Поддержание уверенности
Если обратиться к докладам 1981 г., немедленно выясняется, что по крайней мере в выражении уверенности в своей правоте квантификаторы изменились очень мало. В этой уверенности стало больше спокойствия, основательности, меньше стремления к самозащите. Если другие историки игнорируют квантификацию, тем хуже для них, потому что уже сейчас есть много убедительных свидетельств, что статистический анализ может отвечать на серьезные вопросы о прошлом. Изучение связи выборов и законодательной деятельности, влияния городов на образ жизни их обитателей, способность достичь нового в понимании природы экономических изменений, в развитии сельского хозяйства, в области применения женского труда, в исследовании образования, социальных различий в уровне смертности - все эти замечательные достижения, а также многие другие были обеспечены только благодаря обращению к квантификации. Если бы в Таллине было представлено более чем восемь докладов и были добавлены такие темы, как история рабства, климата, питания, эта уверенность стала бы сильнее. Представляется, что следующий прорыв уже маячит на углу. Впереди, например, обращение к системному анализу законодательных учреждений или более строгому подходу к изучению самых неуловимых проблем истории вроде анализа природы «коммюнити», влияния религии, мотивов человеческого поведения.
Чувство уверенности опровергает впечатление от двух коллективных работ, которые посвящены анализу состояния исторической дисциплины. Обе полагают, что мнения о квантификации все еще расходятся. «Эхо дебатов о квантификации проходит через содержание этой книги»,- пишет ее рецензент. Другая коллективная работа открывается неохотным признанием важной роли компьютеров в истории. 7 Доклады в Таллине, напротив, выражают чувство, что для тех, кто считает, такие сомнения и неуверенность неуместны. Старое стремление к самозащите, решимость доказать свою респектабельность исчезли. Кто-то еще продолжает спорить, задавать вопросы, которые для специалистов уже не актуальны. Критический анализ методики и техники, систем аргументации, конечно, будет продолжаться и впредь, но он будет воспринят серьезно только тогда, когда он идет изнутри, от специалиста, а не извне.
Основой для такой позиции могут служить достижения квантификаторов. Тем не менее есть смысл разобраться в том, что же лежит под личиной сегодняшней подозрительности, какое место сегодня отводится квантификации в истории. Теперь уже нет традиционного отстранения от «количественной чепухи», которое проистекало раньше из понимания истории как неуловимой, образной, органически неточной и всегда неопределенной гуманитарной дисциплины. Корни новых затруднений идут скорее из других программных установок исследований и менее негативны. Они связаны с тем, что я всегда называю «поиском смысла». Речь идет о новой форме исторического исследования, которая набирает силу сростом влияния антропологических методов. Она настаивает на том, что правда о прошлом должна быть найдена на уровне микроскопического анализа. Например, одну деревню или какую-либо другую маленькую общность надо увидеть целиком; на этой основе воссоздать ее внутреннюю динамику, внутренние отношения, ее«культуру» в ее собственных понятиях путем неожиданного эмфатического проникновения и понимания. Классическим примером такого исследования является «Монтейю» Ле Руа Ладюри, который своим успехом вдохновляет возврат к таким ценностям, как мастерство хорошего рассказчика, драматизация, убедительность и риторическое искусство.8
Обратная сторона «поиска смысла» - бегство от материализма. От крупномасштабных, доступных обобщению исследований материальных условий жизни, которые рассматриваются как абстрактные и недостаточно интересные и лучше описываются с помощью таких квантифицируемых данных, как демографическая и экономическая статистика, происходит бросок назад к резко сфокусированным на одном, локализированным исследованиям. Физический мир и общие модели не могут достаточно освещать личные взгляды и поведение людей; следовательно, те, кто изучает измеряемые вещи, всего лишь расчищают заросли для настоящей работы историка. Понимание при этом мыслится как нечто интуитивное, неконкретное, риторическое и независимое от строгого доказательства. Этот отказ от материализма отчасти связан с утратой иллюзий, преисполненных амбиций и больших надежд пророков квантификации 60-х годов. Но более вероятно, что он порожден спросом на разнообразную и исключительно сопереживающую историю. Помимо всего этого, по-видимому, дает себя знать старая любовь к неопределенностям, к полуправдам, к индивидуальному и экзистенциальному пониманию, характерному для западной культуры конца ХХ в. Квантификаторы, если они в конце концов приходят к согласию, достигают хоть какой-то доли определенности, с этой точки зрения чрезмерно точны и строги. Следуя тщательно разработанным методам, которые позволяют объяснить, например, только 27% вариации, они тем не менее, без всякого сомнения, ограничатся только этим. Такая точность приводит к нынешнему их нелегкому положению, но не из-за традиционной привычки к уклончивости, а скорее вследствие того, что возникла новая тенденция искать истину другими путями.
Может быть и так, что в результате этих резких различий в эпистемологии профессиональные историки будут разделены, как недавно предположил Р. Фогель, на считающих и несчитающих, он, возможно, неверно определил эти различия как конфликт между старым и новым, тогда как они скорее следствие соревнования между двумя новыми подходами, описанными выше.9 Это разделение может послужить тем барьером, который хотя и позволит квантификаторам сохранить уверенность в отношении перспектив своей будущей работы, но отгородит их от внешней критики, если произойдет герметизация отдельных направлений истории, чувствующих неудобство в связи с существованием области исследований, в которой правят числа. Во всяком случае, проблема растущей фрагментации знания является очень важной и далее ей будет уделено внимание. 3десь, однако, объясняется главным образом то, почему доклады 1981 г. внушают уверенность в правоте, так же как и работы 1967 г.