2. Греческая оппозиция в окружении Александра

Рядовое греческое население, как в самой Элладе, так и в недавно основанных Александром городах Востока, часто открыто протестовало против действий царя. Все эти проявления носят название антимакедонского движения и в отечественной науке являлись главным предметом исследования А.С. Шофмана⁶⁴, многочисленных соображений которого мы здесь не приводим по причине тематических ограничений.

Греция, оплотом сопротивления которой стали Афины, где действовал знаменитый Демосфен, имела три веских причины для своего недовольства. Первая причина - невыполнение Александром обещаний, данных государствам Коринфской лиги⁶⁵, и в том числе уход от реваншистской программы покорения и разорения Персидского царства в отместку за принесенные завоеванием персов разрушения⁶⁶. Второй причиной стал перенос в Грецию порядков Востока, выразившийся в открытых требованиях обожествления царя⁶⁷. М.А. Кондратюк, дав в своей статье⁶⁸ подробный обзор историографии, посвященной обожествлению Александра, формирует по итогам этого обзора свой краткий вывод, который заключается в том, что, требуя признания себя божеством, царь вышел на новый уровень взаимоотношений с греческими полисами, носителями народной свободы, и стал открыто вмешиваться в их жизнь⁶⁹. Третья причина – изданный Александром знаменитый «эдикт об изгнанниках»⁷⁰, против которого особо восстали именно Афины, не желавшие принимать обратно в свои ряды предателей.

Несколько иная ситуация складывалась на Востоке. Первая причина недовольства греков, поселенных здесь Александром в своих «полисах», такая же, как и у тех, кто остался в Элладе. А вот второй причиной стал сам характер этого поселения – царь оставлял в одном городе уже более не нужных ему греческих наемников и смешивал их с автохтонным населением, что приводило к частым конфликтам, самым известным из которых стало восстание в Бактрии Согдиане⁷¹, известное нам, например, по сообщению Диодора (Diod. XVII. 99. 5). Здесь встает вопрос о том, основывал ли Александр истинные полисы, или «лепил повсюду типичные города-колонии»⁷². Существует известное «Письмо Аристотеля к Александру о его политике по отношению к городам», подробное исследование которого провел Г.А. Кошеленко⁷³. Несомненно подлинным, не только по его мнению, но и по мнению других исследователей, является указание философа своему ученику разделять на покоренных территориях греков и варваров⁷⁴, и давать первым власть над последними, в этом случае такой город и будет являться полисом. Как мы видим, Александр не последовал этому совету, следовательно полисов он не основывал, а плодил те самые «города-колонии», ставшие очередным источником антицарских настроений.

Как это ни парадоксально, те греки, которые непосредственно до конца похода находились вблизи Александра, и видели одними из первых все то, что возбуждало гнев их соотечественников, вели себя совсем иначе. Постараемся разобраться, в чем же была причина этого явления.

Для начала стоит выяснить, в чем была причина возникновения греческой оппозиции, которую активно выделяет С.И. Ковалев⁷⁵. Этой причиной является активное развитие идеи Александра о включении себя в сонм богов.

Несомненно, что началом этой истории стало путешествие царя, во время его пребывания в Египте, в так называемый «оазис Аммона» (Curt. IV. 7. 6; Arr. An. III. 3. 1; Diod. XVII. 49. 2; Just. XI. 11. 2; Plut. Alex. 26), финалом которого, о чем сообщают все наши источники, кроме Арриана, стало приветствие оракула Аммона, который назвал Александра своим сыном (Curt. IV. 7. 25; Diod. XVII. 51. 1; Just. XI. 11. 7.; Plut. Alex. 27). Александр уточнил, дает ли ему новоиспеченный отец власть над всей землей, на что оракул ответил утвердительно (Curt. IV. 7. 26; Diod. XVII. 51. 2; Just. XI. 11. 10; Plut. Alex. 27). По словам Юстина, «с тех пор увеличилось то высокомерие, возросла надменность и исчезла та обходительность, которую он приобрел ранее от изучения греческой мудрости и от македонского воспитания» (Just. XI. 11. 12), но, как говорит Плутарх, «он держался с варварами гордо, как человек, уверенный в своем божественном происхождении; перед греками он выступал в качестве бога осторожно и редко» (Plut. Alex. 28), из чего он справедливо заключает, что «Александр не был одурманен мыслью о своей божественности и не допускал ее, она была для него средством порабощения других» (Там же).

Тем не менее, после убийства Клита, Александр «стал все больше задумываться о том, как стяжать себе божеские почести» (Curt. VIII. 5. 5), и, сговорившись с софистами, которые и представляли основную часть греческого окружения, остальными льстецами и персами, царь решает принудить македонцев к возданию себе божеских почестей, причем греки играли в принятии этого решения наибольшую роль (Curt. VIII. 5. 7; Arr. An. IV. 10. 5). На очередном пиру Клеон (Curt. VIII. 5. 10), или Анаксарх (Arr. An. IV. 11. 1), что для нас неважно, поскольку они оба греки, произнес речь, в которой призывал поклониться царю, чему выразил протест Каллисфен, произнесший ответную речь, в которой призывал не смешивать почестей, воздаваемых божеству, и почестей, воздаваемых героям, которым, без сомнения, являлся Александр. Он говорил, что правильным будет обожествить царя уже после смерти, как это делалось и ранее, и не склоняться к обычаям варваров, у которых было принято признавать властителя божеством уже при жизни. Также он напомнил царю, что тот пошел в этот поход ради интересов Эллады, в которой введение подобного обычая было бы недопустимо (Curt. VIII. 5. 14; Arr. An. IV. 11. 2). Эта его речь была приятна главным образом македонцам, а не его соотечественникам (Curt. VIII. 5. 14; Arr. An. IV. 12. 1), что позволяет сделать вывод о том, что Каллисфен – грек далеко не типичный, и его оппозиционные взгляды приближались именно к позиции македонской оппозиции, а не греческой, как утверждает С.И. Ковалев⁷⁶. Кроме того, в подтверждение нашей точки зрения можно привести и возникшую вражду Каллисфена с тем же софистом Анаксархом, который вместо того, чтобы воспитывать в Александре любовь к науке, стал потакать всем его желанием и превратился в льстеца (Plut. Alex. 52).

В итоге речь Каллисфена заставила царя отказаться от своей идеи привить обычай проскинесиса македонцам, и он оставил его только для персов и других покоренных народов, чем, по словам Плутарха, «избавил от великого срама греков и самого Александра» (Plut. Alex. 52). После этого, как мы уже упоминали, царь стал ненавидеть философа, а получив удачный повод, избавился от него (см. С. 26).

Теперь стоит понять, что же заставило Анаксарха и остальных греков при дворе Александра стать льстецами. Здесь, на наш взгляд, все тоже достаточно ясно. Все изменения, происходившие с Александром, особенно его все нарастающая жестокость, проявившаяся, в частности, в жесточайших наказаниях македонских заговорщиков, попросту напугали греков, и так отличавшихся «податливыми характерами и нравами» (Curt. VIII. 3. 15).

Известное греческое недовольство Александром, как мы видим, не распространялось на греков, находящихся при его дворе. Таким образом, мы делаем вывод об ошибочности мнений о наличии греческой оппозиции в окружении царя. Подобной оппозиции, на наш взгляд, вовсе не существовало.

Заключение

Те, оказавшиеся в итоге исключительно пропагандистскими⁷⁷, лозунги, которыми руководствовался Александр Македонский, начиная свой поход, лозунги о свободе и превосходстве эллинской нации, в которые он сам, надо полагать, в начале полностью верил вследствие своего воспитания, при попадании в чужеземную, и совершенно отличную от греческой, азиатскую среду, трансформировались, и в конце концов были полностью забыты. Александр, сначала относившийся к варварским обычаям с презрением, вскоре стал испытывать к ним большую тягу, в результате превратившись в классического восточного деспота, типажа, с которым он сам хотел бороться. Ему нравились персидские и мидийские обычаи, в числе которых были роскошь, проявлявшаяся во всем, начиная от одежды и заканчивая совершенно абсурдными вещами наподобие неисчислимых затрат на похороны своего любимца Гефестиона, постоянные пиры, в результате которых царь стал пьянствовать совершенно неподобающим образом, наличие целого гарема наложниц при наличии официальной жены, деление своей державы на сатрапии, и, наконец, требование от подданных своего обожествления. Эти неестественные для своих приближенных повадки Александр пытался им прививать. Часть его друзей, которых он в основном по этой причине затем считал верными себе, пошла за ним, а другие, непонимающие, и не желающие понимать перемен, происходящих со своим царем, стали проявлять свое недовольство, которое проявлялось как в мелких эпизодах, так и в более крупных, проявившихся в заговорах. Носителями этого недовольства стали на первом этапе, как это было нами показано, исключительно знатные македонцы и некоторые люди, придерживавшиеся их взглядов. Второй этап был связан уже с деятельностью основной части македонского войска, состоявшей из крестьян⁷⁸, но он не был отражен в нашей работе по причине ограниченности темы.

В результате обнаружения подобных оппозиционных мыслей, Александр и еще с одной стороны приобщился к Востоку. Его жестокость к заговорщикам, возникшая в результате постоянных династических войн в Македонии⁷⁹ в конце концов стала необузданной и необоснованной и достигла той степени, когда о ней можно было говорить как о знаменитой «восточной жестокости». Но, как верно отметил Курций, «жестокость не препятствует разнузданности, а разнузданность – жестокости» (Curt. IX. 10. 30).

Огромная держава, созданная Александром Македонским из покоренных им народов, над которыми чаще всего не было должного управления, неизбежно должна была рассыпаться на части, что и случилось сразу же после его смерти. К власти пришли наиболее значимые из «друзей» царя, называемые диадохами. Начался абсолютно новый период в мировой истории.

В заключение хотелось бы сказать, что проблема оппозиции Александру, изучаемая сквозь призму метаморфоз, происходящих с ним, несмотря на нашу попытку произвести максимально полное ее исследование, несомненно является очень сложной и требует дальнейшей разработки.