Что имел в виду Иоанн Богослов?

13 января 1842 года (когда 20-летний полевой инженер–прапорщик Достоевский готовится к очередным экзаменам в Главном инженерном училище) государь наконец велит приступить к началу больших работ. Шестьсот семь верст между Москвой и Петербургом, одолеваемые терпеливым путешественником чуть ли не за неделю, были отныне обречены менее чем суткам пути.

В том же 1842-м еще одно знамение прогресса — телеграфный провод, проложенный под землей, соединит Зимний дворец с кабинетом Петра Андреевича Клейнмихеля на Фонтанке (это тотчас позволит столичным остроумцам заключить, что государь держит своего протеже, только что поднявшего из руин загубленный пожаром 1837 года Зимний дворец и получившего за таковое отличие графский титул, на гальванической цепи). Впрочем, каждый четверг будущий литературный герой (благодаря усердию Некрасова застрявший в памяти бессчетного множества школьных поколений) являлся к императору лично.

В а н я (в кучерском армячке)

Папаша! кто строил эту дорогу?

П а п а ш а

(в пальто на красной подкладке)

Граф Петр Андреич Клейнмихель, душенька!

Дорога строилась долго.

27 мая 1847 года Николай Спешнев пишет матери: “Теперь уже Белоруссия пошла на Псков, т. е. собственно на Великие Луки и Опочки, тысяч по 5 и по 10, и встречающих их становых и исправников вяжут и забирают с собою, а идут они на железную дорогу работать, ну да помещики их в этом году пускать не хотели ”.

В Белоруссии разразился голод — и, вооружившись ржавой лопатою, “изможденный худой белорус” (который вследствие указанных причин мог уже быть таковым еще до прихода на строительство дороги) двинулся на поиски заработка и пропитания. Делился ли Спешнев своими социальными наблюдениями с завсегдатаями “пятниц ”?

Не пройдет и двух лет, как предоставленный Спешневым автору “Двойника” беспроцентный кредит станет для Достоевского роковым. Займы вообще играют в его жизни (которую с полным правом можно было бы назвать “жизнью взаймы”) чрезвычайную роль. Один, пятисотрублевый, накрепко привяжет его к авантюре, затеянной его “Мефистофелем” и принятой им с каким–то мрачным восторгом. Другой, многомиллионный, одолженный его государю, возможно, избавит его от смерти. По Николаевской железной дороге, построенной — хотя бы частично — на английские деньги, отправится он в свой последний путь⁴⁹: на открытие памятника Пушкину в Москве.

Первая железная дорога — предприятие политическое. Недаром поначалу во главе строительной комиссии (правда, скорее в значении номинальном) был поставлен Александр Христофорович Бенкендорф. Кому как не шефу тайного, но всемогущего ведомства надлежало печься о самонужнейшей государственной пользе⁵⁰... И кто знает, не выйди инженер–поручик Федор Достоевский в отставку осенью 1844 года и не отдайся он легкомысленно сочинению чувствительной прозы — возможно, в качестве молодого специалиста (как помним, большого доки по части проектирования крепостей) он был бы причислен к тому предприятию, которое по всем основаниям может быть поименовано всенародной стройкой. Тогда именно он и смог бы подсказать бывшему своему приятелю сюжет “Железной дороги ” — пожалуй, не менее впечатляющий, чем его собственный “Мертвый дом ”.

С другой стороны, почему бы автору “Белых ночей” и его осужденным подельникам не отправиться по высочайшей конфирмации на исправительные работы — в места действительно не столь отдаленные: например, в окрестности Вышнего Волочка или деревни Бологое? Ведь, если верить Некрасову, строительство первой железной дороги куда страшнее Сибири: каторжных — второго разряда — работ⁵¹. Но увы. В отличие от той снисходительной власти, которая в следующем веке дарует преступникам удобный случай искупить заблуждения, трудясь в поте лица своего между морями Балтийским и Белым, власть неснисходительная тиранически отсылает своих врагов подальше от европейской России: какая ж в Европе может быть каторга?..

... Но с Николаевской железной дорогой у Достоевского все же связаны некоторые воспоминания — причем сугубо литературного свойства.

Однажды, прогуливаясь по Петербургу, встретил он у еще не законченного здания вокзала Виссариона Белинского (“самого торопившегося человека в целой России”), который намеренно выбирал этот маршрут, дабы (как выразится бессердечный В. В. Набоков) “сквозь слезы гражданского умиления” наблюдать за предприятием века.

“Я сюда часто захожу взглянуть, как идет постройка... — приводит Достоевский слова того, чья блистательная эпистолярия заставит вскоре автора тоже нашумевшей “повести в письмах” на долгие десять лет покинуть северную столицу. — Хоть тем сердце отведу, что постою и посмотрю на работу: наконец–то и у нас будет хоть одна железная дорога. Вы не поверите, как эта мысль облегчает мне иногда сердце ”.

“Вы бы ребенку теперь показали Светлую сторону... ” “— Рад показать! ”

О той давней встрече с Белинским в виду строящегося Николаевского (Московского) вокзала Достоевский вспоминает в “Дневнике писателя” за 1873 год. Но еще раньше в черновиках к “Бесам” об этом же эпизоде повествует Степан Трофимович Верховенский: некий господин Д. беседует с господином Б.

“О, если б он, бедный, знал, — говорит о наивном Б. сильно переживший его Верховенский–старший, — каким взглядом смотрели тогда многие на эту дорогу, и особенно строители дороги! ” Надо думать, либеральнейший Степан Трофимович читывал Некрасова.

В романе “Идиот” фантасмагорическому Лебедеву приписывают интересную мысль, что упомянутая в Апокалипсисе звезда Полынь, которой предречено отравить “источники жизни”, есть не что иное, как сеть железных дорог, “распространившихся по Европе ”. На что Лебедев с достоинством отвечает, что железные дороги — это, так сказать, лишь собирательный образ. Дело не в них, а в том, что “все это в целом–с проклято, все это настроение наших последних веков, в его общем целом, научном и практическом... ”. И что стук телег, подвозящих хлеб голодному человечеству, не может убедить его, “гнусного Лебедева”, в правоте тех, кто озаботился этим подвозом. Ибо из числа благодетельствуемых может быть исключена значительная часть человечества, “что уже и было ”. Мальтус, к примеру, тоже слыл другом человечества. “Но друг человечества с шатостию нравственных оснований есть людоед человечества... ”

Дискуссия о пользе железных дорог, затеянная некогда двумя петербургскими литераторами, как видим, может увести далеко...

До открытия Николаевской дороги Белинский не доживет трех лет. Не увидит праздника и его собеседник. 18 августа 1851 года, когда императорский поезд впервые отправится из Петербурга в Москву, каторжный второго разряда Федор Достоевский будет переводим в штат арестантских рот. Впрочем, подобная мера не повлечет за собой снятия с арестанта ножных желез. (“Высочайшего соизволения на это не последовало ”,— ответствует на ходатайство о сем омского коменданта военный министр А. И. Чернышев.) “Век девятнадцатый железный” замрет на середине.