Особая внутренняя сущность музыки и психология современной инструментальной музыки

Звук, или тон был первоначально грубым материалом, в котором дикие племена выражали свои неоформлен­ные чувства,— когда их душа бывала потрясена, они, в свою очередь, потрясали окружающий воздух криками и ударами барабана как бы для того, чтобы привести окружающий мир в равновесие со своим возмущенным духом. Однако, после того как неутомимая природа в ходе многих столетий разъединила первоначально сли­тые воедино силы человеческой души на разветвленную сеть все более утончающихся ветвей, также и из звуков в новейшие столетия построена искусная система; след­ственно, и здесь, так же как и в искусствах форм и кра­сок, мы имеем свидетельство прекрасной утонченности и гармонического совершенства современного человече­ского духа. Одноцветный луч .чнука расщепился в пест­рый сверкающий огонь искусства, в котором сияют все цвета радуги; но это могло свершиться лишь оттого, что прежде многие мудрецы спускались в пещеры ора­кулов потайных наук, где всеродящая природа сама открыла им первоначальные законы звука.

Из этих таинственных подземелий они вынесли на свет дневной новое учение, записанное глубокомыслен­ными числами, и на основе его составили твердую и мудрую систему звуков. Из этого богатого источника мастера черпают самые разнообразные созвучия.

Чувственна я сила, которой звук наделен по свое­му происхождению, приобрела благодаря этой ученой системе утонченную многообразность.

А то смутное и не поддающееся описанию, что скры­то в воздействии звука и чего нет ни в каком другом искусстве, обрело благодаря системе изумительную зна­чимость. Обнаружилось необъяснимое согласие между отдельными математическими соотношениями звуков и отдельными фибрами человеческой души, благодаря это­му согласию музыка стала богатым и благодарным

283

материалом для изображения человеческих чувство­ваний.

Так образовалась особая сущность современной му­зыки, которая в ее нынешнем состоянии есть самое молодое искусство. Ни одному другому искусству не удается столь загадочным образом сплавить в себе и глубину содержания, и чувственную силу, и смутную, фантастическую значимость. Это удивительное тесное соединение таких, казалось бы, противоречивых качеств и составляет ее гордость и превосходство над другими искусствами; с другой стороны, именно оно вызывает также много путаницы как среди музыкантов, так и сре­ди любителей музыки и бессмысленные споры между теми, кто никак не может понять друг друга.

Глубина содержания музыки привлекла к ней многих людей, склонных к умозрению, которые во всякой дея­тельности проявляют строгость и определенность и, по­буждаемые искренней чистой любовью, стремятся к пре­красному не ради него самого, а ценят его только бла­годаря тому случайному обстоятельству, что оно требует особой затраты сил. Вместо того чтобы раскрывать дру­жеские объятия прекрасному везде, где оно приветно встречает нас, они, напротив того, относятся к своему искусству как к злейшему врагу, притаившемуся в за­саде, стараются победить его и тогда торжествуют, довольные своей силой. Стараниями этих ученых мужей внутренний механизм музыки, подобно сложному ткац­кому станку, приведен к удивительному совершенству; как и в живописи, их собственные произведения часто представляют не что иное, как отличные анатомические этюды или упражнения в изображении трудных пол.

Печально видеть, когда творческий талант по ошиб­ке поселяется в беспомощной и бедной чувствованиями душе. Тогда фантастическая страсть, попавшая в чуж­дую грудь, томится, не умея высказаться в звуках, — а между тем природа, стремясь исчерпать все возможно­сти, часто и, кажется, не без удовольствия производит эти болезненные опыты.

Из сказанного следует, что никакое другое искусство не располагает материалом, который уже сам по себе столь преисполнен небесного духа. Звучащий материал музыки со своим богатством упорядоченных аккордов сам идет навстречу творящим рукам и выражает пре­красные чувства даже при самом легком и простом при-

284

косновеиии. Поэтому бывает, что многие музыкальные пьесы, звуки которых всего лишь составлены компози­торами по правилам, как числа в исчислении или как отдельные кусочки в мозаичной картине, но умно и в счастливый час, будучи исполняемы на инструментах, выражают прекрасную, полную чувства поэзию, хотя композитору вовсе не приходило на ум, что в его уче­ной работе посвященные услышат мощное биение крыл живущего в царстве звуков зачарованного гения.

Напротив того, многие не вовсе невежественные, но родившиеся под несчастливой звездой и наделенные черствой и вялой душой люди грубо запускают руку в сокровищницу звуков, вырывают их из привычных поло­жений, так что в их произведениях слышно только, как терзаемый гений жалобно кричит от боли.

Коль скоро же добрая природа соединяет различные свойства художественной души под одной оболочкой, коль скоро чувство, с которым наслаждается музыкой слушатель, еще жарче горело в душе высокоученого композитора и в этом пламени он переплавил свою глу­бокомысленную науку, тогда получается несказанно прекрасное произведение, где чувство и наука так не­раздельно слиты, как в художественной эмали камень и краски.

О тех, для кого музыка и все искусства — только средства, чтобы дать скудную чувственную пищу их трезвым и грубым органам, — в то время как чувствен­ность следует рассматривать всего лишь как самый сильный, убедительный и доступный язык, которым мо-жет обращаться к людям возвышенное, благородное и прекрасное, — об этих бесплодных душах я не буду здесь говорить. Им следовало бы — если б только они могли — почитать глубокую неизменную святость, присущую этому искусству более, чем какому-либо дру­гому, и выражающуюся в том, что в его произведениях твердым пророческий закон системы, первоначальный блеск трезвучия, но может быть уничтожен или запят­нан даже самыми недостойными руками и что оно про­сто не в состоянии выразить порочное, низменное и неблагородное содержание человеческой души, а мо­жет только произвести мелодии грубые и пронзи­тельны е, низменное же содержание им придают лишь примешивающиеся извне земные мысли.

Коль скоро же умствующие спросят: какова, собст-

'285-

<венно, суть этого искусства, в чем его истинный смысл и его душа, которая соединяет воедино все его разнооб­разные ипостаси? — тут я ничего не смогу им ни объяс­нить, ни доказать. Стремящийся при помощи волшеб­ной палочки рассудка проникнуть в то, что можно по­чувствовать только душой, проникнет лишь в мысли о чувстве, но не в само чувство. Между чувствующим сердцем и исследующим разумом лежит пропасть; чув­ство есть самостоятельная, замкнутая в себе божествен­ная сущность, ее же не отомкнуть ключом рассудка. Как всякое отдельное произведение искусства может быть постигнуто и внутренне воспринято только тем же чувством, каким оно вызвано к жизни, так и чувство вообще может быть постигнуто и воспринято только чувством же — подобно тому как, по учению живопис­цев, каждая отдельная краска раскрывает свое истин­ное существо, только будучи освещена светом той же окраски. Кто подходит к самым прекрасным и божест­венным предметам в царстве духа со своим «отчего?» и с вечными поисками цели и причины, тому, в сущности, -безразличны красота и божественность, его интересуют лишь границы и оболочки предметов, ибо с их помощью он строит свою алгебру. Кого же, осмелюсь сделать та­кое сравнение, от ранних лет влечение сердца неудер­жимо тянуло к волшебному замку искусства и он стре­мился к нему сквозь море мыслей, подобно отважному пловцу, путем прямым, как стрела, — такой человек мужественно отталкивает мысли от своей груди, как преграждающие путь волны, и проникает в святая свя­тых, со всей силой осознавая, что кругом его обступают тайны.

Итак, я беру на себя смелость от глубины души своей высказать, в чем я почитаю истинный смысл ис­кусства.

Коль скоро внутренние колебания всех фибр наше­го сердца—-трепет радости, буря восторга, бешеное биение всепоглощающего благоговения — и весь словес­ный язык, эта гробница яростных страстей нашего •сердца, взорвутся единым вскриком, они взойдут под иными небесами, в колебаниях прелестных струн арфы, •просветленные и прекрасные, как в раю, и в ангельских образах будут праздновать свое воскресение.

Многие сотни музыкальных пьес выражают радость и веселье, но во всякой поет свой гений и всякая из ме-

•286

лодий заставляет трепетать разные струны нашего серд­ца. Чего хотят они, робкие и исполненные сомнений любомудры, требующие, чтобы им объясняли словами многие сотни музыкальных пьес, и не могущие прими­риться с тем, что не все имеет выражаемое словами значение? Зачем они стремятся измерить язык более богатый более бедным и перевести в слова то, что выше слов? Неужели они никогда не чувствовали без слов? Неужели они всегда наполняли свое пустое сердце лишь описаниями чувств? Неужели никогда не ощущали они внутри себя безмолвное пение, хоровод невидимых ду­хов? Неужели они не верят в сказки?

Бегущий поток да послужит мне для сравнения. Ни одно человеческое искусство не в состоянии зримо для глаза живописать словами многоликое течение по­тока со всеми его тысячами отдельных волн, то гладких, то, подобных горам, падающих и пенящихся; язык мо­жет лишь убого исчислить и назвать их многооб­разие, но не изобразить последовательные превращения воды. И точно так же обстоит дело с таинственным по­током в глубинах человеческой души: язык исчисляет, и называет, и описывает его превращения; музыка же течет, как он. Она мужественно ударяет по струнам таинственной арфы, н.ч загадочного мира се удары по­дают нам колдовские знаки, определенные знаки, теку­щие в определенной последовательности, и струны на­шего сердца отзываются, и мы понимаем их звук.

В зеркале звуков человеческое сердце познает себя; именно благодаря им мы научаемся чувствовать, чувства; они пробуждают духов, дремлющих в потай­ных уголках нашей души, и обогащают наш внутренний; мир совершенно новыми чудесными чувствами.

И все эти звучащие душевные движения подчинены,, как чудодейственным заклинаниям старого чародея,, сухоп научной системе чисел. Вдобавок эта система способна примечательным образом вызывать новые попороты и прекращении чувств, такие, что наша душа удивляется, нидя это новое в собственном существе,— так и словесный язык, призванный быть знаком и вы­ражением мыслей, иногда, подобно зеркалу, отбрасыва­ет в наш разум новые мысли и направляет и подчиняет себе повороты рассудка.

Ни одно искусство не умеет изображать чувства столь искусно, смело и поэтично и именно оттого^

281?

столь неестественно с точки зрения холодных людей. Сгущение чувств, разобщенно и одиноко блуждаю­щих по повседневной жизни, в разнообразные прочные массы есть сущность всякой поэзии; она расчленяет соединенное, крепко соединяет расчлененное. В тесных, резких границах бьются более высокие, более бурные волны. И где резче границы, где выше волны, чем в му­зыке?

Эти волны несут лишь чистую, невещественную сущность, течение и цвет, и прежде всего тысячеликие переходы чувствований; идеальное, ангельски чистое искусство в своей невинности не знает ни происхож­дения, ни цели своих движений, не знает, как соот­носятся его чувства с действительным миром.

И однако, при всей своей невинности могучими ча­рами своей чувственной силы оно вызывает к жизни удивительные полчища созданий фантазии, которые населяют звуки волшебными картинами и пре­вращают невещественные движения в отчетливые подо­бия человеческих аффектов, предстающих нашим орга­нам чувств как магические иллюзии.

Мы видим то бегущее вприпрыжку, танцующее, за­пыхавшееся веселье, превращающее каждую капельку своего бытия в радость;

то твердую, как скала, спокойную удовлетворен­ность, которая все свое бытие выводит из цельного гармоничного миросозерцания, ко всем житейским по­ложениям применяет благочестивые помыслы, удовлет­воренность, которая всегда неизменна и не знает гру­бости и резких переходов;

то мужественное ликование, которое порой в мно­гообразных направлениях пробегает весь лабиринт зву­ков, подобно тому как горячо и быстро протекает по жилам кровь, а порой с благородной гордостью широ­кими упругими взмахами крыл возносится как бы в по­бедном торжестве;

то сладкое томление любви, вечно сменяющие друг друга нарастание и убывание страсти, когда душа сна­чала тихо пробирается сквозь сходные звуки, затем, вдруг осмелев, взмывает ввысь и снова опускается, кор­чась в сладостных муках неудовлетворенной страсти, с наслаждением упиваясь аккордами нежной боли, веч­но тоскуя по разрешению и наконец разрешаясь сле­зами;

288

то глубокое страдание, которое порой влачится слов­но бы в цепях, издавая прерывистые вздохи и стоны, норой изливается в долгих жалобах, проходит в своем течении все оттенки боли, с любовью придает прекрас­ную законченную форму своим собственным мукам и лишь изредка видит среди мрачных туч слабое мерца­ние надежды;

то шаловливый, сбросивший с себя все оковы за­дор, подобный водовороту, разрушающему все серьез­ные чувства и в веселом кружении играющему с облом­ками, или подобный демону карикатуры, который осме-мнлст нею человеческую возвышенность и всю челове­ческую боль шутливым подражанием и, кривляясь, передразнивает себя самого, или подобный парящему в воздухе духу, который вырывает все растения из их прочной земной почвы и разбрасывает в бесконечных воздушных сферах и хотел бы рассеять таким образом весь земной шар.

Но кто исчислит и назовет их все эти изменчивые воздушные фантазии, которые звуки вызывают в нашем воображении?

И все же я не могу отказать себе в радости просла­вить еще и последний, высочайший триумф инструмен­тов: я имею в виду те божественные великие симфони­ческие творения, созданные кдохпопеппымн душами, где изображено не одно отдельное чувствование, а потоком изливается целый мир, целая драма человеческих аф­фектов. В общих словах я хочу рассказать о том, что представляется при этом моим чувствам.

Душа легко и радостно покидает свои вещие черто­ги— так невинное детство со страстью готовится к тан­цу жизни, само того не зная, шутя, отметает целый мир и отвечает улыбкой лишь на свою собственную внутрен­нюю веселость. Но вскоре образы вокруг нее приобрета­ют большую определенность очертаний, она пробует спои гилы и более сильном чувстве, вдруг решается броситься прямо п пенящийся поток, познает все высоты и глубины и с отважным восторгом отдается всем чув­ствам. Но увы! Чтобы насытить свою жажду жизни, она неустрашимо проникает но все более дикие лаби­ринты, дерзновенно ищет ужасов меланхолии, горьких мук боли... и вот уже с трубным звуком врываются в музыку все кошмары мира, со всех сторон теснят душу мощные полчища горестей, они обрушиваются на нее

289

10 Зак. 1520

подобно ливню и устрашающе громоздятся друг на друга, ужасные, как ожившие горные хребты. Посреди этого водоворота отчаяния душа мужественно борется, желая наперекор всему добиться гордого блаженст­ва,— и всякий раз терпит поражение. Вдруг с устраша­ющими звуками исчезают ужасные призраки, прежняя, дальняя невинность вступает как полное боли воспоми­нание, как печальное дитя под покрывалом, и зовет на­зад— тщетно! Фантазия громоздит друг на друга ос­колки картин, смешанные, как в горячечном бреду, и с тихими вздохами весь звучащий, полный жизни мир, подобно миражу, рассыпается в невидимое ничто.

И тогда, когда я долго еще сижу в мрачной тишине, продолжая прислушиваться, мне кажется, словно бы я видел во сне все человеческие страсти, видел их, лишен­ные образа, захваченные причудливым, чуть ли не бе­зумным хороводом, видел, как они сливались в танце, гордо, греховно и своенравно, подобно неведомым, зага­дочным богиням судьбы.

Эта своенравность, с которой в душе человека часто дружат и роднятся между собой радость и боль, при­рода и искусственность, невинность и неистовство, смех и страх, — какое еще искусство может представить на своей сцене все эти душевные мистерии с такой темной, таинственной, захватывающей значимо­стью?

Одни и те же звуки всегда отзываются в нашем сердце — и тогда, когда мелодия, презирая все суеты мира, с благородной гордостью стремится к небесам, и когда, презирая все небеса и богов, дерзко стремится к одному лишь земному блажнк-тму. И именно чта гре­ховная н е п и и и о с т I), эта ужасная, загадочно-двой­ственная неясность подлинно превращает музыку в бо­жество для человеческих сердец.

Но зачем пытаюсь я, неразумный, переплавить звуки в слова? Словам ли передать то, что чувствую? Приди­ те же, о звуки, слетайтесь же сюда и спасите меня ет этого мучительного земного стремления к словам, оку­ тайте меня своим сиянием, своими сверкающими обла­ ками и вознесите меня в предвечные объятия вселюбя- щего Отца! [170—178}

Источник: Вакенродер В. Г. Фантазии об искусстве. М, 1977. Перевод С. С. Белокриницкой.

290

Людвиг Тик (1773—1853)

Выдающийся немецкий писатель, лирик, драматург, новеллист, кри­тик Людвиг Тик был с конца XVIII века единомышленником и сорат­ником ранних немецких романтиков — Новалиса, Фридриха и Виль­гельма Шлегеля, Шлейермахера. Среди романтиков, мысливших фи­лософски напряженно, Тик отличался отсутствием специальных тео­ретических интересов, но в то же время виртуозной способностью схватывать на лету самые разнообразные новые идеи и излагать их в беллетристической форме, с уверенностью, присущей настоящему профессионалу-писателю. Тик издал сочинения рано скончавшегося Вакеиродора: н каждый из дпух выпущенных им сборников статей

Накепропср,- 1КЛЮЧНЛ ц своп работы, написанные в духе вакен-

родсровских «Фантазий об искусстве». Публикуемая ниже статья «Звуки» (1799) проникнута тем восторженно-наивным преклонением перед искусством музыки, в котором при внимательном рассмотре­нии можно уже обнаружить зерна конфликтов романтического ху­дожника и общества.

Как лирик Тик был чрезвычайно музыкален, по не глубок: музы­ка для него — бескрайняя и всепроникающая стихия звука, звона, пе-1>гнкш;|, он 1Н' погружается н нес, а только ее касается.

II 1811! 1Н1С) годлх Тик издал три тома своих романтических ска­зок, поислл ц драм - - «Фнитпаус». Нес произведения объединены здесь рамкой, которую состлп.пяшт пространные беседы: современни­ки Тика рассуждают на нссмо ниожпыс темы, характерные для свет­ских бесед того времени, п даже охшпынают их почти энциклопеди­чески полно. Это — романтизированный салон. Тиковские персонажи беседуют и о музыке, и эти разговоры дают яркое представление о музыкально-эстетических увлечениях эпохи на переходе от старого. к новому, о вкусах и привязанностях ее, о формировании религиоз­но-романтического взгляда на историю музыки. Тик излагает «цеци-лианскую» концепцию «чистоты» музыки (см. разделы «Гофман», «Тибо», т. 2 настоящего издания). Вопреки тому как принято пред-СТЯНЛЧТ1. нагляди романтика, идеалом Тика в музыке оказывается пс псп.хо.мш ическая субъективность, выражение личности художника, не гениальная оригинальность, а как бы объективное звучание музы­ки как такоиой, сиоеобрамнып марнант космической музыки миров,

претворенной п реа./и, е знукм талантом великого композитора.

Впрочем, взгляды Тика нельзя отождествлять с мнениями его персо­нажей; заслуга писателя состоит, однако, в том, что он, правда дос­таточно робко, попытался запечатлеть многоголосие взглядов, мне­ний, идей своего времени.

10* 291

ЗВУКИ

Люди часто оплакивают обыденность своей жизни и ра­ди того, чтобы убить время, гнетущее их, согласны на любое времяпрепровождение. Все они чувствуют в своей душе влечение к чудесному, и почти каждый жа­луется на то, что так мало чудес совершается у него на глазах: отсюда ненасытное любопытство и необузданная жажда услыхать неслыханное, увидать невиданное. Да ведь всякий человек подобен более или менее Танталу в преисподней. Какая сила гонит, толкает его вперед! И что же обретает он? Ничего...

Над такой несчастной страстью глумится возвышен­ный Экклезиаст:

«...Не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием. Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бы­вает нечто, о чем говорят: „Смотри, вот это новое"; но это было уже в веках, бывших прежде нас»'.

Не помышляет Время о покое:

Идет, слепое и глухое,

Чертя круги из века в век.

А несмышленый человек

Ждет вечно от грядущего мгновенья

И счастья нового и откровенья.

А солнце встанет и зайдет,

Луна во тьму лучи прольет.

Днями став, часы пролетели,

Становятся месяцами недели,

И внешне мир не обновлен.

В себе несешь ты смену времен,

И ход судьбы в тебе заключен.

Эти мысли не раз уж приходили мне па ум, когда я наблюдал мучительные усилия люден, никогда не до­стигавших цели, оттого что искали они ее лишь во внешнем. Сколь немногим дано разуметь и чувствовать чудеса, что свершаются на самом деле, чудеса истин­ные, вечно новые! Так, музыка, искусство звуков, и то действие, что производит она в нас, бесспорно относит­ся к числу самых поразительных вещей, какие только есть, я бы даже сказал: музыка — это самое непостижи­мое, редкостно-чудесное, таинственнейшая загадка, она описывает невидимые круги вокруг нас, вечно, всегда, а притом ослепительно ярка. Да разве скажешь, как это происходит? Словно великолепная рама, она заключает в себя и украшает и нашу душу, и самые лучшие наши

292

чувства, и самое сладкое наше счастье. Если предста­вить себе, что мировой дух вездесущ в природе, а по­тому всякая вещь — свидетельство и залог его друже­ственной близости, то и музыка — это знак и проник­новенный звук того языка, на каком говорят небесные духи. Этот язык всемогущая сила непостижимо вложи-ла в медь, дерево, струны — в них мы ищем, из них извлекаем сокровенную искру звучания. Мастера в ис­кусстве таинственнейшим образом умеют открывать и возвещать через инструменты дух той силы, и неведомо для самих мастеров звучащий и одухотворенный мир инструментов говорит древним языком, который некогда был понятен нам и который мы выучим однажды снова. Тогда душа наша внимает этим звукам, и вся она вме­сте со всеми воспоминаниями и жизненными силами ее, со всеми своими глубинами обращается в слух. Она прекрасно сознает, что слышит, что несказанно-прелест­ное обращается к ней, но, плененная вещественностью земного, она пытается постигнуть мысли чистейшие и тончайшие своими словами и мыслями, удержать их такими грубыми органами, а это, конечно же, невоз­можно.

I ы П1Г1ИМИ. и ц|\-1.м\ искорки тин?

Т<> .-||,|ч|| М МП-ЦП .-ЩИ-ИР!-.. .1'.! II I

С. оГ'п.гмом, крмскон, с .мнимом любою По.шнкнгг Пгчног перса тобою. I |о ()1-|.-|(-ц-я тмимою немою.

Оно и рядом, и удалено,

Легко от взора ускользнет оно:

Взор плотью связан — потому Незримый

Скрыт от него, навек недостижимый.

Уйти желая от пытаний, он

Все глубже, глубже в звуки погружен;

Он там свободнее-—подобьем чуда

Вернейшая любовь спешит оттуда...

Ах, чувствую, что это было «я»,

Но дух мой усыпила плоть моя.

К;ж удшштслын) представить себе, будто ты слу­шаешь музыку впервые в жизни!.. Но никто не слушает ее с таким чунппом, ведь музыку даже низвели до праздного времяпрепровождения. Люди привыкли к чу­ду, и никому не приходит в голову удивляться.

Однако есть ли что более удивительное, нежели когда человеческим трудом и умением порождаются внезапно в тишине незримые духи, берущие приступом наше сердце, покоряющие его наслаждением и блажен-

293

ством? Нежели когда мы отвращаем взор от скудного настоящего, что гнетет нас подобно тесным стенам тем­ницы, а над нашими головами простирается новая стра­на, райская местность с цветами, прекрасными деревья­ми и золотыми фонтанами?.. Словно остров блаженных посреди бурного океана, словно вечерняя заря, вдруг сгустившаяся и уносящая нас на облаках прочь от этой земной ночи и выстраивающая вкруг нас стены из яр­чайших лучей, и мы живем тут, и ступаем по лазурному полу, и в розовом сиянии находим свой дом, и между светлых облачков отыскиваем своих друзей, и все, что дорого нам, зримо и явно встает перед нами, все улы­бается нам.

В том-то, на мой взгляд, и состоит величие искусст­ва, и прежде всего музыки, что поначалу искусство ребячливо и простодушно, пожалуй, даже кажется глу­пой затеей поверхностному рассудку, так что искусство стыдится прямо говорить о своих устремлениях, — но вот в этой стыдливости, в этих ребяческих играх слыш­но дыхание высшего начала: оно правит в искусстве, и его мы можем лишь чувствовать и предугадывать.

Ибо разве не улыбнется снисходительно человек серьезный, если ему случится застать механика в тот момент, когда он собирает музыкальные инструменты? А что скажет глухой о тех приемах, с помощью которых музыкант заставляет говорить свое творение и способом простым и таинственным разверзает ему уста?.. И нако­нец, что ответит великий композитор, если бесчувствен­ному придет на ум спросить у него, чего он хочет до­биться своим усердием и своим вдохновением?

Вам, мп пир мистическим не :т;мшмм,

Смысл искусстпа будет писк ВО|браННЫЫ,

Не постигшим дивного звучанья,

Не увидеть Высшего сиянья,

Тех, чью глубь души не метила печать,

Минет посвященья благодать -—

Духу музыки их не узнать.

Конечно же, и смешно, и тоскливо до слез, и вызы­вает благоговение, когда наше сердце стремится ввысь из земной юдоли, мысли наши обретаются в стихии бо­лее тонкой и благородной, а радость и печаль исчезают словно тени, когда все, счастье и боль, слезы и восхи­щение, превращаются и сливаются воедино, украшаясь светом взаимных отражений, так что в минуты такого 294

наслаждения забываешь о словах, не разделяешь и не расчленяешь (к чему так склонен наш ум), а все глуб­же- и глубже, словно засасывает тебя водоворот, погру­жаться в пучину морскую и пропадаешь для верхнего мира. А что же дарует нам блаженство? Всего лишь звучание дерева и металла!..

Но если посмотреть на то, как ведет себя большин­ство людей в те минуты, когда они (так они думают) наслаждаются творениями великого музыканта и судят о них, то окажется, что серьезный, глухой и бесчувст­венный не так уж не правы.

В живой природе звук и шум непрестанно сопровож­дают цвет и форму. Живопись и скульптура заимствуют свои формы из природы, как бы они их ни приукраши­вали; вечерняя и утренняя заря, лунный свет играют красками и тенями, и ни один художник не сумеет вос­произвести эту игру; живописи недоступны блеск, раз­литый в природе, свет, каким 'обряжается зеленая

земля.

Совсем пс то в музыке! Самые прекрасные звуки, какие ирпи.чнпдпт природа, иеппе птиц, шум водопада, •|.чо и пфах и гро.-тын гул леса, даже величественный гром иге чти .туки певра.чумптсльпы и резки, они про-пшоопея гк11<>:п1 сои, отркпючпые звучания, если сравшгп, их со .чпуком музыкальных инструментов. Те звуки, что тмипгтнсппым образом открыло искусство, что идет оно и самых разных направлениях, — совсем иной природы, они не подражают, не украшают, они составляют особенный мир для себя.

Они — словно новый свет, новое солнце, новая земля, возникшая на нашей земле, но среди самого света. Пока не появилась музыка, природа оставалась грубой, не­приветливой, даже в самой прекрасной местности, в са­мом благословенном климате. Природа и люди дики, пока недостает стихии, которая все укротит, все настро­ит на приветливый лад. Без музыки земля — пустой, недостроенный дом, ц котором никто не живет.

Оттого то древпеГипая, греческая и библейская исто­рия начинается г музыки, как и история любого народа. Музыка — поэзия, почт сочиняет историю. Пока нет му-зыки, человеческий дух был не в состоянии представить себе образ прелестного, прекрасного, полноты жизни.

Такие мысли подводят меня к тому, чтобы сказать несколько слов о звуках как таковых.

295

'

Всякий звук определенного инструмента — это как бы оттенок цвета, и подобно тому, как всякая краска относится к какому-либо из основных цветов, так и у каждого инструмента есть вполне определенный, спе­цифически присущий ему тон, который выражается им чаще и лучше всего. Весьма неудачной была идея по­строить цветовой клавир, когда полагали, что такая игрушка может производить сколько-нибудь приятное действие, сравнимое с многообразными звучаниями му­зыкальных инструментов. Результат ничем не отличал­ся от того, как если бы на разных духовых и струнных инструментах друг за другом извлекали все одни и те же звуки, — ибо звук есть цвет, а мелодия и развитие пьесы сопоставимы с рисунком и композицией целого. Музыкальные звуки нередко подобны тонкой, льющейся стихии, ясному, кристально чистому ручью, взор словно различает в сверкающих звуках, как сливаются пре­красные, эфирные, возвышенные фигуры, как они под­нимаются с глубины на поверхность и все более прояс­няются среди текущих звуков. Но музыке очень по душе ничего не доводить до подлинной реальности: раздается звонкий аккорд, все фигуры разлетаются, и готовятся выплыть из потока новые творимые музыкой создания.

Как восславить мне тебя, о неземное искусство! Я чувствую, что слова здесь недостаточны — еще бед­нее, нежели для других творений искусства; я бы хотел слить воедино всю пышность образов, все дерзание язы­ка в его смелом полете, чтобы излить все то, что гово­рит самое сокровенное мое чувство.

Как счастлив человек! Он не знает, куда бежать, кик спастись, но вот раздается одип-одппстпсмшый звук п к нему протягиваются тысячи рук апгелоп, они подхва­тывают его и несут и небеса! Вот мы, вдали от друзей и любимых, предаемся, бродя в одиноком лесу, досаде и лени, но вдруг слышим издалека звук рога и чувству­ем, что на крыльях этих звуков нас настигли чужие томление и печаль и вновь с нами все те, с кем мы были разлучены, о ком грустили. Звуки говорят нам о них, мы всем сердцем чувствуем, что и они тоскуют о нас и что разлуки нет.

Если звукам даль открыта, Ясно друга речь слышна: О, не плачь! Любовь — защита, Льет нам солнца свет она!

296

Минут злые времена,

Если сердце с сердцем слито.

Звуки — мысли для любви, Мысль же — чуждое начало Той, что в звуки облачала Все пристрастия свои. Вот порядок мирозданья: Если строен звуков лад, То язык любви богат. Нет любви существованья, Если пылкого дыханья Ей другие не дарят.

Скажу более. Человек обычно так гордится тем, что ему даровано излагать словами самые сложные систе­мы, что обыкновенным языком он может выразить даже самые тонкие и смелые, как кажется ему, мысли. Но что же самые высшие цели его стремлений? Величай­шее его торжество — в том, чтобы снова и снова побеж­дать созданные им же самим полчища мыслей, в том, чтобы утверждать свое бытие существа, которое никому, никакой нпешпеп силе и даже глиому себе не позволит наложим, па себя окопы. Ибо человек с великой душой мсегда слишком ясно чунстиуст, что д;1Ж(^ч и самые глу-оокпе его мысли тю лини, средстно; что его разум со псом и его умозаключениями нее же независим от само­го его существ;!, с которым он никогда не сольется до конца в здешней жизни.

Так не все ли равно, думать ли при помощи звуков инструментов или при помощи так называемых мыслей? Он может лишь перебирать те и другие, играть теми и другими, и нет сомнения, что музыка, как язык более темный и тонкий, будет чаще удовлетворять его, неже­ли язык слов.

Коли, некогда надежный,

Гш'к-я икорный канат

И пиру бури, и ч не тревожный

II пшрсп пилон ргк'К.тг—

11|н'дш'т;ш1, корабль пучине,

Дам гпагтим и нолпах тонуть,

О себе лишь не забудь,

Унесись на .'туках ныне,

И ко брегу благостыни

Ты узнаешь верный путь:

Был правдив язык едва ли,

Неизменно мысли лгали —

Так привержен брегу будь... [1, 97—105]

297