2. Эпоха "яси"

Попытка придать изобразительным средствам характер мыслительных и построить единый язык категориальных схем была предпринята в конце 70-х годов  О.С.Анисимовым (см. /10-11/, /12/).  Это был язык в полном лингвистическом смысле  слова, но это был язык мыслителей, средство методологической коммуникации. Он включал в себя сравнительно компактный набор (при всех вариациях в разное время сохранялся объем порядка 10-15) исходных предметных схем методологии - "азбуки" или методологической парадигмы. Специальные  схемы предписывали   способ их употребления, основанный на операционализации идей логики восхождения от абстрактного к конкретному и оригинальном "методе работы с текстом" /13/. По мнению Анисимова,   любая    реальная   схема   представляет   собой   синтагму, синтезированную по известным правилам из исходных категориальных схем. Поскольку речь идет об оперировании понятиями и категориями, процесс схематизации представлялся как доступная внешнему контролю демонстрация разворачивания мысли.   Понятия должны быть зафиксированы отдельными изображениями (нельзя же мыслить  неопределенностями, а кто не может нарисовать...) и затем синтезированы в синтагму - результат серии актов мысли (схема 3 "Акт мысли" и схема 4 "Логика восхождения" /10-11/). 

Схема 3

 Схема 4

В связи с этим следует упомянуть характерный прием, который был предложен В.А.Давыдовым и использовался в семинарах группы О.С.Анисимова в 1985-87 гг. Его идея состояла в покадровом развертывании схем и созданию своего рода мыслительного "мультика". Мультипликация квантует процесс схематизации, помогая засекать точки, где картинка принципиально меняет свое устройство.

Таким образом, ЯСИ должен был сделать явным процесс мышления и содержать в себе "грамматику мышления".  Можно сказать, что Анисимов применил к мышлению идеологию деятельностного подхода, рассматривая его в оппозиции "процесс - средство". Тем самым, был предложен новый вариант перевода проблемы исследования  мышления в задачу исследования схем, получивший название "мыслетехники". Такие схемы уже нельзя рассматривать как материализацию идеальных объектов (Лефевр) или средство организации смыслов (Щедровицкий). Они фиксируют мышление как процесс оперирования со знаками. Этот процесс должен быть понят, откритикован с технической точки зрения, в него можно включиться, начать от некоторой точки свою линию разворачивания понятия или предложить равномощное понятие и начать новый экземпляр мыслительной работы.

Спустя пятнадцать лет после оформления первой версии ЯСИ (и начала автономной деятельности   семинара   под   руководством   О.С.Анисимова) осуществились, как минимум, три последствия этого шага по изменению статуса схематизации. Первое. ЯСИ обеспечил самому Олегу Сергеевичу очень высокую   продуктивность    работы   в    течение   ряда    лет,    когда методологизированные "выпрямленные" версии различных предметов сыпались как из рога изобилия. В течение трех-четырех месяцев создавались теории по общей и социальной психологии, педагогике,  игротехнике, управлению, политологии, экономике,   предпринимательству   и   др.   Второе.   Были действительно созданы техники мыслительной работы на схемах - по крайней мере, в   предмете теории   деятельности,  которые  можно осваивать и использовать в управленческом консультировании (построение пространств деятельности,  технологическое   "колесо" управленческой деятельности). Третье. Благодаря ЯСИ, Анисимову удалось практически в полной изоляции от основной линии методологического движения вырастить в период 1983-89 гг. значительную группу вполне дееспособных методологов.

Тем не   менее, эта работа  не встретила большого энтузиазма в методологической среде.   Анализ причин   этого   требует   специальных исследований по истории ММК-движения. Нас же интересует природа и способ использования графических   схем для   организации мышления.   Поэтому остановимся подробнее на рассмотрении особенностей схематизации первого и второго периодов.

Итак, в первый период сложился тип онтологической схематизации с функцией соорганизации смыслов, во второй - тип азбучной схематизации с функцией демонстрации принципа рассуждения. Выделим два контекста их рассмотрения: (1) отношение к практике и (2) роль в методологической дискуссии.

1. Онтологические схемы проявляли исследуемый идеальный объект, оформляли его и задавали топологическую метрику его пространства в виде системно-структурного изображения. Оформленный объект в метризованном пространстве становился доступным практическим и рефлексивным операциям с ним   (например,    проектированию   или   управлению).   Иначе   говоря, онтологическая схематизация   как будто специально предназначена для экспорта продуктов методологической работы в практику. Заметим, однако, что онтологическая схематизация по определению проводилась в системо-деятельностном   подходе   (действительно,   разворачивание   схемы-мысли возможно только благодаря отношению к схеме как к набору функциональных мест, которые по отношению друг к другу используются, квантуя процессы субстанции мысли в структурные элементы объекта). При этом в практику вместе со   схемой   экспортируется   и   подход,   использованный   при схематизации. Средства, выработанные для внутренней цели (исследования мышления) незаконно проникали в практику, бесконтрольно оискусствляя и трансформируя ее.

Практики же раньше или позже начинали проявлять морфологическое сопротивление   этому    противоестественному    оискусствлению.    Слово "методолог" стало для многих синонимом беспримерной наглости и поведения по принципу "Здравствуйте, девочки - вот наши схемочки!"     Ограничение ситуаций   использования схем, имеющих онтологический статус, потребовало   бы от методологов четкого разделения контуров осмысления практики   и осуществления   практики   с   непереносимостью материальных продуктов (схем) из первого во второе. Однако, реализации такого требования препятствовала как природа отнологических схем с их основной характеристикой - системно-структурным отображением элементов бытия, - так и существующий уровень осмысления системодеятельностного подхода.

Иначе в этом контексте выглядели схемы, имеющие азбучный статус. Они, на наш   взгляд, содержали   в себе, как минимум, два естественных препятствия для поспешного экспорта. Во-первых, каждая их них объединяла в себе ограниченный категориальный набор, отражающий лишь предметную сторону бытия (например: что есть деятельность, что есть рефлексия, что есть мышление, коммуникация и т.п.). В силу этого, каждая из азбучных схем   являлась  слишком  абстрактной    и   слишком    фокусной   для непосредственного отнесения к реальной  практике.  Во-вторых, азбучные схемы требовали   правильного построения  высказываний.  Критика схем- высказываний и рефлексия схемоконструирования делали их основания явными и либо понимаемыми и принимаемыми, либо вызывающими вторичное критическое отношение, приводящее к полаганию  отличных от авторских оснований. Вторичное критическое   отношение к схемоконструированию должно было приводить к   появлению иных,  нежели  первоначальные, азбучных схем, создавая предпосылки   развития  парадигматических  оснований азбучного набора. Такой способ замыкания контура критики задавал цикл собственно методологической работы, построенной на схемотехнике. А результат попадал в практику только в случае принятия практиками способа строительства представлений о ней.

2. Во внутренней среде методологической работы онтологическая и азбучная схематизация могут быть представлены иначе. Они демонстрируют существенно разные коммуникативные характеристики. При прочих равных условиях перспективы фальсифицируемости онтологических схем значительно выше, чем   азбучных. Приверженцы   азбучных  схем   считают, что это обстоятельство означает лишь непомерно поднятую планку требований к уровню критики для работы в жанре азбучной схематизации. Квант азбучной схематизации   значительно    "плотнее"   и   "масштабнее",   чем   квант онтологической.    Последняя,     говорят,    осуществляется    в    ходе "конструкторского   отношения",    что   имеет    смысл    отличать    от "схемотехнического   конструирования".    Схематизация,    сопровождаемая "конструкторским отношением",   означает   осуществление   естественного оперирования   выразительными   средствами   с   ситуативным   (читай   - демократичным) наполнением рефлексивного слоя над этим процессом. В силу этого, каждое "слово" или "фраза" такого оперирования выразительными средствами является законченным с точки зрения возможности рефлексивного осмысления (в том числе - критики). В отличие от этого, схемотехническое конструирование на основании азбуки имеет дело только с законченными синтагмами -   категориальными  гештальтами; естественное оперирование выразительными средствами не выглядит при этом чем-то важным, и рефлексия над этим аспектом не поддерживается. Таким образом, за преимущества категориального  оформления  смысловых целостностей приходится платить "провалом" в слое ситуационного оперирования выразительными  средствами (сх. 5).

 

Схема 5

При неразвитости, незрелости реальной методологической коммуникации схемотехническое конструирование   чаще всего выливается в "длящееся недоразумение", состоящее в том, что коллективное мышление подменяется авторским монологом. Состав авторской схемы может вызывать недоумение, но не может быть откритикован  коммуникантами из-за  недоступности слоя оперирования   выразительными    средствами.   Любая    попытка   критики предъявленного   категориального   гештальта   выглядит   гораздо   более ресурсоемкой, чем  возможность  пояснения  ее состава и смысла. Если признается само право  докладчика что-то рисовать, то здравый смысл подсказывает всем,   что экономичнее (по времени)  пояснение, нежели выяснение оснований именно этого состава и структуры схемы.  Рефлексия понимания,   удерживающая    идеальные   объекты,   переводится   в   план потенциального (еще  пояснит - поймем), а процесс полагания схемы и ее пояснения актуализируются. Все оказываются либо прикрепленными  к продукту индивидуальной   рефлексии    докладчика,   либо   начинают   собственные индивидуальные  траектории "на своей доске" и, следовательно, коллективное мышление  распадается.   Осознание или  неосознание  этого  факта всеми остальными не   имеет значения   для дальнейших  действий докладчика, поскольку все   находятся в   едином для   всех пространстве-времени, заполоненном схемами  докладчика. Таким образом, схематизация оказывается средством  не  соорганизации   смыслов,   а   захвата   коммуникативного пространства-времени, и факт положенности схемы - как ни парадоксально - защищает докладчика   от критики его оснований   (по крайней мере, схематизация не помогает выявлению оснований).

Возникающая,   несмотря   ни   на   что,   критика   схемотехнических конструктов, неизбежно должна выливаться в критику либо самой азбуки, либо способности   автора грамотно оперировать с азбучными схемами. Очевидно, что первый вариант автоматически сводим ко второму по только что описанному сценарию, и дискуссия превращается в учебный семинар по разъяснению   азбуки.   Все   участники   оказываются,   таким   образом, "заморожены" в "вечном ученичестве", а те, кто на это не согласен, уходят с мрачными впечатлениями, разносят дурную молву, а Учителем поносятся как ничего не понявшие и неадекватно самоопределенные. При всем том, те немногие, кто остается и верит, однажды осваивают азбуку и становятся самостоятельными методологами. Это, видимо, и составляло "тайный" замысел создателя азбуки,   занимавшегося в   течение многих   лет   проблемой фундаментальной методологической подготовки.

И так,   рассматривая    достижения   первого   и   второго   периодов схематизации, мы можем сказать следующее.

Во-первых, "период ЯСИ" явился прямым продолжением результатов конца "периода начального становления", - между ними существует прямая историческая преемственность. Во-вторых, "период ЯСИ"   выглядел исторически   "прогрессивным" шагом   развития схематизации. В-третьих,   он, тем   не менее,   не решил   некоторых фундаментальных проблем методологической работы. Последнее становится очевидным из двух рефлексивных наблюдений. Первое. Эффекты распада самой сути методологии - коллективного мышления, описанные на опыте азбучной схематизации, легко обнаружить и в других обсуждениях методологов. Для этого достаточно  проанализировать любой наугад выбранный опубликованный протокол методологических обсуждений со схемами.

Второе. Неизбежные для азбучной схематизации отношения "учитель-ученик" представляют собой почти точную копию тех же самых социальных эффектов, от которых целое поколение методологов-"семидесятников" (и О.С.Анисимов в том числе) как раз и пыталось уйти.

Природа этих эффектов связана в конечном счете с недостаточной фактической контролируемостью мыслительных процедур,  что неизбежно порождает экспертный характер оценки процессов и результатов мышления, апелляцию к авторитету как высшему критерию. Проявить же мыслительную технику лидеров не представляется возможным. Возникает парадоксальная, но очень устойчивая ситуация: лидер, обремененный непосильными для одного человека мыслительными задачами, рекрутирует учеников и тратит на них уйму времени,   затем требует,   чтобы они мыслили  самостоятельно и коллективно, чего они, естественно, не могут, ибо должны знать "свое место", а любые попытки мыслить самостоятельно и коллективно разрушаются и квалифицируются как безграмотность и непрофессионализм.

Суть этого   "длящегося недоразумения" можно, по нашему мнению, выяснить, сравнив семиотическую специфику схемы и текста.     Синтаксические формы схемы и текста имеют разную природу, ибо они оформляют разный   материал. Синтаксическая   форма текста   оформляет вербальную последовательность и, как правило, явно не присутствует в самом тексте, но может быть выявлена и представлена в ходе специальной рефлексивной работы над текстопорождением (например в виде таблицы, соотносящей окончания существительнных в разных падежах). Синтаксическая форма схемы, напротив, представлена явно и оформляет симультанность объекта мысли, отображая порождающее его соотношение субстанций.  Текстуальная последовательность - это всего лишь  организованность значков, и для признания ее существования необходимо предварительное признание существования  автора, который имеет, что сказать. Схема же, благодаря проявленности синтаксической формы, отсылает к самому объекту мысли, создавая эффект непосредственной его данности и вынося автора за скобки. Мечта У.Эко "Автор должен был бы умереть, чтобы не мешать разворачиванию текста" /14/, неосуществимая для текста, в случае схемы могла бы быть воплощена. Но, коль скоро имеет место коммуникация, реально автор схемы существует. И тогда этот эффект непосредственной данности делает "невидимыми" действия того, кто полагает схему, и синтаксическая критика типа  "Скажи простым предложением" или "По-русски так сказать нельзя" становится невозможной.

Вернемся теперь   к употребленному нами выражению "неразвитость, незрелость   реальной    методологической   коммуникации".   Что   значит "развитость" или "зрелость"? По нашему мнению, речь здесь должна идти о разворачивании   специального    слоя   в    рефлексии   методологической коммуникации над синтаксисом схематизированного изображения и фиксации содержания чистого синтаксиса схемы аналогично грамматикам естественных языков. Объект методологической рефлексии над мышлением был бы представлен в этом   случае тетрадой:   схема (с ее объектной и синтаксической сторонами),   нормативное   содержание   синтаксической   формы,   автор, содержание мысли.

Лефевр обратил внимание на схемы как таковые. Методологическая традиция рассматривает схемы как  средство  коммуникации, как нечто, соразмерное   продуцируемому    тексту,   и    замещает   рефлексию   над синтаксичностью схемы рефлексией над автором текста с помощью идеи "многодосочности". В случае онтологической схематизации это выглядит как реконструкция позиции, научного предмета, самоопределения автора. В случае азбучной схематизации основной акцент переносится  на содержание мысли как результат синтезирования синтагмы из исходных категорий. Вопрос о проявленности синтаксических форм схем ("чистом синтаксисе") был принципиально поставлен в школе Анисимова, но не разрабатывался им самим систематически. Рассказ о движении по этому пути есть рассказ о третьем историческом периоде методологической схематизации.