Заключение

В настоящее время в среде аналитиков встречаются самые противоречивые мнения. Многие эксперты убеждены, что раннее и решительное военное вмешательство может стать эффективным сдерживающим средством для дальнейших убийств. Другие полагают, что максимум того, что может дать гуманитарная интервенция – это приостановку кровопролития, которого может быть достаточно для начала мирных переговоров и для оказания различных форм помощи. То есть она позволяет выиграть время и, в идеальном случае, спасти многие жизни, однако не решает проблем, лежащих в основе конфликта.

Практически все континентальные войны велись исключительно для "блага" нецивилизованных туземцев. Да и двадцатый век в этом плане не далеко ушел. Война во Вьетнаме, внедрение демократии в Ираке, бомбежки Югославии. Все это совершалось под лозунгами чьей-либо защиты, но на практике все было, да и сейчас остается, гораздо проще и циничней. Обогащение. Государственное, какой-то группы или просто личное. И, разумеется, его последующая "защита". Наиболее четко, со всей свойственной ему прямотой выразил сущность "гуманитарных войн" Уинстон Черчилль, сказав в 1914 году следующее: "Мы сосредоточили в своих руках непропорционально огромную долю мировых богатств и торговли. Мы полностью удовлетворили свои территориальные претензии, и когда мы требуем, чтобы нас оставили в покое и не мешали наслаждаться своей большой и роскошной собственностью, в основном приобретенной посредствам насилия и с помощью силы главным же образом сохраняемой, то другим подобное требование часто кажется менее обоснованным, чем нам самим"⁷³.

В Стратегии национальной безопасности Соединенные Штаты описали пользу от "коалиций доброй воли" как стоящий вне существующих институтов, утверждая, что "США привержены сотрудничеству в рамках перманентными институтов, такими как Объединенные Нации, Всемирная торговая организация, Организация Американский государств и НАТО, так же, как и в рамках других долгосрочных союзов. Коалиции доброй воли могут усилить эти постоянные институты". Таким образом, Соединенные Штаты поставили себя и, по аналогии, "коалиции доброй воли", вне перманентных институтов и международного права, и таким образом устанавливают свой собственный закон и проводят свою собственную политику в одностороннем порядке"⁷⁴.

Перспектива, которую открывает такой ход событий, такова: "нации стоят перед сложным выбором: они могут выбрать многосторонние институты, господство права, уважение к международному праву, договорам и институтам; или они могут выбрать односторонний подход, в котором государства преследуют собственные интересы, не обращая внимание на волю мирового сообщества, и согласиться на господство экономической и военной силы"⁷⁵.

Безусловно, выдвижение проектов реформирования международных институтов в существенной степени является прерогативой политиков и теоретиков международных отношений, в то время как юридическая наука призвана, прежде всего, фиксировать элементы и параметры существующего правопорядка. Однако учитывая глубокую связь международного права, внешней политики и дипломатии⁷⁶, следует признать, что в условиях стремительной трансформации международной системы такой узко-дисциплинарный подход чреват тяжелыми последствиями.

Игнорирование социальной реальности, изменения структуры международного распределения власти и других факторов составляет слабую сторону и позиции наиболее известных российских юристов-межуднародников. Так, по вопросу о преэмптивной самообороне С.В.Черниченко утверждает следующее: "Как вооруженное нападение на государство, если следовать точному смыслу статьи 51 Устава ООН, может рассматриваться лишь крупномасштабное нападение, и притом вооруженное, на его граждан, именно нападение, а не его угроза. Чтобы служить основанием самообороны, оно не обязательно должно вести к гибели граждан. Оно может повлечь за собой иные грубые и массовые нарушения их прав (лишение жилищ, имущества, массовые аресты и т.д.). Угроза должна быть реализована. К каким мерам может прибегать государство, если опасность массированного нападения на его граждан еще не реализована или под угрозой находится жизнь небольшой группы граждан или, наконец, уже пострадало какое-то небольшое число его граждан? Помимо обращения в международные органы (вплоть до Совета Безопасности) государство вправе использовать такие институты, как реторсии и репрессалии (невооруженные и не связанные с нарушением прав человека). Но если они окажутся неэффективными? Вряд ли это соображение позволит рассматривать перечисленные ситуации как вооруженное нападение. В конце концов, и вооруженная защита своих граждан, чем бы ее ни обосновывали – ссылками на самооборону или на правомерность гуманитарной интервенции, не всегда оказывается результативной. … В то же время "размывание" понятий вооруженного нападения и самообороны очень легко может вылиться в легализацию произвола сильных держав и практически в отрицание принципа неприменения силы"⁷⁷.

Характерна в связи с этим и позиция известного юриста-международника И.И.Лукашука, который отмечает: "В последние годы в практике государств стал актуальным вопрос о существовании права применять силу для защиты своих граждан в другом государстве. … применение силы в таком случае может рассматриваться как осуществление права на самооборону. Применение силы для спасения своих граждан не запрещено международным правом. Оно не может рассматриваться как направленное против территориальной неприкосновенности или политической независимости государства. При всех условиях оно должно использовать исключительно по целевому назначению, только в тех случаях, когда нет иных путей спасения жизни своих граждан. Не только в зарубежной, но (в отличие от прошлого) и в отечественной литературе высказываются мнения в поддержку гуманитарной интервенции в исключительных случаях. Вместе с тем такие действия США, какие имели место в отношении Ирана и Гренады, не способствуют росту авторитета рассматриваемого права"⁷⁸.

Говоря о проблеме гуманитарной интервенции, Лукашук отмечает: "В доктрине международного права гуманитарная интервенция в большинстве случаев понимается как действия международного сообщества, нацеленные на прекращение массового нарушения прав человека в определенном государстве.

Думается, такое понимание наиболее оправданно. Соответственно особую роль призвана играть ООН как наиболее представительная организация. Сегодня право ООН на гуманитарную интервенцию в рамках ее Устава и международного права можно считать общепризнанным. Особенно далеко идущие меры могут приниматься Советом Безопасности ООН, когда ситуация, по его мнению, представляет угрозу миру и безопасности"⁷⁹.

Осуществляя эту бесспорную констатацию, Лукашук, однако, отказывается от рассмотрения гуманитарных интервенций и других случаев применения силы вразрез с Уставом ООН как проблемы. А отказ придать какому-либо существенно важному противоречию в реальности статус проблемы ведет к нарастающей неадекватности научных исследований.

В этом плане весьма характерна позиция С.В.Черниченко: "Отклонения от Устава, прямые его нарушения, как и других относящихся к рассматриваемой проблеме международных договоров, принимать во внимание не будем. Правонарушения всегда совершались и, очевидно, будут совершаться в обозримом будущем. Но они не создают право, и ориентировать на них нельзя"⁸⁰. В целом бесспорное, это утверждение в конкретно-исторических условиях глубокой трансформации международной системы может, однако, привести к отказу от рассмотрения и более важных явлений международного права, чем простые нарушения его норм.

Тем же характеризуется и позиция Н.А.Ушакова по вопросу о гуманитарной интервенции. По его мнению, "гуманитарная интервенция бесперспективна и противоправна". Вместе с тем, он отмечает, что "в принципе в международном обиходе правомерное применение соответствующих мер [не связанных с использованием вооруженных сил] … можно было бы именовать осуществлением "гуманитарной интервенции". Что же касается случая массового нарушения прав местного населения, включая геноцид, то необходимые меры могут быть предприняты только по решению Совета Безопасности"⁸¹.

Все негативные моменты легализующих подходов выделяются и рассматриваются авторами, исповедующими критически-консервативный подход к проблеме трансформации международного права в аспекте правового регулирования применения силы. Однако последние, фиксируя нарушения международного права, не выдвигают гипотезы, способные обосновать определенное направление реформирование международного права и международных институтов, учитывающие изменения реалий международной жизни, но сохраняющие и утверждающие на новом уровне основополагающие принципы международного права.

Таким образом, современное международное право как средство нормативного регулирования международных отношений, созданное в специфических условиях, существовавших после окончания Второй мировой войны, не может эффективно выполнять возложенную на него функцию в рамках имеющегося уровня развития средств регулирования и представлений о международном праве. В силу изменившегося баланса сил в мире, изменившегося характера угроз и вызовов национальной и международной безопасности, развитие международного права в рамках существующей системы принципов, институтов и доктринальных подходов неизбежно приведет к дальнейшему игнорированию его со стороны США, окончательной дискредитации международных институтов и фактически уничтожению международного правопорядка как такового.

С другой стороны, реализация предлагаемых реалистичных сценариев развития международного права (с отражением ведущей роли США в международных отношениях) означает полный разрыв с фундаментальными ценностями, на которых зиждилось международное право со времени его создания: суверенное равенство государств как гарантия равного доступа всех народов к жизни и действию в мировой политике и Всемирной Истории. Что тоже фактически означает уничтожение международного правопорядка.

Таким образом, в настоящий момент, на уровне существующих представлений о международном праве, отсутствует видение путей развития международного права, позволяющих, с одной стороны, учесть все важнейшие явления реальности, существенные для системы нормативного регулирования международных отношений, и, с другой стороны, сохранить фундаментальные ценности международного права, переутвердив их в новых условиях.