§2. Заговор Димна. Вопрос об участии в заговоре Пармениона и Филоты

К 330 г. до н.э., когда состоялся заговор Димна, в македонской армии наметились большие противоречия, связанные в частности с изменением характера царской власти Александра Македонского. Царь все больше стал подвержен персидскому влиянию – оделся в персидские одежды, проводил нескончаемые пиры и окружил себя толпой наложниц (Curt. VI. 2. 2; Diod. XVII. 77. 4; Just. XII. 3. 8; Plut. Alex. 47). Причем требовал он подобного поведения и от своих друзей, особенно царю потворствовал Гефестион (Plut. Alex. 47). Естественно, что некоторые люди из окружения царя не понимали перемен, происходивших с царем, их обижал отказ от отцовских обычаев. В окружении Александра нарастало недовольство.

Излагать основные события мы будем опираясь в основном на сочинение Квинта Курция Руфа, поскольку остальные авторы, включая и Арриана, говорят о происходивших событиях чрезвычайно коротко и скомкано (Plut. Alex. 48; Arr. An. III. 26; Diod. XVII. 79; Just. XII. 5). Доверять Курцию нас побуждает еще и то обстоятельство, что он, как это уже нами отмечалось, является характерным представителем антиалександровской традиции, вследствие чего пытается изображать все известные ему и ничем не приукрашенные детали случившегося.

Царь стоял лагерем в Дрангиане уже девятый день, когда ему стало известно о заговоре (Curt. VI. 7. 1). Димн, один из приближенных царя, открыл своему возлюбленному Никомаху план заговора (Curt. VI. 7. 6), упомянув, что он участвует в нем вместе со «смелыми и выдающимися мужами (Там же), и взял с Никомаха клятву молчания (Curt. VI. 7. 12), однако тот, видимо испугавшись, рассказал все своему брату Кебалину (Curt. VI. 7. 16), который принял решение немедленно донести об узнанном Александру. У его шатра он встретил Филоту, сына Пармениона (Curt. VI. 7. 18), которого и попросил передать столь важную информацию. Однако не на первый, не на второй день, Филота в разговоре с царем так и не упомянул о замыслах заговорщиков (Curt. VI. 7. 21), что вызвало у Кебалина подозрения (Curt. VI. 7. 22), и он через Метрона, заведующего арсеналом, все-таки передал Александру все рассказанное братом (Curt.VI. 7. 23).

Здесь стоит подробнее остановиться на личности Филоты. Это был человек, наиболее приближенный к царю, он командовал самым привилегированным родом войск, а именно конницей. Вследствие этого Филота был несколько высокомерен, постоянно говоря о своих подвигах и заслугах перед Александром (Curt. VI. 8. 3), но в то же время никогда не произносил против царя речей, за исключением тех моментов, когда пытался показать, сколько он сделал по сравнению с царем, а напротив, был чаще всего на его стороне. Показателен эпизод, произошедший с Александром в Сузах, когда тот, усевшись на царский трон, обнаружил, что его ноги не достают до пола. К нему кинулся слуга, подставив под ноги столик, принадлежащий Дарию, и столик этот пришелся как нельзя в пору. Однако когда царь увидел, что один из евнухов Дария заплакал, он понял, что таким образом оскорбляет персов и приказал убрать стол. Но Филота сказал, что царь должен принять за предзнаменование попирание ногами того стола, на котором раньше пировал враг (Curt. V. 2. 15; Diod. XVII. 66. 7). Тем не менее, многие люди из окружения царя ненавидели Филота за его высокомерие (Curt. VI. 8. 2), а сам царь уже во время суда над ним вспомнил и то, что во время пребывания войска в Египте, Филота наедине со своей любовницей Антигоной принижал роль Александра в содеянных им делах, отводя главную роль себе и своему отцу (Plut. Alex. 48).

Вернемся теперь к событиям заговора. Допросив Кебалина и Никомаха и послав схватить Димна, который избежал ареста посредством самоубийства (Curt. VI. 7. 29), Александр послал за Филотой, который признал свою вину лишь в недоносительстве (Curt. VI. 7. 34). Внешне царь поверил Филоте (Curt. VI. 7. 35), но сразу же после его ухода созвал совет «друзей», на котором честолюбец Кратер, давно ненавидевший Филоту (Curt. VI. 8. 4) стал возводить на него абсолютно неоправданные обвинения. Такое его поведение, на наш взгляд, может быть объяснено постоянной жаждой славы, которой страдал Кратер, однако ему приходилось служить под началом более значимого человека, чаще всего Пармениона (Curt. III. 9. 8), а возненавидев отца, он возненавидел и сына, поскольку Филота обладал практически такой же значимостью, как и Парменион. По результатам совещания, было решено назначить над Филотой следствие (Curt. VI. 8. 15) На следующий день, после пира, на котором присутствовал и Филота (Curt. VI. 8. 16), он был схвачен и доставлен на солдатскую сходку, во время которой пытался оправдаться после возведенных на него Александром обвинений. По Курцию (Curt. VI. 10. 6) он приводит самый лучший аргумент в пользу своей невиновности: разве Димн мог не упомянуть при разговоре с Никомахом его имя в качестве участника заговора, если Филота был его главой? Вопрос этот, по нашему мнению, для любого человека является риторическим, однако царь Филоте не поверил, а Гефестион, Кратер и Кен и вовсе стали настаивать на применении к нему пыток (Curt. VI. 11. 10), на что им было дано разрешение (Там же). Под жесточайшими пытками Филота сознался во всем, что от него требовали (Curt. VI. 11. 30), а когда ввели Деметрия и начали допрашивать его, Филота, обращаясь к стоящему поблизости Калису сказал: «Неужели ты допустишь, чтобы Деметрий снова лгал, а меня опять пытали?» (Curt. VI. 11. 36). Эти слова были восприняты толпой, как окончательное признание Филотой своей вины. Его, Деметрия и Калиса, по македонским обычаям, забросали камнями (Curt. VI. 11. 38). На наш взгляд, Филота вовсе не признавал свою вину. Его слова надо воспринимать в прямом смысле. Деметрий лгал для того, чтобы оправдаться, хотя его имя было названо Димном Никомаху (Curt. VI. 7. 15). Но Филота был казнен⁴⁵, а эта казнь, в свою очередь, потребовала убийства его отца Пармениона.

Парменион был представителем старой аристократии, служившей еще Филиппу, однако при приходе к власти Александра, встал на его сторону. Он являлся очень опытным и заслуженным полководцем и Александр много раз давал ему ответственнейшие поручения. Авторитет Пармениона в армии был непререкаем, солдаты шли за ним и без веления царя. Однако в течение похода между ним и Александром несколько раз проявлялись недопонимания. Первый раз это произошло при определении сроков начала похода (Diod. XVII. 16. 2), второй – возле реки Граник (Arr. An. I. 13. 6; Plut. Alex. 16), третий – во время пребывания Александра в Милете (Arr. An. I. 18. 7), четвертый – во время известного эпизода с болезнью царя в Киликии (Curt. IV. 6. 4; Arr. An. II. 4. 9; Just. XI. 8. 6; Plut. Alex. 19), а пятый – во время переговоров Александра с Дарием, когда Парменион советовал царю принять от Дария деньги и согласиться на его условия. Он бы, мол, так и поступил, если бы был Александром, на что Александр ответил, что и он бы так поступил, если бы был Парменионом (Curt. IV. 11. 4; Arr. An. II. 25. 2; Diod. XVII. 54. 5; Plut. Alex. 29). Однако все это были проявления не оппозиционных настроений Пармениона, как можно было бы подумать, а лишь его попытки подсказать Александру наиболее правильное решение с высоты своего опыта.

Для убийства Пармениона Александр выбирает Полидаманта и отправляет его в Экбатаны к Клеандру, вручив собственные письма ко всем военачальникам, находившимся в подчинении у Пармениона и письмо к Пармениону, якобы написанное от имени Филоты (Curt. VII. 2. 16). Полидамант прибывает в Экбатаны, и сговорившись с Клеандром и остальными, убивает Пармениона во время чтения им письма от собственного сына (Curt. VII. 2. 27). По мнению Курция, «у Пармениона было много удач без царя, царю же без него не удалось совершить ни одного великого дела» (Curt. VII. 2. 33). После этого убийства Александр формирует так называемые «штрафные отряды» из тех, кто оплакивал Пармениона и был недоволен действиями царя (Curt. VII. 2. 35). По словам Курция, «это были люди ненавистные царю» (Curt. VII. 2. 36)

События, произошедшие в 330 г. до н.э. в Дрангиане являются очень важными, поскольку это был первый этап новой македонской оппозиции, выступившей впоследствии еще несколько раз и причинившей царю большое беспокойство.

Вопрос об участии Филоты и его отца Пармениона в этом заговоре, поднятый до нас несколькими исследователями (С.И. Ковалевым⁴⁶, К.К. Зельиным⁴⁷ и А.С. Шофманом⁴⁸), на наш взгляд можно решить следующим образом – Александр очень опасался таких влиятельных в армии людей, как Филота и Парменион и в какой-то момент стал желать их устранения. Заговор, подозрения об участии в котором легли на Филоту, и неосторожные его высказывания, стали очень удобным поводом для избавления от последнего. А избавившись от Филоты, нельзя было оставлять в живых и его отца.

Сам же заговор Димна стал следствием все учащающегося склонения Александра к иноземным обычаям, раздражавшего многих македонцев, воспитанных в духе любви к родине. Нашу точку зрения подтверждает тот факт, что в источниках упоминания о заговоре следуют непосредственно за описанием введения новых обычаев в быт находившихся в походе людей. Прав и С.И. Ковалев, считающий, что заговор этот был хорошо организован и очень опасен, на основании того факта, что Арриан, известный своим прекрасным отношением к царю, упоминает о случившемся без обычных своих подробностей и очень кратко⁴⁹.

Такие выводы отчасти сходны с общими соображениями С.И. Ковалева⁵⁰, но все же не полностью повторяют их.