделяющей первичную и вторичную коммуникативные ситуации.

Вопрос о том, как следует передавать в переводе исторический колорит, не получил однозначного решения. Одним из способов передачи этой дистанции является выбор в качестве ориентира произведений отечественной литературы, также отделенных от нас временной дистанцией. По свидетельству В. Россельса, наши переводчики, переводя зарубежную литературу, начиная с середины прошлого века и вплоть до раннего европейского Возрождения, нередко берут за образец русскую прозу от Карамзина до Пушкина: их привлекают прежде всего старинные речения, которые, сохраняя колорит старины, вместе с тем без каких-либо подстрочных примечаний понятны современному читателю [Россельс, 1967, 28].

Вот один из приводимых В. Россельсом примеров: "Я любил вас долго, и вот, наконец, вынужден разлучиться с вами, чье жестокосердие не припишу я недостатку вежества, но одному токмо злосчастию. С меня же довольно того, что умираю в верности, хотя и не мог жить в милости, и не сильнее жаждал я начала своей любви, чем ныне жажду конца своей жизни" ("Эвфуэс" в переводе Б. Ярхо). В таких переводах прослеживаются черты явного сходства с языком русских авторов начала XIX в., в особенности в лексике и фразеологии. Такие приметы прошлого, используемые переводчиками в целях передачи старинного колорита, В. Россельс называет "патиной".

Но единственный ли это способ создать ощущение временной дистанции? В. Россельс отвечает на этот вопрос отрицательно. Более того, по его мнению, ориентация на русскую классическую литературу при переводе зарубежной классики сопряжена с известным риском: «Ведь при малейшем, так сказать, „пережиме" Мопассан может в целом оказаться русской вариацией Чехова, шиллеровский Фердинанд заговорит, как Арбенин, а Мольер и впрямь обернется французским Грибоедовым» [Россельс, 1967, 29]. Так проблема исторического колорита оказывается тесно связанной с проблемой национального колорита. Выход из положения В. Россельс видит в том, чтобы при переводе классиков опираться на современный русский язык, на достижения нынешнего этапа развития русской литературы, при этом, разумеется, избегая явных модернизмов.

Эта точка зрения находит подтверждение у И. Левого, ссылающе- 58

гося на "Дон Кихота" Сервантеса, написанного "языком нейтральным, для современного ему читателя исторически и национально не окрашенным, для того времени совершенно лишенным архаичности. Логично и переводить его в целом неокрашенным чистым языком" [Левый, 1974, 128]. Дело в том, что, когда переводчик переводит классическое произведение намеренно архаизированным языком, архаичный язык становится элементом художественной формы, приобретая содержательность, чуждую авторскому замыслу.

Попытка передать исторический колорит подлинника иногда приводит к привнесению чуждых исходной культуре ассоциаций. Так, переводя "Озорные рассказы" (Contes drolatiques) Бальзака, Ф. Соллогуб передал используемые автором в целях исторической стилизации французские архаизмы их славянскими эквивалентами (зело, лепый и т.д.), которые ассоциируются в сознании читателя не с французской, а с русской стариной [Соболев, 1950].

В интересной книге "Непереводимое в переводе" болгарские переводчики и теоретики художественного перевода С. Влахов и С. Флорин подвергают тонкому анализу переводческие ошибки, связанные с неверной передачей национального и исторического колорита. Эти ошибки проявляются в "аналоцизмах" и анахронизмах — реалиях, несовместимых с местной и временной обстановкой оригинального произведения. Поучительны приводимые ими примеры. Например, в переводе на болгарский язык название рассказа Чехова "Свирель" передано как "Кавал" (болгарский народный инструмент). Так в текст чеховского рассказа вводится яркая болгарская реалия. В болгарском переводе романа — биографии Шекспира (К. Haemmerling. Der Mann, der Shakespeare) несколько раз употребляется слово гильотина (например, "Эссекс медленно поднялся по ступенькам к гильотине"), хотя Гийотен, чьим именем было названо это орудие казни, жил чуть ли не 200 лет спустя после описываемых в романе событий [Влахов, Флорин, 1980, 116—123].

Роль переводчика в процессе вторичной коммуникации не сводится к переадресовке текста другому реципиенту. Одновременно он выступает и в роли выразителя коммуникативной интенции. Но можно ли считать, что коммуникативная интенция отправителя первичного текста всегда абсолютно тождественна коммуникативной интенции переводчика?

Сохраняя художественное своеобразие и историческую достоверность подлинника, переводчик, по словам И.А. Кашкина, не может отказаться от своего права "в просвещении стать с веком наравне", права прочесть подлинник глазами нашего современника, права на современное отношение к образу. При этом он не может не выбирать то основное и прогрессивное, что делает классическое произведение значительным и актуальным не только для своего времени, что оправдывает обращение к нему переводчика. "Реалистический перевод, — писал он, — предполагает троякую, но единую по" существу верность: верность подлиннику, верность действительности, верность читателю" [Кашкин, 1977, 482].

Прочтение оригинала с позиций реципиента, выделение в нем того,

59

что, по мнению переводчика, наиболее актуально для современного читателя, ориентация текста на его иноязычного реципиента — все это наслаивается на изначальную коммуникативную интенцию отправителя и модифицирует ее в процессе перевода. Отсюда следует, что цель перевода в принципе может быть не вполне тождественной цели оригинала.

Ярким примером такого отношения к оригиналу служат переводы С. Маршака, который, по словам Ю.Д. Левина, при всей внутренней близости Бернсу оставался верным собственному поэтическому темпераменту и нередко "высветлил" бернсовские образы и эмоции, делал их более четкими и определенными, смягчал и "облагораживал" резкость и грубость Бернса [Левин, 1982, 556].

Ситуация еще более усложняется в тех случаях, когда один и тот же текст переводится с разными целями и для разной аудитории. Ярким примером могут служить два перевода "Отелло" — Б. Пастернака и М. Морозова. Перевод Пастернака предназначен для чтения и для театра. Он адресован читателям и зрителям и призван произвести определенное эмоциональное и эстетическое воздействие. Прозаический перевод М. Морозова предназначен для актеров и режиссеров. Его главная задача состоит в том, чтобы с максимальной точностью и полнотой донести до читателя смысловое содержание шекспировской трагедии, что не всегда возможно в поэтическом переводе. Ср. заключительные строки трагедии в переводе М. Морозова:

О Spartan dog! Моrе feil ,than anguish, hunger or the sea, Look on the tragic loading of the bed; This is thy work; the object poisons sight; Let it be hid. Gratiano, keep the house, And seize upon the fortunes of the Moor, For they succeed on you. То you, lord governor, Remains the censure of this hellish villain, The time, the place, the torture; O! enforce it. Myself will straight aboard, and to the state This heavy act with heavy heart relate.

О, спартанский пес, более свирепый, чем страдание, голод и море! Взгляни на трагический груз этой постели: это твоя работа. Вид этого отравляет зрение, пусть это будет скрыто. Грациано, храните дом и примите все состояние мавра, ибо оно переходит к вам по наследству. Вам же, господин правитель, остается вынести приговор этому адскому злодею и назначить время, место и самый род мучительной казни. О, осуществите ее со всей строгостью! Я же немедленно отправлюсь в Венецию и с тяжким сердцем донесу дожу и сенату об этом тяжком событии — И В переводе Б. Пастернака: Спартанская собака,

Что буря, мор и голод пред тобой?

Взгляни на страшный груз постели этой.

Твоя работа. Силы нет смотреть.

Укройте их. Займите дом, Грацьяно,

Вступите во владенье всем добром,

Оставшимся от мавра. Вы — наследник.

Вам, господин правитель, отдаю

Судить злодея. Выберите кару

Назначьте день и совершите казнь.

А я про эту горькую утрату

С тяжелым сердцем доложу Сенату.

60

В данном случае оценка каждого перевода должна исходить из той цели, которую поставил перед собой переводчик, из его коммуникативной интенции. Перевод М. Морозова явно полнее отражает смысловое содержание подлинника, а перевод Б. Пастернака — его экспрессивную и художественно-эстетическую сторону. Прав Л.Н. Соболев, отмечая, что судить о достоинствах этих переводов следует по разным критериям, разница между которыми «вызвана тем, что один переводчик, Морозов, поставил себе целью дать в переводе научно обоснованную интерпретацию „Отелло" на русском языке, а другой, Пастернак, дал художественный перевод „Отелло"» [Соболев, 1950, 144—145]. Очевидно, было бы неверно считать один из этих текстов переводом, а другой — непереводом. Перед нами два перевода, отвечающие разным коммуникативным установкам, акцентирующие различные стороны оригинала.

Сказанное выше о роли языковых и внеязыковых детерминантов процесса перевода самым непосредственным образом связано с так называемыми парадоксами перевода, которых мы частично касались в гл. I в разделе "Теория перевода и социолингвистика" в связи с социальной нормой перевода. Посмотрим, как эти "парадоксы" детерминируют перевод. Дело в том, что многие из детерминантов перевода действуют не в одном и то м же, а в противоположном нап равлении.

Начнем с языковых компонентов этого процесса. С ними связан первый "парадокс" Т. Сейвори: а) перевод должен передавать слова оригинала и б) перевод должен передавать мысли оригинала. Установка на дословную точность не всегда совместима с установкой на точность смысловую. Так, в приведенном выше отрывке из "Отелло" содержится фраза: the object poisons sight. Стремящийся к дословной точности М. Морозов перевел ее как "Вид этого отравляет зрение". Смысл этого предложения не вполне ясен: ведь отравить можно удовольствие, торжество, жизнь, поскольку отравить в переносном смысле означает 'испортить (нечто приятное), сделать невыносимым'. Думается, что пастернаковское "силы нет смотреть" ближе к смыслу оригинала, хотя и потребовало переформулировки фразы, что, очевидно, шло бы вразрез с установками М. Морозова.

Следующий парадокс: а) перевод должен читаться как оригинал и б) перевод должен читаться как перевод — связан с двойственной сущностью перевода, с его "двухполярностью" (переводчик, принимая решение, постоянно находится между двумя языковыми и культурными полюсами). Требование "перевод должен читаться как оригинал" в полном объеме едва ли выполнимо, так как влечет за собой полную "натурализацию" текста перевода, т.е. его полную адаптацию к нормам другой культуры. Но текст перевода "бикультурен" и, адаптируясь к культуре-рецептору, никогда полностью не порывает с исходной культурой. В противном случае существует опасность русификации английского подлинника или англизации русского. В этом случае, как и во многих других, решение переводчика носит компромиссный характер.

Не существует однозначного решения и другого парадокса: а) отра- 61

жать стиль оригинала и б) отражать стиль переводчика. И здесь реальная стратегия перевода часто основывается на компромиссе. В идеале переводчик, выступающий в роли получателя исходного текста и отправителя текста перевода, "входит в образ автора" и полностью перевоплощается в него. Однако такое перевоплощение осуществимо лишь в идеальной схеме перевода. На деле же переводчик, подобно актеру, перевоплощающемуся в действующее лицо драматического произведения, не утрачивает и своих личностных характеристик. Чем выше удельный вес творческого начала в процессе перевода, тем ярче сквозь текст перевода проступает личность самого переводчика, его социальные установки, ценностная художественно-эстетическая ориентация. "Во всяком мастерстве, в том числе и мастерстве перевода, — писал в свое время К. И. Чуковский, — неминуемо отражается мастер" [Чуковский, 1936, 41]. Особенно рельефно личность переводчика, его индивидуальный стиль проявляются в поэтическом переводе. В этом легко убедиться, сравнив, скажем, оригинал баллады P Бернса "Джон Ячменное Зерно" с переводами Э. Багрицкого и С. Маршака:

There was three kings mto the east,

Three kmgs both great and high.

And they hae sworn a solemn oath

John Barleycorn should die.

They took a plough and plough'd him down,

Put clods upon his head,

And they hae sworn a solemn oath

John Barlycorn was dead.

Три короля из трех сторон

Решили заодно

Ты должен сгинуть, юный Джон

Ячменное Зерно!

Погибни, Джон, в дыму, в пыли,

Твоя судьба темна.

И вот взрывают короли

Могилу для зерна

перевод Э Багрицкого

Трех королей разгневал он,

И было решено,

Что навсегда погибнет Джон

Ячменное Зерно

Велели выкопать сохой

Могилу короли,

Чтоб славный Джон, боец лихой,

Не вышел из земли

перевод С. Маршака

Нет никакого сомнения в том, что как в интерпретации оригинала, так и в его воссоздании оба поэта стремились передать и смысловое содержание подлинника, и характерную интонацию бернсовского стиха. Однако в первом переводе легко угадывается творческий почерк Э. Багрицкого, во втором — С. Маршака [Швейцер, 1985, 20].

Взаимоисключающие требования, согласно которым перевод должен читаться как современный оригиналу и в то же время как современный переводчику, уже рассматривались нами выше в связи с воп- 62

росом о временной дистанции, разделяющей первичную и вторичную коммуникации.

В число "парадоксов перевода" входят также два противоречащих друг другу канона, согласно которым: а) перевод вправе прибавить нечто к оригиналу или убавить от него и б) перевод не вправе ничего ни прибавить, ни убавить. Ниже мы остановимся подробнее на этом парадоксе в связи с вопросом о вольном переводе. Сейчас же достаточно указать на то, что эти каноны, как и остальные, "ужесточают" правила перевода, носящие по существу нежесткий характер.

Как писал И. Левый, переводчику следует, так же как театральному декоратору, считаться с перспективой: у его читателя иной ценз знаний и эстетического опыта, чем у читателя оригинала, и потому в механическом воспроизведении подлинника он многого бы не понял [Левый, 1974, 93]. Эта иная перспектива, связанная с многомерностью процесса перевода, с его функционированием в двух коммуникативных ситуациях, вызывает необходимость в известных добавлениях и опущениях, помогающих прояснить непонятное и снять избыточное для иноязычного получателя [Швейцер, 1973, 245—247].

И наконец, последний парадокс: а) стихи следует переводить прозой и б) стихи следует переводить стихами — нужно рассматривать в свеге переводческих норм и литературных традиций, существующих в тех или иных культурных ареалах. Так, первое требование соответствует переводческой эстетике французов, у которых, как отмечалось выше, прозаические переводы стихов получили широкое распространение. У нас и в ряде других европейских стран прозаические переводы стихов существуют как исключение (см. названный выше прозаический перевод "Отелло" М. Морозова).

Этим не исчерпывается список "парадоксов перевода". Так, выше были названы противоречия между коммуникативной интенцией отправителя исходного текста и коммуникативной интенцией переводчика, между ситуацией первичной коммуникации, отраженной в исходном тексте, и ситуацией вторичной коммуникации, получающей отражение в тексте перевода, между двумя культурами, и в частности между двумя литературными традициями, между установкой первичного текста на первичного получателя и установкой перевода на получателя перевода. Эти противоречия преодолеваются переводчиком в процессе выработки стратегии перевода и ее реализации.

Из сказанного следует, что перевод как процесс выбора, детерминированный множеством переменных, порой имеющих противоположный эффект, не может иметь однозначного исхода и не может быть жестко детерминированным. Степень детерминированности действий переводчика является переменной величиной, колеблющейся в значительных пределах от минимума (перевод "информативных текстов" — в терминологии К. Раис) до максимума (перевод "экспрессивных текстов" — в той же терминологии).

Сказанное выше побуждает нас поставить общий вопрос о характере связей между детерминантами перевода и конкретными действиями переводчика. В этой связи следует вспомнить противопоставление "четко определенных" (well-defmed) и "нечетко определенных"

63

(ill-defined) систем, заимствованное известным американским лингвистом Ч. Хоккетом из математики и использованное им в полемике с Н. Хомским [Hockett, 1970, 44—55]. Ч. Хоккет исходил при этом из того, что если существует алгоритм для осуществления данной задачи, то для ее выполнения (по крайней мере в принципе) может быть запрограммирован компьютер. Подобный компьютер является детерминистским, поскольку все его будущее полностью и точно определяется его состоянием в данный момент.

В качестве примера детерминистской (четко определенной) системы Хоккет приводит игру в шахматы. Правила этой игры достаточно точны. Они четко определяют, во-первых, начальное состояние (распределение фигур на доске); во-вторых, допустимые последующие состояния (т.е. допустимые ходы — переходы в другие состояния); в- третьих, конечные состояния. В принципе шахматы исчислимы и могут считаться четко определенной системой.

С другой стороны, американский футбол является нечетко определенной системой. У шахмат, как и у футбола, есть эксплицитные правила, но они не определены столь же четко (например, не всегда представляется возможным провести четкую грань между дозволенными и недозволенными приемами — это оставляется на усмотрение рефери). Возможные исходы из данного состояния образуют континуум. Иными словами, перед нами — нечетко определенная система.

Деятельность переводчика сравнивалась с решениями игрока [Levy, 1967]. Идеи И. Левого получают дальнейшее развитие у Д.Л. Горле, берущей за основу предложенную им модель "игрового дерева", ветви которого символизируют серию решений (выборов), ведущих к оптимальному результату. По мнению Горле, перевод — это игра, стратегия которой направлена на поиск одного из возможных решений в соответствии с принципом "минимакс" (минимизации потерь и максимизации выигрыша). Перевод определяется как эвристическая игра с одним участником, осуществляемая путем проб и ошибок и связанная с порождением ходов на основе ориентировочных решений частных , и глобальных проблем с учетом их взаимосвязи. Семиотическая модель перевода регламентируется правилами и в то же время изменяет и создает их. Это придает переводу характер "калейдоскопической непрекращающейся игры творческих способностей" [Gorlee, 1986, 101— 103]. Решение переводчика принимается на основе определенной конфигурации детерминантов, перечисленных выше. Но "правила игры" не поддаются достаточно четкой и однозначной формулировке. Более того, как отмечалось выше, далеко не всегда поддаются четкому и однозначному определению и грани допустимого в переводе. Сложность и противоречивость стоящей перед переводчиком задачи делают неопределенным число возможных исходов из каждого "состояния" в этом процессе. Отсюда следует, что если понятие системы и может быть в известном смысле распространено на ту совокупность отношений, которые обнаруживают различные компоненты процесса перевода, то речь, безусловно, идет о "нечетко определенной" системе.

Перевод как процесс решения складывается из двух основных

64

этапов: 1) из выработки стратегии перевода (в терминах психолингвистики ее можно назвать программой переводческих действий) и 2) из определения конкретного языкового воплощения этой стратегии (сюда относятся различные конкретные приемы — "переводческие трансформации", составляющие технологию перевода). На обоих этапах решение принимается с учетом данной конфигурации языковых и внеязыковых детерминантов перевода в их взаимосвязи.

Процесс перевода складывается из серии выборов. На первом этапе переводчик стоит перед выбором стратегии перевода. Так, например, предпочтение может быть отдано текстуально точному, приближающемуся к буквальному, переводу или, напротив, переводу, смело отходящему от формальной структуры оригинала, приближающемуся к вольному. В этом выборе решающую роль может сыграть жанр текста (ср., например, перевод дипломатического документа и поэтический перевод), цель перевода (ср., например, два перевода "Отелло" — прозаический перевод М. Морозова и поэтический перевод Б. Пастернака) и социальная норма перевода, характерная для той или иной эпохи. В качестве примеров сознательной установки на дословность перевода можно назвать некоторые переводы Библии на греческий и латинский языки, а также на европейские языки эпохи средневековья, средневековые переводы произведений Аристотеля. Эпоха классицизма ознаменовалась установкой на вольный перевод, полностью подчиняющий подлинник нормам этой эпохи. Представление об эстетическом идеале классицизма лежало в основе попыток переводчиков этой эпохи отредактировать подлинник, подчинить его собственным канонам. Ср. характерное высказывание Флориана по поводу собственного перевода "Дон Кихота" «Рабская верность есть порок... В „Дон Кихоте" встречаются излишки, черты худого вкуса — для чего их не выбросить?» (перевод В.А. Жуковского [цит. по: Федоров, 1983, 28]).

В выработку стратегии перевода (в особенности художественного) входит и принятие решения относительно тех аспектов оригинала, которые должны быть в первую очередь отражены в переводе. Выше отмечалось, что исчерпывающая и в равной мере адекватная передача всех аспектов оригинала не всегда оказывается возможной. Некоторые потери в переводе порой неизбежны. Поэтому переводчик должен заранее установить шкалу приоритетов. Так, для стихотворных переводов Маршака характерен отказ от текстуальной смысловой точности во имя адекватной передачи художественно-эстетической стороны подлинника. "Расхождения с оригиналом, — вообще неизбежные в стихотворном переводе, особенно с английского на русский, — можно обнаружить у него чуть ли не в каждой строке. Но внимательный анализ показывает, что эти частные отступления позволяют верно воссоздать, согласно с законами русской речи, поэтическое целое, и не только его вербальное содержание, но его стиль, образную систему, эмоциональную настроенность, простоту и драматизм, движение стиха и музыкальность" [Левин, 1982, 554—555]. Так переводчик создает определенную иерархию ценностей, позволяющую выделить те черты оригинала, которые представляются ведущими.

5. Зак. 31 1

65

Решение о стратегии перевода включает еще один выбор. В цитированной выше книге И. Левый противопоставляет друг другу два вида перевода: "иллюзионистский" и "антииллюзионистский". Подобно тому как в "иллюзионистском" театре с помощью декораций, исторических костюмов и т.п. создается иллюзия действительности, в "иллюзионистском" переводе у читателя создается ощущение, что перед ним — подлинник. Что касается антииллюзиониста в театре, то он смело подчеркивает, что предлагает публике лишь некоторое подобие действительности: актер снимает маску, показывает на дерево, а говорит, что перед ним лес. Переводчик-антииллюзионист может, по словам И. Левого, разрушить иллюзию, раскрыв свое мировоззренческое кредо, отказавшись от имитации оригинала и комментируя его актуальными намеками, обращенными к читателю.

Думается, что "антииллюзионистский" перевод как антипод перевода "иллюзионистского" явно выходит за рамки того, что обычно понимается под переводом. В самом деле, ведь "имитация оригинала" — это и есть сущность перевода, репрезентирующего оригинал в другом лингвокультурном контексте. Это признает и сам И. Левый, когда отмечает, что "антииллюзионистский" перевод существует лишь в редких случаях, да и то в основном в жанре пародии. Это не случайно, поскольку перевод по своему предназначению репрезентативен — он призван "верно передать" подлинник.

Однако думается, что в оппозиции "иллюзионистский— антииллюзионистский" перевод есть рациональное зерно. Ведь фактически И. Левый метафорически переносит на перевод противопоставление двух театров — театра, натуралистически воссоздающего детали быта, и театра сценических условностей. Думается, что аналогами этих двух театров в переводе скорее являются, с одной стороны, перевод, скрупулезно воспроизводящий экзотические детали местного колорита и колорита эпохи, а с другой — перевод, отказывающийся от этого в пользу глубинного проникновения в национальную и историческую специфику текста. В нашу задачу не входит критическая оценка этих двух переводческих тенденций. Важно лишь отметить, что выбор одного из этих подходов к передаче временного и национального своеобразия текста является одним из существенных элементов стратегии перевода.

В соответствии с выработанными на стадии программирования принципиальными установками определяются конкретные способы реализации коммуникативной интенции с учетом языковых и внеязыковых детерминантов перевода. И снова переводчик стоит перед серией выборов, отвечающих определенным критериям, обусловленным общей стратегией перевода. На конкретных языковых способах реализации стратегии перевода мы остановимся ниже, в гл. IV и V, посвященных семантическим и прагматическим аспектам перевода.

Подводя итоги сказанному, следует отметить, что языковые и внеязыковые детерминанты перевода образуют ряд взаимосвязанных цепочек фильтров (селекторов), формирующих окончательный вариант перевода. Этот процесс можно представить в виде схемы, отражаю- 66

щей сам принцип выбора и взаимообусловленность детерминантов, но, разумеется, не реальную последовательность шагов.

На схеме 5 хорошо видно центральное положение текста в процессе перевода. Текст является объектом приложения действующих сил, исходящих от всех детерминантов перевода. В схеме он выступает в двух ипостасях — как исходный текст в первичной коммуникативной ситуации и как конечный текст во вторичной. Одни и те же фильтры участвуют в интерпретации исходного и формировании конечного контекста: система языка, норма языка, норма перевода, литературная традиция, национальный колорит, дистанция времени, первичная коммуникативная ситуация, вторичная коммуникативная ситуация и предметная ситуация. Будучи объектом воздействия первичной и вторичной коммуникативных ситуаций, текст в то же время является одним из факторов, детерминирующих эти ситуации. Некоторые детерминанты обнаруживают непосредственные связи друг с другом (например, система и норма языка). Другие связаны между собой опосредованно, через текст (например, национальный колорит и дистанция времени, с одной стороны, и первичная и вторичная коммуникативные ситуации — с другой). Из схемы отнюдь не следует, что все указанные факторы получают эксплицитное выражение в тексте. Как отмечалось выше, в переводе важное место принадлежит подтексту, пресуппозициям и импликациям. Однако все они в конечном счете выводятся из текста с помощью фоновых знаний интерпретатора. Таким образом, именно через текст осуществляется взаимосвязь языковых и внеязыковых факторов, детерминирующих перевод.

ОПРЕДЕЛЕНИЕ ПЕРЕВОДА

Рассмотрим некоторые определения перевода, встречающиеся в литературе. Их эволюция, на наш взгляд, весьма поучительна — она отражает в известной мере логику развития самого переводоведения, столкновения различных взглядов на сущность перевода. Так, в одном из ранних определений мы читаем: "... перевод

67

может быть определен как преобразование знаков или репрезентаций в другие знаки или репрезентации. Если оригиналы выражают какое-либо значение, то мы обычно требуем, чтобы их отображение выражало то же самое значение или (что более реалистично) чтобы оно по возможности выражало то же значение. Сохранение инвариантного значения является центральной проблемой перевода с одного естественного языка на другой..." [Oettinger, 1960,104]. "Межъязыковой перевод может быть определен как замена элементов одного языка... элементами другого" [там же, 109].

В этом определении четко прослеживается узкосемиотический подход к переводу. Все аспекты этого многогранного и многомерного процесса сводятся к замене одних знаков другими. В качестве необходимого условия этой замены выдвигается семантическая эквивалентность.

Элементарные замены на уровне знаков практикуются в переводе главным образом при использовании транслитерации (например, при передаче знаков русского алфавита знаками латинского: см. используемую при переводе научных текстов систему транслитерации, ориентированную на чешский алфавит и построенную на однозначных соответствиях типа Жуков — Zukov, Щукин — Scjukin, Шатура — Satura), а также при переводе отдельных единиц, имеющих однозначные соответствия в другом языке, например терминов типа "specific gravity" — "удельный вес", "водород" — "hydrogen", "цепная реакция" — "chain reaction".

Прав В. Коллер, который, подвергая критике определение А. Эттингера, отмечает, что "установление соответствий между речевыми цепочками естественных языков значительно сложнее, чем установление соответствий между единицами латинского алфавита и кириллицы при транслитерации", и приходит к заключению о том, что "предложенное Эттингером статическое определение перевода, в котором отсутствуют такие факторы, как текст и получатель, отражает энтузиазм выдвигавшихся в 50—60-е годы проектов автоматического перевода, в которых недооценивалась проблема нахождения соответствий между единицами ИЯ и ПЯ" [Koller, 1983, 109].

Если для А. Эттингера центральной проблемой перевода является проблема знаковых соответствий, то в определении У. Уинтера основное внимание обращается на другую сторону перевода. "Перевести, — пишет он, — значит заменить формулировку интерпретации сегмента окружающего нас мира другой, по возможности эквивалентной, формулировкой. Мы говорим о переводе даже в рамках единого языка, например, когда к нам обращаются с просьбой простым и ясным языком изложить то понятное лишь немногим утверждение, которое мы только что сделали. Однако такое употребление этого термина носит весьма ограниченный характер, хотя все основные характеристики данного процесса присутствуют и в этом случае. Как правило, мы вводим в наше определение дальнейшее уточнение, согласно которому перевод влечет за собой замену интерпретации на одном языке интерпретацией на другом" [Winter, 1961, 68].

Несомненным достоинством этого определения является то, что в

68

отличие от определения А. Эттингера, ограниченного рамками языка _и межъязыковых отношений, оно включает в рассмотрение один из важных факторов, детерминирующих процесс перевода, — то, что мы выше назвали предметной ситуацией. Последняя занимает центральное место в определении У. Уинтера. По сути дела, понятие перевода распространяется на все случаи различного словесного выражения при одной и той же интерпретации того или иного отрезка действительности. Соотнесенность с предметной ситуацией оказывается при этом настолько важным признаком перевода, что она отодвигает на задний план даже такую его существенную характеристику, как принадлежность к классу явлений, входящих в понятие межъязыковой коммуникации (см. выше). И хотя определение Уинтера дополняется уточнением относительно межъязыкового характера перевода, самому автору этот признак не представляется существенным, поскольку все основные признаки данного явления присутствуют и во "внутриязыковом переводе".

Напомним, что понятие "внутриязыковой перевод" было впервые введено в научный обиход Р. Якобсоном, в статье о лингвистических аспектах перевода, впервые опубликованной в 1959 г. В этой статье, исходя из семиотического понимания перевода как интерпретации вербального знака путем его транспозиции в другую систему знаков, Р. Якобсон различает три вида перевода: 1) внутриязыковой перевод, или переименование, — интерпретацию вербальных знаков с помощью других знаков того же языка; 2) межъязыковой перевод, или собственно перевод, — интерпретацию вербальных знаков посредством какого-либо иного языка и 3) межсемиотический перевод, или трансмутацию, — интерпретацию вербальных знаков посредством невербальных знаковых систем [Якобсон, 1985, 362].

Разумеется, такого рода подход к переводу вполне возможен и оправдан в рамках единой семиотической концепции, ориентированной на интерпретацию значений. Что же касается теории, направленной на выявление сущностных характеристик перевода и выяснение его онтологической картины, то думается, что межъязыковой и межкультурный статус перевода, детерминирующий, как было показано выше, его механизм, входит в число его важнейших различительных черт, подлежащих отражению в его определении.

В определении Уинтера многое остается неясным. Так, непонятно, что именно подразумевается под эквивалентной формулировкой интерпретации внеязыковой действительности. Более того, создается впечатление, что в переводе может варьироваться только формулировка (по-видимому, словесное выражение?), тогда как интерпретация остается той же. Но если под интерпретацией сегмента действительности подразумевается его отражение в семантической структуре высказывания, то можно ли тогда считать тождественными такие случаи, как, скажем, англ, upside down и рус. вверх ногами, где один и тот же сегмент описывается с помощью различных признаков?

Определение перевода в работе Дж. Кэтфорда отражает дальнейшее продвижение научного поиска в области изучения перевода. Перевод определяется Кэтфордом как "языковая операция, при кото- 69

рой происходит замена текста на одном языке текстом на другом" [Catford, 1965, 1]. Далее это определение уточняется следующим образом: "... перевод можно определить как замену текстового материала на одном языке (ИЯ) эквивалентным текстовым материалом на другом" [там же, 20—21]. Отсюда делается вывод о том, что центральной проблемой перевода является выяснение характера и условий переводческой эквивалентности.

Основное достоинство этого определения заключается в том, что оно отражает (по крайней мере частично) дифференциальный признак перевода, отличающий его от других видов межъязыковой коммуникации, а именно создание текста, заменяющего оригинал. Однако, как будет показано в следующей главе, у Кэтфорда отсутствует четкое представление о природе текста, и поэтому приведенное определение в значительной мере остается чисто декларативным. На деле в его работе речь идет не о динамике создания нового текста, а в основном о традиционных корреляциях от знака к знаку и от единицы к единице.

Вместе с тем определение Кэтфорда существенно отличается от предложенной нами выше формулировки классифицирующего признака перевода как межъязыковой коммуникации. В самом деле, ведь в нашей формулировке речь шла не просто о замене данного текста текстом на другом языке, а о создании текста, репрезентирующего или замещающего его в другом языковом и культурном окружении. Таким образом, специфика перевода как процесса, пересекающего не только границы языков, но и границы культур, не получает адекватного отражения в определении Кэтфорда.

Создается впечатление, что Кэтфорд, определяющий перевод как чисто языковую операцию, стоит на узколингвистических позициях и полностью исключает из рассмотрения внеязыковые аспекты перевода. Однако на самом деле это не совсем так. В уточненном определении Кэтфорда речь идет о замене исходного текстового материала эквивалентным текстовым материалом на другом языке, а понятие эквивалентности, согласно Кэтфорду, предполагает выход за пределы языка, поскольку оно трактуется как взаимозаменяемость в данной ситуации [там же, 49]. На этом вопросе мы остановимся подробнее в следующей главе в связи с проблемой эквивалентности и ее уровней. Здесь же мы ограничимся ссылкой на то, что под ситуацией Кэтфорд подразумевает фактически предметную (референциальную) ситуацию, отражаемую в тексте, но не коммуникативную ситуацию перевода, которая остается "за кадром". Таким образом, и это определение следует признать неполным.

С иных позиций подходят к определению перевода Ю. Найда и Ч. Табер. Согласно их определению "перевод заключается в воспроизведении на языке-рецепторе наиболее близкого естественного эквивалента исходного сообщения, во-первых, с точки зрения значения, а во-вторых, с точки зрения стиля" [Nida, Taber, 1969, 12]. "Воспроизведение сообщения" трактуется авторами как передача смысла высказывания, которая часто влечет за собой ряд грамматических и лексических адаптации (например, при передаче идиомати-

70

ческих выражений). Отсюда вытекает требование эквивалентности, противопоставляемой формальному тождеству. Так, например, греч. egeneto 'случилось' часто используется как маркер перехода, отмечающий начало нового смыслового фрагмента текста. Поэтому в переводе он либо вовсе не передается, либо передается с помощью аналогичных маркеров and then, now, later.

Понятие естественного эквивалента фактически подразумевает соответствие воспроизведенного текста нормам языка перевода. Требование естественности означает необходимость избегать "переводизмов (translationese), т.е. формальной близости, несовместимой со смысловой точностью и передачей эмоционального воздействия текста. Наконец, требование наибольшей близости эквивалента требует сочетания "естественности" (т.е. учета норм языка-рецептора) с близостью к подлиннику.

В определении Ю. Найды верно отражены некоторые требования, предъявляемые к переводу: точное воспроизведение смысла текста, отказ от буквализмов, соответствие нормам языка перевода, необходимость близости к подлиннику, примат содержания над формой, передача стиля оригинала. Вместе с тем думается, что перечень требований сам по себе еще не раскрывает сущности перевода и не определяет его места среди других родственных явлений. Определение перевода через предъявляемые к нему требования представляется затруднительным еще и потому, что эти требования, как было показано выше, нередко носят противоречивый характер (ср. "парадоксы перевода") и часто зависят от жанра переводимого текста, от коммуникативной ситуации и норм перевода.

Дальнейшее развитие связей между теорией перевода и лингвистикой текста находит свое отражение в развернутом определении перевода у В. Вильса: "Перевод — это процесс обработки и вербализации текста, ведущий от текста на исходном языке к эквивалентному — по мере возможности — тексту на языке перевода и предполагающий содержательное и стилистическое осмысление оригинала. Перевод является внутренне расчлененным процессом, охватывающим две основные фазы: фазу осмысления, во время которой переводчик анализирует исходный текст с учетом его смысловой и стилистической интенции, и фазу языковой реконструкции, во время которой переводчик воспроизводит подвергнутый смысловому и стилистическому анализу исходный текст с оптимальным учетом требований коммуникативной эквивалентности" [Wills, 1977, 72].

В определении В. Вильса мы находим справедливое указание на двухэтапный характер перевода. В отличие от других авторов Вильс не сводит перевод лишь к созданию конечного текста. Для него этап осмысления оригинала (причем осмысления, как мы уже отмечали выше, ориентированного на межъязыковую коммуникацию) является органической частью процесса перевода. В этом определении должное внимание уделяется семантике и стилистике текста, их адекватному отражению в процессе формирования конечного текста на языке перевода. Вместе с тем в нем отсутствуют важные внеязыковые компоненты перевода (соотношение двух культур, двух

71

коммуникативных ситуаций и др.). Едва ли можно безоговорочно согласиться с В. Вильсом, когда он сводит вторую фазу перевода к воссозданию оригинала на языке подлинника. Ведь на самом деле, как мы уже отмечали выше, речь идет о создании нового текста, репрезентирующего оригинал и в то же время транспонированного в другую культуру и в другую коммуникативную ситуацию.

От приведенных выше определений выгодно отличается определение О. Каде. В нем, так же как и в приведенном выше определении Г. Йегера [Jдger, 1975], выявляются различительные черты, отличающие перевод от других видов опосредованной коммуникации или "языкового посредничества" (Sprachmittlung). Так же как и Г. Йегер, О. Каде различает два вида опосредованной коммуникации — эквивалентную и гетеровалентную и к первой относит собственно перевод. Однако в отличие от Г. Йегера он включает в определение понятие коммуникативной ситуации в связи со второй фазой процесса перевода.

Двухфазность процесса перевода лежит в основе выдвигаемой О. Каде концепции, поскольку именно в ней кроются причины тех изменений, которые наблюдаются в конечном тексте по сравнению с исходным текстом. Дело в том, что коммуникативная ситуация первой и второй фаз опосредованной двуязычной коммуникации (в нашей терминологии — первичная и вторичная коммуникативные ситуации) никогда не бывает тождественной. На коммуникативные факторы, обусловливающие формирование исходного текста во время первой фазы, наслаиваются новые факторы, связанные с включением в коммуникативный процесс нового адресата, принадлежащего к другой языковой и культурной общности. Двоякая зависимость конечного текста, опосредованная (через первичный текст как исходный объект языкового посредничества) — от первичной коммуникации и непосредственная — от вторичной коммуникации, обусловливает известное противоречие между привязанностью к оригиналу и установкой на получателя, противоречие, которое должно быть преодолено в каждом акте языкового посредничества.

Изменения во вторичной коммуникативной ситуации по сравнению с первичной могут, по мнению О. Каде, носить закономерный или случайный характер. Дело в том, что некоторые изменения являются неизбежными, так как они проистекают из самой природы двуязычной опосредованной коммуникации.

Наряду с этим может варьироваться и сфера деятельности, которой служит коммуникация, что приводит к изменению самой цели коммуникации в соответствии с ожиданиями конечных адресатов. В этом случае меняется и коммуникативная функция текста, хотя это, как полагает О. Каде, никоим образом не вытекает из самой природы двуязычной опосредованной коммуникации. При этом существенно изменяются условия языкового посредничества, что приводит к ощутимым последствиям для конечного текста.

Отсюда следует, что существуют два вида (подкласса) языкового посредничества: 1) эквивалентное языковое посредничество, или перевод, при котором коммуникативные функции исходного и конечного текстов идентичны друг другу и на условия языкового посредничества

72

оказывают влияние лишь закономерные (т.е. не затрагивающие коммуникативную функцию) изменения в коммуникативной ситуации; 2) гетеровалентное языковое посредничество, или переложение с обработкой содержания (inhaltsbearbeitende Ьbertragung — термин, принятый в практике межъязыковой коммуникации в ГДР), при котором в результате дополнительных, не вызванных самой природой языкового посредничества изменений во вторичной коммуникативной ситуации конечный текст выполняет иную коммуникативную функцию, нежели исходный текст, хотя между этими текстами обнаруживаются определенные регулярные отношения, вполне объяснимые с точки зрения условий коммуникации [Kade, 1977, 31-33].

В определении О. Каде убедительно показано принципиальное значение двухфазности процесса перевода в выявлении его сущностных характеристик. Решающая роль в этом определении отводится различию между двумя коммуникативными ситуациями, в рамках которых протекает процесс перевода. О. Каде, несомненно, прав, считая, что модификация коммуникативной ситуации во второй фазе процесса перевода может вызвать изменение коммуникативной функции текста.

Однако едва ли есть основания говорить о полной идентичности коммуникативной цели оригинала и перевода. Ведь переадресовка текста другому получателю не может не влиять на его коммуникативную цель. Об этом уже говорилось выше, когда мы отмечали, что коммуникативная интенция переводчика наслаивается на коммуникативную интенцию автора. При этом интенция переводчика детерминируется вторичной коммуникативной ситуацией, ее культурным, а порой и историческим контекстом. Следовательно, едва ли можно ставить знак равенства между "закономерными" изменениями (изменениями, обусловленными коммуникативной ситуацией) и теми, которые никак не затрагивают цели коммуникации. Ведь именно варьирование коммуникативной ситуации влечет за собой и определенную модификацию цели. Вместе с тем эта модификация допустима лишь в известных пределах. Речь может идти лишь об адаптации авторской интенции к другим коммуникативным условиям, а не о ее коренном пересмотре, который совершенно недопустим хотя бы в силу репрезентативного предназначения перевода.

Резюмируя сказанное выше, следует вновь подчеркнуть, что дефиниции перевода в значительной мере отражают логику развития переводоведения — от определений, в основе которых лежат отношения между языковыми знаками, до определений, центральным понятием которых является текст; от определений, сводящих перевод к чисто языковой операции, до определений, включающих в рассмотрение предметную и коммуникативную ситуации; от определений, рассматривающих перевод в одном измерении, до определений, приближающихся к осознанию многомерности этого процесса.

Вместе с тем многие из дефиниций носят упрощенный характер. Например, редукционистский характер носит определение, предлагаемое К. Раис и Г. Вермеером, которые, исходя из того, что текст является "предложением информации (Informationsangebot) получате- 73

лю со стороны отправителя", рассматривают перевод как имитирующее предложение информации" [Reiss, Vermeer, 1984, 19].

Другой особенностью многих определений является их нормативный характер. Как справедливо отмечает В. Коллер, "речь идет не о том, что такое перевод, а о том, каким он должен быть" [Koller, 1983, 112]. Нормативный характер привносится в эти определения включаемым в них понятием эквивалентности. При этом в этот термин вкладывается разное понимание (подробнее об этом см. гл. III), но в любом случае создается впечатление, что переводом является лишь эквивалентный перевод, что само по себе является contradictio in adjecto.

В отличие от авторов, исходящих из того, что лишь идеальный конструкт, отвечающий заданным характеристикам, имеет право именоваться переводом, Г. Тури подходит к определению перевода с противоположных, антинормативных позиций. Он определяет процесс перевода как "замену исходного текста конечным при определенных условиях инвариантности". При этом автор намеренно не уточняет понятия "инвариантность", исходя из того, что "отношения между исходным и конечным текстами неодинаковы в каждом конкретном случае; более того, они не обязательно соответствуют отношениям, постулируемым теорией... претендующей на то, чтобы быть общей теорией перевода" [Toury, 1981, 252-255]. Отсюда следует, что речь может идти не о межтекстовых отношениях, постулируемых теорией, а о тех, которые реально могут существовать между текстами, рассматриваемыми как оригинал и перевод. Но в таком случае определение перевода не только не отвечает (хотя бы приближенно) на вопрос о том, в чем заключается специфика перевода и что отличает его от неперевода, но даже не ставит этого вопроса.

Думается, что и нормативно-оценочный подход к определению перевода, и антинормативный подход (в их крайнем выражении) едва ли могут быть положены в основу определения перевода. Разумеется, между отдельными жанрами и видами перевода наблюдаются значительные различия. Понятие "перевод" действительно охватывает весьма широкий спектр явлений. Однако из этого никак не следует, что мы должны либо истолковывать особенности перевода вообще применительно к нормативным установкам того или иного переводческого жанра, либо вовсе отказываться от уточнения тех признаков, которые выделяют перевод среди смежных, сходных явлений.

Репрезентативная функция перевода подразумевает, как отмечалось выше, "верность" оригиналу. В чем же должна состоять эта "верность"? В передаче информационного содержания текста? В отражении его художественной формы? В передаче его экспрессивных коннотаций? По-видимому, этот вопрос будет решаться по-разному в зависимости от функциональных доминант текста и конкретных условий межъязыковой коммуникации. Вместе с тем не следует забывать, что перевод является коммуникативным актом, а последний можно считать состоявшимся лишь при наличии соответствия между передаваемым и воспринимаемым мыслительным содержанием. Отсюда следует, что общим для всех видов коммуникативных ситуаций,

74

опосредуемых с помощью перевода, является стремление переводчика воссоздать тот коммуникативный эффект, на который рассчитан оригинал, или, иными словами, коммуникативную установку (информативную, экспрессивную, эмоциональную, побудительную), лежащую в основе первичного текста.

В приведенных выше определениях содержались справедливые, на наш взгляд, указания на двухфазность и однонаправленность процесса перевода. В самом деле, процесс перевода, как было показано выше, начинается с целенаправленной ("переводческой") интерпретации исходного текста и не сводится лишь к созданию вторичного текста. Однонаправленность процесса перевода обусловлена асимметрией отношений между первичными и вторичными текстами. Отсутствие взаимооднозначных отношений между оригиналом и его переводом, необратимость процесса перевода подтверждаются практической невозможностью точно воссоздать оригинал при "обратном переводе".

Если говорить о детерминирующей роли таких языковых и внеязыковых факторов, как межъязыковые различия (на уровне системы, нормы) и функциональные доминанты текста, межкультурные различия (на уровне культурных традиций и норм перевода) и различия между коммуникативными ситуациями (на уровне коммуникативной интенции и установки на получателя), то они могут быть отражены в определении обобщенно — как различия между двумя языками, двумя культурами и двумя коммуникативными ситуациями.

Таким образом, перевод может быть определен как:

— однонаправленный и двухфазный процесс межъязыковой и межкультурной коммуникации, при котором на основе подвергнутого целенаправленному ("переводческому") анализу первичного текста создается вторичный текст (метатекст), заменяющий первичный в другой языковой и культурной среде;

— процесс, характеризуемый установкой на передачу коммуникативного эффекта первичного текста, частично модифицируемой различиями между двумя языками, двумя культурами и двумя коммуникативными ситуациями.

Думается, что такая формулировка при всей ее громоздкости отражает многомерный и многофакторный характер процесса перевода, его отличие от других видов межъязыковой коммуникации, его сложный и противоречивый характер, и в первую очередь его основной парадокс, который можно было бы назвать "двойной лояльностью" переводчика — установкой на "верность" оригиналу и установкой на адресата и нормы его культуры.

75