1filosofiya_i_metodologiya_nauki_metodologiya_nauki
.pdfприменительно к физическому знанию. Сегодня мы так привыкли к материалистическому видению мира, укоренившемуся в литературе благодаря гению XVII в., что мы с некоторым трудом представляем себе возможность иного подхода к природным явлениям.
На примере приведенной мной цитаты мы видим, насколько сильно данный текст и объемлющий ею контекст проникнуты идеей экспериментального метода, вниманием, так сказать, к «непреодолимым и упрямым фактам» и к индуктивному методу получения общих законов. Рациональное оправдание этого метода индукции является другой нерешенной проблемой, что завещана нам XVII в. Эксплицитное понимание противоположности дедуктивного рационализма схоластики индуктивно-наглядным методам Нового времени должно быть признано заслугой Бэкона, хотя, конечно, Галилей и все ученые того времени догадывались об этом. Но среди них Бэкон был одним из первых, и он также наиболее полно и непосредственно осознал смысл происходящей интеллектуальной революции. Быть может, тем, кто предвосхитил всего полнее как Бэкона, так и весь новый образ мышления, был художник Леонардо Да Винчи, живший почти точно за 100 лет до Бэкона. Леонардо также служит примером, который подтверждает теорию, выдвинутую мной в последней лекции, по которой возникновение натуралистического искусства является компонентом в формировании современного научного разума. Разумеется, Леонардо был в большей степени ученым, чем Бэкон. Практика натуралистического искусства в большей степени, чем практика юриспруденции, близка практике физического, химического и биологического познания. Мы все помним высказывание современника Бэкона, Гарвея, открывшего феномен циркуляции крови, что «Бэкон занимался наукой как лорд-канцлер». Но на пороге Нового времени да ВинчииБэконстоялибокобоккакпредставителиразныхтечений, которые затем, объединившись, сформировали современный мир, а именно законосообразное мышление и привычку к терпеливому наблюдению, свойственную художникам-натуралистам.
В процитированном мной отрывке из трудов Бэкона мы не найдем явного упоминания о методе индуктивного рассуждения. Нет нужды доказывать вам при помощи каких-то цитат, что одной из главных тем, которым Бэкон посвящал себя, было подчеркивание большого значения этого метода для открытия с его помощью тайн природы, что особенно важно для благоденствия человечества. Индукция оказалась более сложным процессом, чем предполагал Бэкон. Он придерживался убеждения, что собирание примеров является достаточным условием для выявления общего закона. Мы сегодня знаем, и это, видимо, было известно уже Гарвею, что это – весьма неверное понимание процедур, которые имеют место
— 141 —
в научных обобщениях. Но когда мы заканчиваем все необходимые уточнения, Бэкон остается одним из величайших создателей современного типа мышления.
В XVIII в. в результате юмовской критики были выявлены частные трудности, связанные с процедурой индуктивного вывода. Но Бэкон был одним из пророков исторического переворота, который отверг метод жесткого рационализма и впал в иную крайность,пытаясьосноватьвсеплодотворноезнаниенаумозалючении от частного события в прошлом к частному событию в будущем. Я не хотел бы вызвать сомнения в ценности индукции, если она соответствующим образом направлена. Я считаю, что весьма трудная задача применения разума для получения общих характеристик непосредственного события, как она ставится перед нами в процессе ясного познания, носит по необходимости предварительный характер относительно обоснования индукции; в противном случае мы фактически должны довольствоваться тем, что подведем под нее в качестве основы некоторое неясное инстинктивное ощущение того, что все находится на своих местах. Либо наше знание о прошлом и будущем обеспечивается каким-то образом с помощью непосредственного события, либо мы приходим к законченному скептицизму по поводу возможностей памяти и индукции. Невозможно преувеличить значение того обстоятельства, что ключ к процессу индуктивного вывода, будь то в науке или повседневной жизни, должен быть найден в правильном понимании непосредственного события знания в его исчерпывающей конкретности. Исключительная важность современных достижений в физиологии и психологии обнаруживается именно в отношении нашей способности схватывать эти события в их конкретности. Я поясню этот момент в моих последующих лекциях. Когда мы подменяем это конкретное событие простой абстракцией, которая описывает лишь материальные предметы в их изменяющихся в пространстве и времени конфигурациях, то запутываемся в неразрешимых проблемах. Совершенно очевидно, что об этих предметах можно сказать лишь то, что они есть там, где они есть.
Соответственно, мы должны вернуться к методу схоластической теологии, описанной итальянскими медиевистами, которых яцитируювпервойлекции.Мыдолжнынаблюдатьнепосредственное событие и использовать разум для того, чтобы дать общее описание его природы. Индукция предполагает метафизику. Иными словами, она основывается на рационалистической предпосылке. Вы не можете построить рациональное обоснование вашей апелляции к истории до того, как ваша метафизика убедит вас в существовании такой истории; подобно этому и ваши предположения относительно будущего сами предусматривают некоторое знание
— 142 —
о том, что это будущее уже обусловлено наличными условиями. Это нелегко понять, но в противном случае вы не сможете использовать индукцию.
Вы увидите, что я не рассматриваю индукцию как, в сущности, источник общих законов. Она представляет собой предвидение некоторых частных характеристик будущего на основе известных частных характеристик прошлого. Более широкое допущение по поводу общих законов, справедливых для всех познаваемых событий, выступает в качестве весьма неудобной добавки, привязаннойкэтомуограниченномузнанию.Все,чтоможетбытьизвлечено из наличного события, – это его способность детерминировать отдельную совокупность событий, каждое из которых в некотором отношении квалифицируется, исходя из его включенности в данную совокупность событий. Эта совокупность событий рассматривается в контексте физической науки как ряд явлений, связанных между собой, как говорится, в рамках общего пространства-времени так, что можно проследить переход от одного к другому. Соответственно мы относим это к определенному общему для нас пространствувремени, выделяемому в нашем непосредственном событии познания. Индуктивное рассуждение движется от отдельного события к их отдельной совокупности и от нее – к отношениям между отдельными событиями в рамках данной совокупности. И пока мы не введем в рассмотрение другие научные понятия, мы не можем продолжить обсуждение проблемы индукции за пределы этого предварительного вывода.
Третьим пунктом, на который следует обратить внимание в связи с цитатой из Бэкона, является чисто качественный характер его утверждений. В этом смысле Бэкон совершенно не заметил той идейной тональности, которая обеспечила прогресс науки XVII в. Наука как была, так и осталась прежде всего количественной – поиском измеряемых элементов переживаемых нами явлений и затем поиском отношений между этими мерами физического количества. Бэкон игнорирует этот закон научной деятельности. Например, в данной цитате он говорит о действии на расстоянии; но он мыслит его качественно, а не количественно. Мы не можем требовать, чтобы он предвосхитил своего младшего современника Галилея или отстоящего от него последователя, Ньютона. Но он не дает даже намека на целесообразность поиска количественных характеристик. Возможно, он был сбит с толку современными ему логическими концепциями, идущими от Аристотеля. Ибо эти концепции, в сущности, предписывали: физику задачу «классификации», в то время как им следовало сказать «измеряй».
К концу века физика уже имела достаточную измерительную базу. Окончательное и адекватное изложение этого дал Ньютон.
— 143 —
Общая единица измерения массы была понята как характеристика всех тел в их различных объемах. Тела, явно одинаковые в смысле вещества, формы и размера, имеют приблизительно одинаковую массу: чем ближе сходство, тем больше их равенство. Сила, действующая на тело путем контакта или действия на расстоянии, определялась (в сущности) как равная массе тела, умноженной на интенсивность изменения скорости тела, поскольку эта интенсивность изменения зависит от данной силы. В этом смысле сила определялась, исходя из ее воздействия на движение тела. Возникает вопрос, вело ли это понятие величины силы к открытию простых количественных законов, включающих в себя влияние других сил, связанных с условиями и формой существования вещества
иего физическими характеристиками. Концепция Ньютона исключительно успешно прошла эту проверку в течение всего Нового времени. Его первый триумф составил закон гравитации. Постепенное накопление таких успехов обеспечивало все развитие динамической астрономии, инженерии и физики в целом.
Этот вопрос по поводу формирования трех законов движения
изакона гравитации заслуживает серьезного внимания. Все развитие этой линии мышления длилось в точности два поколения. Оно началось с Галилея и закончилось ньютоновскими «Началами»; Ньютон же родился в том году, в котором умер Галилей. В рамках этого периода, очерченного этими двумя великими фигурами, жили также и Декарт, и Гюйгенс. Факт совместного труда этих четырех человек можно с полным правом рассматривать как единый величайший интеллектуальный триумф, достигнутый человечеством. Оценивая его размеры, мы должны рассмотреть обеспеченную им полноту охвата проблем. Был создан целостный образ материального мира, позволяющий рассчитывать самые мелкие элементы отдельных событий. Первый намек на правильное направление развития мысли был сделан Галилеем. Он заметил, что главной задачей является анализ не движения тел, но изменения их движения. Открытие Галилея сформулировано Ньютоном в его первом законе движения: «Всякое тело остается в состоянии покоя или равномерного прямолинейного движения, если на него не действует сила, вынуждающая изменить данное состояние».
Эта формула содержит отказ от убеждения, тормозившего развитие физики в течение двух тысячелетий. Она также связана с понятием, фундаментальным и существенным для научной теории: я имею в виду понятие идеально изолированной системы. Это понятие несет в себе фундаментальные предпосылки, без которых наука
ивообще всякое знание, субъектом которого выступает ограниченный разум, было бы невозможно. Изолированная система – это не солипсистское понятие, за пределами которого не существует
—144 —
ничего. Она изолирована как бы внутри самой вселенной. Это значит, что применительно к этой системе существуют истины, требующие отнесения лишь к пребывающему в вещах с помощью единой систематической схемы отношений. Тем самым понятие изолированной системы не означает субстанциальной независимости от пребывающего в вещах, но означает свободу от случайной причинной зависимости от частностей в рамках окружающей вселенной. И далее, эта свобода от причинной зависимости связана только с некоторыми абстрактными характеристиками, присущими изолированнойсистеме,инесвязанассистемойвееполнойконкретности.
Первый закон движения говорит о том, что может быть сказано в отношении динамически изолированной системы, поскольку дело касается ее движения в целом, в абстракции от его направления и внутреннего расположения ее частей. Аристотель говорил, что данную систему следует рассматривать как покоящуюся. Галилей добавил, что состояние покоя является лишь частным случаем, а общей формулой – «либо в состоянии покоя, либо в состоянии прямолинейного равномерного движения». Соответственно сторонник Аристотеля рассматривал бы силы, возникающие из взаимодействия чуждых друг другу тел, как доступные количественному изменению в терминах скорости их движения, которое прямо определяется направлением этого движения. Сторонник же Галилея привлек бы внимание к направлению и величине ускорения. Это различие поясняется сравнением позиций Кеплера и Ньютона. Оба они размышляли по поводу сил, удерживающих планеты на их орбитах. Кеплер искал тангенциальные силы, двигающие планеты вперед, в то время как Ньютон искал радиальные силы, изменяющие направление движений планет.
Вместотогочтобыостанавливатьсянаошибке,допущеннойАристотелем, лучше рассмотреть придуманные им аргументы в ее оправдание, которые исходят из объективных фактов нашего опыта. Всякое движение, попадающее в сферу нашего нормального повседневного опыта, прекращается, если не поддерживается некоторым внешним воздействием. Очевидно, что хороший эмпирик должен направить свое внимание на вопрос о том, что же поддерживает движение. Эмпиризм, чуждающийся мышления, рискует, я полагаю, впасть именно в подобную ошибку. Пример такого заблуждения дает нам XVII в. в лице Ньютона. Гюйгенс создал волновую теорию света. Но эта теория не смогла объяснить наиболее очевидных фактов нашего обыденного восприятия света, а именно того, что тени, отбрасываемые предметами, образованы прямолинейно распространяющимися лучами света. Поэтому Ньютон отбросил эту теорию и принял корпускулярную теорию, которая давала полное объяснение феномена тени. Затем последовали
— 145 —
периоды признания каждой из этих теорий. В настоящее время научный мир ищет возможность для их объединения. Эти примеры показывают, как опасно может быть отбрасывание теории, исходящее из ее неспособности объяснить некоторые очевидные факты, попавшие в поле нашего внимания. Если вам приходилось внимательно вглядываться в новые идеи, появившиеся на вашем собственном веку, вы могли видеть, что едва ли не все подлинно новаторские концепции в момент своего возникновения несут в себе известную долю нелепости.
Возвращаясь к законам движения, следует заметить, что
вXVII в. не было приведено каких-либо значимых аргументов
впользу позиции Галилея и против Аристотеля. Это абсолютный факт. Когда в нашем курсе лекций мы подойдем к современности, мы увидим, что теория относительности полностью проясняет этот вопрос, хотя и при помощи переосмысления всех представлений о пространстве и времени.
Ньютону принадлежит прежде всего заслуга открытия массы
вкачестве физической характеристики, внутренне присущей природе материального тела. Масса оставалась постоянной в процессе изменения движения. Но доказательство постоянства массы
вхимических превращениях было дано лишь Лавуазье столетием позже. Следующей задачей Ньютона было нахождение некоторой меры величины внешней силы в терминах массы тела и ускорения. И здесь ему сопутствовала удача. Ибо, с точки зрения математика, простейший из возможных закон, составленный, в частности, из двух других, является наилучшим. И вновь современная теория относительности подвергла изменению эту чересчур упрощенную трактовку. Но к счастью для науки, тогда были неизвестны и даже невозможны утонченные эксперименты современных физиков. Поэтому миру были дарованы два века, чтобы переварить ньютоновские законы движения.
Можем ли мы, рассмотрев подобный триумф, удивляться тому, что ученые возводят свои фундаментальные принципы на материалистической основе и после того перестают задумываться над философскими вопросами? Мы тогда поймем весь ход мысли, когда в точности представим себе ее основания и проблемы, которые из них вытекают. Анализируя философию эпохи, не стоит обращать основное внимание на те идейные конструкции, которые их сторонники выдвигают и отстаивают в отчетливой эксплицитной форме. Под ними кроются некоторые фундаментальные предпосылки, которые неосознанно разделяются сторонниками самых разнообразных систем данной эпохи. Некоторые из этих предпосылок кажутся столь очевидными, что люди не подозревают об их существовании, поскольку иной способ представления вещей
—146 —
даже в голову не приходит. В рамках данных предпосылок оказывается возможным определенное количество типов философских систем, и эта группа концепций образует философию эпохи.
Одна из таких предпосылок присуща всей философии природы на протяжении всего Нового времени. Она воплощена в концепции, призванной выразить наиболее конкретный аспект природы. Ионийские философы вопрошали: из чего состоит мир? Ответ давался в терминах вещества, или материи – различие в этих наименованиях не имеет значения – которая обладала свойством простого нахождения в пространстве и времени, или с точки зрения более современных представлений в пространстве-времени. Под веществом, или материей, я подразумеваю все то, что обладает свойством просто занимать некоторое место. Под существованием
внекотором месте имеется в виду некоторая основная характеристика, относящаяся равным образом к пространству и времени, и некоторые менее значительные, по-разному связанные с пространством и временем.
Свойство,общеекакпространству,такивремени,состоитвтом, что о веществе можно говорить как о находящемся здесь во времени и здесь в пространстве, или здесь в пространстве-времени в совершенно определенном смысле, который для своего понимания не требует отнесения к другим участкам пространства-времени. Весьма любопытно, что свойство находиться где-либо обнаруживается именно тогда, когда мы рассматриваем некоторую область пространства-времени с точки зрения ее абсолютной или относительной обусловленности. Ибо если некоторая область является просто способом выявления некоторой совокупности отношений к другим предметам, тогда это свойство, которое я называю простым местонахождением, состоит в том, что вещество может быть описано через отношения позиции к другим предметам безотносительно к другим областям, характеризуемым аналогичными отношениями позиции к тем же предметам. Фактически как только мы устанавливаем, что мы имеем в виду под определенным местом
впространстве-времени, то всегда становимся способны адекватно установить отношение отдельного материального тела к простран- ству-времени, говоря, что оно находится именно там, в том месте; и, поскольку это касается простого местонахождения, вопрос оказывается исчерпанным.
Однако применительно к частным характеристикам, уже отмеченным мною, следует дать несколько дополнительных объяснений. Во-первых, что касается времени, то, если вещество существует в течение некоторого периода, это значит, что оно существует
вкаждый момент этого периода. Иными словами, делимость времени не делает делимым вещество. Во-вторых, что касается
—147 —
пространства, делимость объема не делает делимым вещество. В согласии с этим каждой точке объема соответствует некоторое количество данного вещества, если оно заполняет данный объем. Именно из этого свойства вытекает наше понятие плотности применительнокпространству.Никтоизтех,ктоупотребляетэтопонятие, не учитывает значения пространства и времени в той степени, в коей того безрассудно жаждут экстремисты из нынешней школы релятивистов. Ибо деление времени и деление пространства имеют совершенно различное значение для понимания вещества.
Более того, тот факт, что вещество безразлично к делимости времени, приводит к заключению, что течение времени является не существенным, а акцидентальным свойством вещества. Вещество остается самим собой в какой угодно малый отрезок времени. Поэтому течение времени ничего не может поделать с природой вещества. Вещество равно самому себе в каждый момент времени. И всякая половина отрезка времени может быть рассмотрена как лишенная внутреннего изменения, хотя течение времени и составлено из последовательности таких отрезков.
Поэтому ответ, который дал XVII в. на вопрос ионийских мыслителей «Из каких элементов состоит мир?», звучал так: мир есть последовательность мгновенных конфигураций материи или вещества более тонкой природы, как, например, эфир.
Не следует удивляться тому, что наука удовлетворилась этим допущением по поводу фундаментальных элементов природы. Предполагалось, что великие природные силы, такие, как гравитация, полностью детерминированы конфигурациями масс. Тем самым конфигурации обусловливали свои собственные изменения, и круг научного мышления полностью замыкался. Такова знаменитая механистическая картина мира, царствовавшая в науке с самого XVII в. Она составила ортодоксальный символ веры физической науки. Более того, эта вера оправдывала себя благодаря практической проверке. Она работала. И физики утратили интерес к философии. Они подчеркивали антирационалистический характер исторического переворота в науке. Но трудности материалистического механицизма весьма скоро обнаружили себя. В истории мышления XVII и XIX вв. воцарилась ситуация, когда мир уже не желал мириться с идеей механицизма и в то же время не мог обойтись без нее.
Простое местонахождение мгновенных конфигураций материи было тем самым, против чего выступил Бергсон, отвергая применимость данной идеи ко времени и к пониманию фундаментального факта конкретного бытия природы. Он называл это искажением природы, происходящим в силу интеллектуальной «пространственной изоляции» вещей. Я согласен с возражением Бергсона, но не согласен с его обоснованием, согласно которому
— 148 —
такое искажение связано с пороком интеллектуального постижения природы. В последующих лекциях я попробую показать, что эта пространственная изоляция является выражением более конкретных обстоятельств, скрывающихся под видом весьма абстрактных логических конструкций. Это является заблуждением, но само оно производно от ситуации, когда конкретное принимают за абстрактное. Оно представляет собой пример того, что я назову «ошибкой подмены конкретного». Данная ошибка явилась величайшим конфузом в философии. Нет никакой необходимости в том, чтобы интеллект попал в подобную западню, хотя в этом примере мы находим достаточно общую тенденцию его поведения.
Изначально очевидно, что понятие простого местонахождения поставит серьезные проблемы перед индукцией. Ибо если в местонахождении конфигураций материи на протяжении времени не содержится внутренней связи с каким-либо прошлым или будущим временем, из этого сразу же следует, что природа в рамках некоторого периода времени не связана с другими периодами ее существования. Соответственно, индукция не основывается на чемлибо, что может быть наблюдаемо в качестве внутренне присущего природе. Поэтому мы не можем искать в природе оправдания нашей вере в какой-либо закон типа гравитации. Иными словами, простое наблюдение природы не в состоянии подтвердить идею природной упорядоченности. Ибо в наличном факте нет ничего, что относилось бы в силу внутренней связи к прошлому или будущему. Поэтому дело выглядит так, как будто память, так же как
ииндукция, не находит себе объективного основания в природе самой по себе.
Япредвосхищал здесь ход наших дальнейших размышлений
ивоспроизводил юмовский аргумент. Его рассуждение столь непосредственно следует из рассмотрения проблемы простого местонахождения, что мы в своем рассмотрении забегаем вперед XVIII в. Одно лишь удивляет: как это мир дожидался Юма, чтобы подметить указанную трудность? И так же показателен антирационализм научной общественности, которая, встретившись с Юмом, обратила внимание лишь на значимые для религии следствия из его философии. Так было потому, что духовенство было в принципе рационалистично, тогда как люди науки удовлетворялись простой верой в упорядоченность природы. Сам Юм, без сомнения, с насмешкой замечает: «Наша святая религия основана на вере». Такой подход удовлетворял Королевское общество, но не церковь. Он также удовлетворял Юма и оказался удовлетворителен для последующего эмпиризма.
Существует еще одна мыслительная предпосылка, которая должна стоять рядом с теорией простого местонахождения.
— 149 —
Яподразумеваю две коррелятивные категории субстанции и качества. Им, однако, присуще некоторое отличие от первой предпосылки. С адекватным описанием природы пространства были связаны разные теории.
Но как бы ни понималась его природа, несомненным являлось представление о том, что связь с пространством, свойственная предметам, о которых известно, что они находятся в пространстве, характеризуется как простое местонахождение. Вкратце это может быть выражено как неявное допущение того, что пространство есть место простого местонахождения. Что находится в пространстве, то, безусловно, имеет место и в каждой его части. Но в отношении субстанции и качества ведущие умы XVII в. испытывали определенное недоумение, хотя с присущими им способностями они сразу жесоздалитеорию,соответствующуюихнепосредственнымцелям.
Разумеется, что субстанция и качество, так же как и простое местонахождение, представляют собой идеи, наиболее естественно воспринимаемые человеческим умом. Именно таким способом мы мыслим себе вещи, и вне этого способа мышления невозможно повседневное использование наших идей. Все это не вызывает сомнения. Остается один лишь вопрос: насколько конкретно мы мыслим, когда рассматриваем природу сквозь призму этих идей?
Ябы сказал, что мы внушаем себе некоторые упрощенные образы непосредственно данного положения дел. Когда мы исследуем элементарные составляющие этих упрощенных образов, мы обнаруживаем, что их истинность может быть удостоверена лишь тогда, когда мы представляем их в качестве разработанных логических конструктов высокой степени абстракции. В действительности, если рассматривать индивидуальной психический процесс, наши идеи формируются при помощи метода вполне бесцеремонного отбрасывания всего того, что кажется несущественным. Но когда мы пытаемся оправдать это отбрасывание, то обнаруживаем, что, хотя абстрагируемые элементы плохо соответствуют основному содержанию идеи, они сами являются предметами высокого уровня абстракции.
Итак,ясчитаю,чтоидеисубстанцииикачествадаютнамновый пример ошибки подмены конкретного. Посмотрим же, как возникают понятия субстанции и качества. Мы наблюдаем объект и приписываем ему некоторые свойства. Более того, всякий отдельный предмет постигается благодаря его свойствам. Скажем, наблюдая тело, мы фиксируем нечто, что говорит нам о нем. Допустим, оно тяжелое, голубое, круглое и издает шум. Мы наблюдаем именно то, что обладает данными качествами; и ничего, кроме этих качеств, не содержится в нашем восприятии. Соответственно, предмет есть субстрат, или субстанция, по отношению к которой эти свойства
—150 —