Обманутые мужья и чужие жены

Весной 1840 года девятнадцатилетний (и недавно отчисленный из Лицея ) Спешнев увозит чужую жену — Анну Феликсовну Савельеву (урожденную Цехановецкую), вернее — бежит вместе с ней: по сомнительным документам любовники поселяются в Гельсингфорсе. Затем беглецы (муж Савельевой пока не дает развода, требуя больших отступных) едут за границу. В 1844 году Анна Феликсовна умирает, успев родить Спешневу двух сыновей. Спешнев возвращается в Россию, чтобы устроить детей, а затем вновь уезжает. С декабря 1844 года по июль 1846-го он живет в основном в Дрездене (где через двадцать с лишним лет поселится Достоевский )²⁴. Из всех посетителей кружка Петрашевского Спешнев, как было сказано, наиболее состоятелен, если не выразиться — богат. (Имения в Курской губернии и собственный дом в Петербурге.) Он мог позволить себе не брать обратно “деньгами” данные в долг Достоевскому пятьсот рублей.

У автора “Белых ночей” была, очевидно, возможность узнать кое–какие подробности о страстном романе Спешнева. Слухи подобного рода всегда привлекают внимание — не только чувствительных дам, но и холостяков–мужчин. Увоз жены помещика–соседа, скитания по чужим краям, преследование любовников мужем, смерть возлюбленной, заботы об осиротевших детях — все это выглядит весьма впечатляюще. Во всяком случае, история Спешнева не менее занимательна, нежели любовные похождения Ставрогина.

Но увы: с последними она не имеет ничего общего.

Чем славен Ставрогин? Растлением Матреши (и “режиссурой” ее самоубийства); соблазнением жены Шатова (впоследствии им брошенной); соблазнением Лизы Тушиной (понимающей, что Ставрогин ее не любит) и ее смертью; соблазнением Даши — со вполне эгоистической целью: иметь сестру (а точнее, сестру–сиделку при потенциальном душевнобольном); браком с юродивой Марией Лебядкиной (впоследствии убитой при попустительстве и во исполнении тайного желания мужа). Мы не говорим уже о подвигах менее монументальных: например, об устройстве свидания на квартире, нанятой Ставрогиным для любовных утех, дамы из приличного общества и ее горничной.

Ни одно из этих романных событий даже отдаленно не напоминает историю Спешнева. Существует, правда, не вполне внятное указание М. А. Бакунина, что Анна Феликсовна отравилась из ревности. Однако, согласно семейному преданию, все было как раз наоборот: у постели умирающей происходит обряд венчания. То есть похититель чужой жены благородно исполняет свой нравственный долг.

Тем интересней вопрос: как должен был относиться к поступкам Спешнева Достоевский, если, конечно, он был об этих поступках осведомлен?

С подобной ситуацией он сталкивался неоднократно. Например, он знал об увозе жены от нелюбимого мужа, совершенном Чоканом Валихановым. Или о романе с замужней женщиной другого его сибирского друга А. Е. Врангеля. Нет сведений, чтобы автор “Униженных и оскорбленных” осуждал эти адюльтеры.

Остановимся, однако, на самих “Униженных и оскорбленных ”. Ведь некоторые “архетипические” детали этого повествования отдаленно напоминают коллизию, которую пережил Спешнев.

Мать Нелли, жена князя Валковского, брошенная им, находит если не счастье, то хотя бы покой в любви юноши–немца (“Феферкухена”, как глумливо произносит его фамилию Маслобоев). Немец (судя по всему, “с душою прямо геттингенской”) преданно заботится о своей возлюбленной. Однако он умирает раньше нее. Не Спешнев возвращается в Россию в лице своего возможного романного двойника, а мать Нелли, чужая жена. Она (как, по некоторым сведениям, и А. Ф. Савельева) умирает от чахотки.

Несмотря на всю разницу положений и лиц, спешневская история косвенно перекликается с сюжетом, изложенным в “Униженных и оскорбленных ”.

Если же иметь в виду ту версию продолжения “Братьев Карамазовых”, которая предполагает внезапный роман Алеши с Грушенькой, тут, очевидно, тоже можно говорить об “увозе чужой жены” (независимо от того, будет ли Грушенька состоять в формальном браке с братом Дмитрием). Да и в треугольнике брат Дмитрий — Катерина Ивановна — брат Иван тоже присутствует “духовно” отдающаяся Ивану “чужая невеста ”.

Любовь к чужой женщине — мотив у Достоевского автобиографический. Вспомним его недолгое (и тайное!) увлечение А. Я. Панаевой, страсть к Марье Дмитриевне Исаевой, его первой жене, которая в момент их знакомства состояла в законном браке. Конечно, трудно вообразить Достоевского, “увозящим” ту же Авдотью Панаеву. (По сути, это сделал Некрасов — правда, без физического перемещения предмета в пространстве.) Но к такого рода порывам своих друзей автор “Униженных и оскорбленных” должен был относиться с пониманием.

Автор “Бесов” вряд ли мог почесть своего “Мефистофеля” чудовищем разврата. Напротив, поведение Спешнева (повторим: если, конечно, его интимная жизнь стала достоянием их кружка) могло казаться члену “семерки” образцом благородства.

Последнее, что он пишет перед арестом, как раз в период своего сближения со Спешневым, — “Неточка Незванова ”. Единственная вещь, сочиненная в крепости, — “Маленький герой ”. При всем различии этих текстов (где главными персонажами являются дети: девочка из бедной семьи, мальчик из богатой семьи) в них, по сути, варьируется один и тот же стереотип. А именно: главный герой (героиня) узнает, что обожаемое им существо (замужняя дама) неверна мужу. В обоих случаях дама и ее любовник добры, прекрасны, идеальны; муж — отвратителен, бездушен, жесток. Герой–ребенок (и там, и там) — восторженный обожатель героини, ее сопереживатель, ярый ненавистник мужа–тирана.

Если бы мы имели честь принадлежать к числу “учеников Фрейда”, мы непременно бы согласились, что помыслами Достоевского всецело владеет Спешнев: писатель прямо–таки одержим его лирическими проблемами. Он бессознательно вводит в свои литературные тексты мотивы, так или иначе перекликающиеся с душевными драмами его “демона ”.

И все же остережемся поддаваться этим невинным литературоведческим забавам. Иначе возникает опасность свести творческий процесс к той незатейливой процедуре, в которой, по словам одного литератора, и выражается ассоциативная связь: “Вижу — бутылка из–под кефира; думаю — бутылка из–под кефира ”. Полагаем все же, что указанный процесс протекал у автора “Бесов” в более усложненных формах.

И еще. Пытаясь объединить Спешнева и Ставрогина универсальным определением “демон”, мы допускаем одну стилистическую погрешность.