«Ходячая энциклопедия»

Именно так называли моего отца, Игоря Львовича Мюллера (см. прил.16 ), те, кто его хорошо знали.

2 мая 1922 года в Ленинграде на улице Моховой родился мальчик с неестественно длинной головой. Опытный старый акушер умелыми движениями рук сделал голову круглой. Мальчика назвали Игорем, в последствии близкие звали его Орик (см. прил. 11). У него были прямые рыжевато-золотистые волосики, трудно было представить, что со временем они превратятся в черную кудрявую шевелюру. ( см. прил.16 )

Семья жила спокойно, без нужды. Отец неплохо зарабатывал, а мать вела домашнее хозяйство и воспитывала сына. Жаль только, что квартира становилась все меньше и меньше – советская власть все кого- то подселяла. В конце концов от девяти комнат, осталась одна, правда, немаленькая - 77 квадратных метров ( см. прил.11 ).

К ним в гости захаживал К. И. Чуковский и держал на коленях маленького Орика. По книжке Чуковского «Крокодил» (см. прил. 17 ) мальчик учился читать. Дело обстояло так: сын должен был прочесть стихи на странице, а отец за это аккуратнейшим образом раскрашивал цветными карандашами черно-белые иллюстрации.

В доме часто звучала музыка, так как отец Лев Мюллер неплохо играл на рояле (см. прил.11 ). Но сына учить не стал, объяснив, что у него нет способностей. Похоже, дедушка ошибся, так как со временем у папы проявился большой интерес к классической музыке, и он стал серьезным знатоком в этой области искусства. Правда, попсу и, уж тем более, рок не принимал абсолютно.

Его отец был человеком глубоко образованным, знал много стихов наизусть и полностью поэму А.С. Пушкина «Медный всадник». Зани­мался филателией и даже написал книжку «Филателия», которая была издана в Ленинграде. Интерес к маркам передался и сыну, у которого была весьма приличная коллекция.

Мальчик любил читать и заниматься фотографией. На этом сним­ке (см. прил. 17 ) он сфотографировал себя сам 18 июля 1938 года.

Орик учился в 9-й средней школе Куйбышевского района Ленинграда по адресу Фонтанка, 36. А в 1939 году стал студентом машиностроительного факультета Ленинградского Кораблестроительного института. На третьем курсе его застала война. Институт закончить не удалось.

В память о несбывшейся мечте папа всю жизнь коллекционировал сувениры - кораблики, особенно, ему нравились парусники.

С первых дней войны он участвовал в строительстве линий ук­реплений на подступах к Ленинграду, участвовал в строительстве эс­карпов, контрэскарпов, ходов сообщений , блиндажей, траншей, проти­вотанковых рвов.

С наступлением зимы возобновились занятия в институте. Приходилось идти пешком через весь город, в конец Садовой улицы. Студентов на занятия приходило мало (человек 15-18). Папа был тогда назначен старостой курса. Занятия проводились в бомбоубежищах. Многие преподаватели уже лежали ослабевшие и не могли приходить на занятия.

Дома он тоже работал в полную силу. Состоял в группе само­защиты своего дома. Дежурил на крыше, а чаще на чердаке дома и, ко­гда падавшие «зажигалки» пробивали кровельное железо и падали на чердак, он подхватывал их щипцами и выбрасывал через слуховое окно вниз во двор, а там женщины и старики гасили их в песке.

Но к этому прибавлялся голод. Продовольственные карточки по крупе за ноябрь и декабрь 1941 года были отоварены только в январе 1942 года мукой с «дурандой» (размолотыми жмыхами). До 25 декабря хлеба давали по 125 грамм на человека,

В феврале 1942 года Кораблестроительный институт эвакуиро­вался. Но папа остался с родителями дома, был уверен, что здесь он нуж­нее, тем более, что отец сильно ослаб. Устроился на работу на фабрику «Ленизо» Художественного фонда, в бумажный цех. Стал получать ра­бочую карточку. Жить семье стало легче. Цех находился в полупод­вальном помещении на улице Маяковского. В этом подвале была одна из немногих - руч­ная бумагорезательная машина («гильотина»). Так как в городе электро­энергии не было, все подобные машины на фабрике «Сокол» бездейст­вовали, а у этой машины был ручной привод, «колесо». Сперва крутил колесо, а через месяц основная рабочая уволилась, и он встал на ее место. Сперва работал за двоих, а потом появилась работница, и они стали крутить тяжелое колесо вдвоем. Они обрезали листы записных книжек, нарезали потребительскую бумагу (пачки), а больше всего реза­ли мелкие пачки курительной бумаги. Приезжали машины с передовой и увозили туда их продукцию.

С 1-го мая 1942 года Игорь Мюллер был призван для прохождения курсов всеобщего военного обучения с отрывом от производства сроком на два месяца. Здесь его обучили штыковому бою, строю, стрельбе из малокалиберного оружия. После окончания этих курсов 1 июля 1942 года он был направлен Дзержинским райвоенкоматом Ленинграда в приемно-распределительный пункт 36-й Запасной стрелковой бригады, на Выборгскую сторону.

Из-за фамилии он был определен в роту «нацменов», а национальность была определена как «немец». И в конце июля 1942 года с военным подразделением был эвакуирован в тыл.

Таким образом, папа был предан своей страной из-за фамилии, а ведь он, не жалея себя, трудился на благо родного Ленинграда.

17 ноября 1942 года ночью их отправили в Молотовскую, ныне Пермскую область. 23 ноября 1942 года состав прибыл на стацию Яйва и всех прибывших стали распределять по предприятиям: Домо­строительный завод, Александровский кирпичный завод и Верх-Яйвинский леспромхоз. 300 человек, в том числе и мой отец, были отправлены в поселок Долгая на лесоповал готовить крепежный лес для шахт города Кизела.

В этот тяжелый период он переболел сыпным тифом. Из трехсот человек за одну зиму умерло сто. Но папе повезло, одна из местных жительниц взялась ухаживать за ним. И он выжил.

Наверное, это был самый страшный период в жизни молодого человека. Бесшабашный студент, затем доблестный защитник блокадного Ленинграда вдруг почувствовал себя заключенным, преступником, «без вины виноватым».

На всю жизнь с тех времен на ногах остались темные пятна от не заживающих язв. Зубы выкрошились от полуголодного существования (и это в 22 года!) и весь остаток жизни он носил протезы. Но сильнее всего была травмирована душа, так как он не мог ответить себе на глав­ный вопрос «За что?», ведь он все делал честно и правильно.

Почувствовав, что жизнь становится невыносимой, отец стал искать выход. Он решил направить письмо в гороно поселка Алек­сандровский с просьбой предоставить ему место работы, так как единст­венное, что у него осталось и что нельзя было отнять, это были его зна­ния. Заведующим гороно в те годы работал некто Левадный; учителей, как всегда, не хватало, и он решил принять молодого человека. Так в 1943 году мой отец стал учителем немецкого языка в школе, ко­торая первоначально размещалась в бывшей церкви (см. прил.18), кото­рую в свое время не смогли взорвать воинствующие атеисты (был разрушен только купол, а добротные стены уцелели).

Поселили папу на квартиру в частный дом в семью местного бухгалтера Аляева. В этой семье было четверо взрос­лых детей и мать, Лариса Николаевна, бывшая учительница начальных классов. Глава семьи к тому времени уже умер от воспаления легких. Достаток был средний, то есть не шиковали, но и не голодали, как в Ленинграде: был свой большой огород и корова. Постояльца приняли без особого восторга (лишний рот в доме), но и не обижали. Помогли кое-как одеться, так как с лесоповала он пришел в резиновых калошах, при­вязанных к ногам бинтами, и остатках военной формы.

Семья вела полу-крестьянский образ жизни, а от молодого горо­жанина в этом отношении толку было мало. Он и корову-то живую впервые увидел только на Урале. Пришлось учиться обрабатывать зем­лю и вести хозяйство. А тут еще рассеянный интеллигент умудрился потерять продуктовые карточки на целый месяц. А это означало голод­ную смерть в военное время. Пришлось всей семье потуже затянуть пояса.

У хозяйки были две взрослые дочери, старшая из которых Люся (Елена Владимировна Аляева), как и Игорь, имела неоконченное высшее образование - Краснодарский сельскохозяйственный инсти­тут, и тоже работала учительницей в местной школе. Преподавала хи­мию и биологию. Между молодыми людьми возникла симпатия, посте­пенно переросшая в серьезное чувство. И в 1945 году они поженились ( см. прил. 19 )

Каждое утро молодая жена находила у кровати новое стихотворе­ние и оригинальную акварельную миниатюру, выполненную в изыскан­ном стиле 19 века, занесенные в специальный альбомчик. Вряд ли кто-либо из ее подруг мог похвастаться такими знаками внимания, да еще от мужа!

Но общественным мнением такие браки не приветствовались. Как же можно выйти замуж за немца, за «врага»! Начались притеснения и гонения уже обоих, даже в семье. Пришлось задуматься о строительстве своего жилья. Конечно, можно было получить государственную кварти­ру, но в те времена туда никто не рвался: нужно было иметь огород, приусадебное хозяйство, а на одну зарплату не проживешь!

Хозяйка отделила им десять соток от своей усадьбы и молодые взялись за нелегкое дело - строительство собственного дома. Дело это отняло немало сил и здоровья, но в 1947 году дом был готов (см. прил. 19). И молодые отделились. Начали потихоньку обживаться. А тут еще в 1950 году, после смерти жены Агнессы Ивановны, приехал в гости из Ленинграда папин отец, Лев Юльевич. По непонятным при­чинам (возможно, потому, что не мог найти работу, являясь персоной нон-гранта из-за своей немецкой фамилии) он распродал все имущество из ленинградской квартиры, остатки отправил сыну на Урал. В гости он приехал с чемоданом в одной руке и шахматным столиком в другой (см. прил. 12). Видимо, он считал эту вещь наиболее ценной или наибо­лее легкой...

Запомнился штрих из жизни изголодавшегося ленинградца. Когда молодые учителя уходили по утрам на работу, отец оставался домовни­чать: топить печь и готовить обед. В суповую кастрюлю он до самого верха наливал воду, так, что овощи и прочую заправку класть было уже некуда. На вопрос снохи, зачем он так делает, он ответил: «это, чтобы супа было больше». Перед отъездом Лев Юльевич сделал своей невест­ке очень дорогой и непривычный в те времена подарок: золотые часы с браслетом, которые идут до сих пор.

Погостив у сына месяц, он с немалыми деньгами отправился, как он объяснил, «на юг». С тех пор о нем никто ничего не слышал, хо­тя запрашивали в различные инстанции. Подозревали, что в период по­слевоенного разгула преступности кто-то заприметил у одинокого ста­ричка большие деньги и вместе с деньгами отнял и жизнь.

Когда пришел багаж из Ленинграда, материальное положение се­мьи резко улучшилось, так как там было все: от мебели и постельного белья до иголок и ниток. Многие из тех вещей дожили до наших дней (см. прил.9 ) и все еще имеют прикладное значение (см. прил. 12).

Учителя в ту пору неплохо зарабатывали. В доме появилось пиа­нино, австрийский сервиз. Купили коверкотовые костюмы, беличью шубу (см. прил. 19, 20 ) и бархатное платье жене.

Вопрос с жильем и обустройством был решен. Теперь пора было подумать об образовании, прерванном войной. Муж и жена поступили в Пермский педагогический институт на заочное отде­ление. Папа закончил географический факультет этого вуза с отличием.

В 1955 году родилась долгожданная я (см. прил. 20). Радости не было предела. Ведь о ребенке мечтали десять лет, у мамы был вро­жденный порок сердца и иметь детей ей было категорически запрещено. Но она рискнула, за что и поплатилась инвалидностью первой группы на весь остаток жизни.

Молодой папаша с энтузиазмом стирал пеленки и нянчился со своей дочуркой. Тем более, что с рождения я была очень похожа на отца, а со временем и на бабушку Агнессу Ивановну (см. прил. 20). Отец мастерил для меня санки, игрушки и даже обувь, так как купить что-либо детское в этой глуши то­гда было невозможно.

Только в 1958 году папу освободили от обязанности регулярно отмечаться в соответствующих органах как ссыль­ного. Появилось право выезда, которого он не имел в течение пятнадца­ти лет. Даже тогда, когда тяжело заболела его жена и надо было срочно везти ее в соседний город Кизел, находящийся в восемнадцати километ­рах от Александровска, на операцию по поводу перитонита, пришлось просить сопровождать ее брата. А иначе - тюрьма за нарушение режи­ма. Вот такие были времена!

И вот, наконец, желанная свобода выезда! Только куда выезжать!? Родовое гнездо разорено: в квартире живут чужие люди, родных и близ­ких разбросала война, мать умерла, отец пропал безвести. А тут, на Урале, уже есть дом, обстановка, работа, жена, ребенок, родственники жены. Значит, судьба - быть Уральцем.

Вскоре стало ясно, что домика полезной площадью в 16 м² на троих не хватает. Надо делать пристрой и опять начались строительные хлопоты: лес, кирпич, доски... .

В 1957 году пристрой был готов.

По странной иронии судьбы адрес этого дома: улица Павших бор­цов, дом 32 . Вспомните Ленинградский адрес: Моховая, 32 !

Папа же когда-то заметил и еще одно совпадение: он родился в 1922 году, я в 1955 году , а внук Михаил в 1977 году. 22 + 55 = 77. Странно, не правда ли ?

Жизнь вошла в свою колею, но унылой и монотонной не стала.

Папа постоянно что-то затевал и придумывал, был в гуще событий, интересовался всем, что касается культуры.

В 60-80-е годы Всесоюзное и областное радио проводили музыкальные викторины и кроссворды. Папа был постоянным участником этих передач, и имя его часто звучало в эфире среди победителей. Осталось много призов - книг и грамзаписей с дарственными надписями.

Но главным делом его жизни, конечно, была школа, дети. Всю вторую четверть школа кипела приготовлениями к Новому году: дела­лись елочные украшения, оформлялись актовый зал, коридоры и даже

лестничные площадки, писались сценарии новогодних представлений для детей и педагогов, шли репетиции. В центре всей этой суеты был,

конечно, мой отец. Почти все елочные игрушки делались руками учеников. Причем, он так строил уроки черчения и рисования, чтобы, получая необходи­мые навыки на этих предметах, дети изготовляли нечто полезное, нуж­ное (см. прил. 21).

Кабинет черчения и рисования был оформлен очень эстетично и грамотно (см. прил.23 ). В нем была масса шкафов с гипсовыми фигурами, муляжами, репродукциями, геометрическими фигурами и плакатами. Многое было сделано своими руками и руками учеников. Он постоянно что-то заказывал, выписывал, привозил. Для многих детишек, нигде не бывавших дальше родного Александровска, он был своего рода музеем, «очагом культуры». На классных часах он много рассказывал о жизни и творчестве различных художников, композито­ров и о музыкальных произведениях, при этом использовал собственные собрания грамзаписей, журнал «Кругозор», репродукции.

А в 1965 году ему предложили возглавить городской методиче­ский кабинет. И снова оформление кабинета, работа с литературой и с людьми, только теперь уже с учителями, культурный уровень которых тоже оставлял желать лучшего, особенно, в сельских школах. Зимой и летом, в жару и в мороз ездил он по бездорожью в богом забытые, сне­гом занесенные, глухие деревни, чтобы привезти методическую литера­туру, часто единственному в маленькой школе учителю, оказать практическую помощь.

Почти всегда папе приходилось работать в несколь­ких местах, так как пенсия жены по инвалидности составляла 46 руб­лей.

Вся жизнь проходила в жестком временном режиме: нужно было успеть отвести уроки в общеобразовательной школе, затем бежать в ве­чернюю школу, или в техникум, или в музыкальную школу. Хватало времени на все и всех. Да еще дом с печным отоплением, приносной во­дой и больной женой.

А маленькая дочка просит: «Папа, почитай!», и папа читал, рисо­вал и лепил для меня. А по ночам подготовка к урокам и многочислен­ным лекциям, причем, на общественных началах.

Потом были долгие и непростые хлопоты об открытии музыкальной школы в Александровске, познакомившие его с композитором Д. Б. Кабалевским. Это знакомство впоследствии переросло в дружбу и постоянную переписку.

После выхода на пенсию папа организовал в Яйве изостудию «Этюд». И опять все силы – детям. Многие работы изостудии были подарены и бережно хранятся в музее поселка Яйва.

Необходимо отметить, что несмотря на чудовищную несправед­ливость власти по отношению к отцу он не озлобился, не ушел в себя. Природный оптимизм взял верх. Все, кто его знал, запом­нили его энергичным, приветливым, с хорошим добрым чувством юмо­ра. Любил рассказывать анекдоты и различные забавные истории. Правда, не упускал возможность отметить речевые ошибки или алогиз­мы власть предержащих. Сам к власти никогда не рвался, был напрочь лишен тщеславия. К чиновникам относился несколько снисходительно, чувствуя свое интеллектуальное превосходство. Не случайно любил он вслух читать для гостей «Историю государства Российского...» А.К. Толстого. Любил также цитировать Козьму Пруткова. Знал много стихов наизусть.

Справедливости ради заметим, что Родина все-таки вспомнила о своем защитнике и труженике. Начиная с 1985 года, мой отец был награжден:

• орденом «Отечественной войны 2-й степени» в 1985 году

• медалью «70 лет вооруженных сил СССР» в 1988 году

• юбилейной медалью «Сорок лет победы в Великой Отечест­венной войне 1941-1945г.» в 1988 году

• юбилейной медалью «50 лет вооруженных сил СССР» в 1989 году

• юбилейной медалью «60 лет вооруженных сил СССР» в 1989 году

- юбилейной медалью «Тридцать лет победы в Великой Отечественной войне» в 1989 году

- медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945г.» в 1992 году.

- юбилейной медалью «50 лет победы в Великой Отечественной войне 1941-1945г.» в 1995 году ( см. прил. 22 )

Никогда в жизни папа, как и его отец, не курил и не пил (за редким исключением больших застолий, да и то гомео­патическими дозами), поэтому до старости ум его был здравым и светлым. Он никогда не терял логическую нить в рассуждениях. Поэтому собеседником был интересным.

Он всегда был навиду, открыт и для осуждения, и для вос­хищения. Такую неординарную личность трудно было не заме­тить. Даже чисто внешне он сразу выделялся из толпы: высокий, стройный, темноволосый, с живым взглядом и активной жестику­ляцией.

Наша жизнь сложна и непредсказуема. Кто знает, если бы отца не отправили на фронт (читай «в ссылку» ), тело его наверняка пополнило бы бесчисленные братские могилы Пескарёвского кладбища…

А окажись он действительно на передовой – погиб бы в первом же бою – навыков–то никаких, одно слово – «интеллигент», - как погибли почти все ополченцы под Москвой. И ни жены, ни детей, ни школы, ни учеников… Род бы прекратился… На все воля Божья.

Одно ясно: он был человеком исключительным, прожил трудную, но достойную жизнь, полную взлетов и падений. И как бы ни ломала его судьба, он очень многое в этой жизни успел. По­томкам за него не стыдно и есть с кого брать пример. Это был не просто учитель, а Учитель жизни.