К вопросу о виселице

31 января 1881 года, через три дня после смерти Достоевского, газета “Петербургский листок” с завидной оперативностью публикует первые воспоминания о покойном. Их автор, скрывший свое подлинное имя под криптонимом

И. Ар–ев, утверждает, что познакомился с Достоевским в Петербурге в 1848 году и что “Федор Михайлович чуть ли не ежедневно ходил ко мне обедать ”. Таинственный воспоминатель (личность его до сих пор не установлена: среди близких знакомых Достоевского той поры не просматривается подобного персонажа⁴¹) утверждает, что он жил тогда в Коломне. “Однажды, — говорит И. Ар–ев, — приезжает ко мне Иван Петрович Липранди, производивший следствие по делу Петрашевского, и советует мне оставить квартиру в сказанном доме, потому что в нем живут, как он выразился, разные революционеры, и, следовательно, я могу тоже быть привлечен к следствию. Я отвечал ему на это, что не понимаю, за что привлекать меня по делу, которого я вовсе не знаю, а следовательно, в нем участвовать не могу. — “Все–таки советую выехать — спокойнее ””.

Этот текст не может не вызвать некоторого недоумения. Во–первых, непонятно, в каких отношениях находились Ар–ев и Липранди и почему генерал почтил первого своим визитом. Во–вторых, Липранди никогда не вел следствие по делу Петрашевского, а занимался исключительно тайным полицейским сыском. И в–третьих, именно поэтому у него не было никакого резона уведомлять мемуариста как о своих секретных занятиях, так и о грозящих тому неприятностях. Трудно представить крайне осмотрительного Липранди в этой несвойственной для него роли.

В одно из своих “обычных посещений ” Достоевский заметил у Ар–ева французское издание Евангелия (переданное тому, по его словам, в Москве знаменитым доктором Гаазом) и попросил на несколько дней одолжить ему эту книгу. Затем автора “Бедных людей” арестовали, судили и отправили в Сибирь. Ар–ева же через несколько месяцев после сего неожиданно пригласили к Дубельту, который осведомился у него, в каких он отношениях был с Петрашевским. Ар–ев воспроизводит следующий диалог:

“— Я Петрашевского не только не знал, но в жизни никогда не видел.

— Вы нагло лжете!

— Позвольте Вашему превосходительству доложить, что Вы не имеете никакого права меня оскорблять.

— Вы никаких прав не имеете; одно у Вас право — говорить правду!

— Я сказал правду.

— А это что?!!

И при этих словах Дубельт выдвигает ящик своего письменного стола и показывает мне французское Евангелие, которое взял у меня на несколько дней Достоевский в 1848 году, Евангелие, о котором я вовсе забыл ”.

Увидев Евангелие (с пометками на полях⁴²), Ар–ев, как мог, разъяснил дело, и они с Дубельтом расстались почти друзьями. После каторги автор “Мертвого дома” встретил будущего мемуариста и сообщил ему, что книга была взята у него Петрашевским без ведома временного ее хозяина.

Воспоминания эти, глубокомысленно замечает их нынешний комментатор, “важны для нас прежде всего тем фактом, что, посещая кружок петрашевцев и став революционером и атеистом, Достоевский продолжал читать Евангелие ”. Не говоря уже о том, что по меньшей мере наивно квалифицировать автора “Неточки Незвановой” в качестве “революционера и атеиста”, никем еще не доказано, что, даже будучи таковым, нельзя интересоваться Священным писанием. (Кстати, находясь в крепости, Достоевский, как помним, просит брата прислать ему Библию — “оба завета ”,— что еще больше должно бы порадовать наших “новейших христиан ”.)

Но интересно другое. И. Ар–ев пишет: “Следствие о Петрашевском было кончено, и я узнал, что Достоевский приговорен к повешению ”. “Петербургский листок” не счел нужным поправить воспоминателя — современника Достоевского.

Странное дело: уверенность в том, что автору “Белых ночей” угрожала именно виселица все более укрепляется в общественной памяти.

5 марта 1879 года великий князь Константин Константинович (будущий поэт К. Р.) помещает в своем дневнике описание обеда, имевшего место быть у его двоюродного брата, великого князя Сергея Александровича (пятого сына Александра II, будущего “царя ходынского ” — генерал–губернатора Москвы, растерзанного в 1905 году бомбой Каляева): “Я обедал у Сергея с Победоносцевым и Достоевским. Федор Михайлович мне очень нравится, не только по своим сочинениям, но и сам по себе. Я его расспрашивал про одно место в “Идиоте”, где описаны чувства приговоренного на казнь; я не мог понять, каким образом можно, не испытав, — так живо и ясно изобразить эти страшные ощущения. Достоевский сам был приговорен, его подвели к виселице... ”

Процитировав эти слова в нашей предыдущей книге, мы добавляем: “Следует подивиться малой осведомленности юного великого князя ! Конечно, воспоминания о деле петрашевцев не принадлежат к числу “их” семейных преданий. Однако знать биографию почитаемого тобой писателя (особенно род перенесенной им казни) совсем нелишне. Тем более, если в его судьбе сыграли далеко не последнюю роль твои ближайшие родственники ”⁴³.

Правда, “виселица” могла быть навеяна великому князю текущими политическими событиями. 1879-й — год смертного противоборства “Народной воли” с правительством, пик обоюдного террора, отмеченного чередой покушений и казней: главным орудием последних являлась петля.

Но вот свидетельство более позднего происхождения. Михаил Павлович Чехов, актер, вспоминает, как летом 1888 года он гостил у брата Антона на даче (на Украине, около Сум), где обретался также А. Н. Плещеев. (Он оказался одним из немногих, кто тепло встретил дебют будущего автора “Дамы с собачкой ”.) Все обитатели дачи, говорит М. П. Чехов, носились с пребывающим уже в “совсем преклонных годах” литератором (Плещееву, кстати, было тогда шестьдесят три года), “как с чудотворной иконой ”.

“Громадное впечатление на слушателей, — замечает М. П. Чехов, — производил рассказ Плещеева о его прикосновенности к делу Петрашевского. В 1849 году он был схвачен, посажен в Петропавловскую крепость, судим и присужден к смертной казни через повешение. Уж его вывезли на позорной колеснице на Семеновский плац, ввели на эшафот, надели на него саван, палач уже стал прилаживать к его шее петлю, когда руководивший казнью офицер вдруг крикнул ему: “Вы помилованы ”. И действительно, прискакавший курьер объявил, что Николай I, в своей “безграничной” милости, “соизволил” заменить ему смертную казнь ссылкой в Туркестан и разжалованием в рядовые ”.

Как всякому мемуаристу, М. П. Чехову можно простить мелкие неточности. Например, Плещеев никак не мог быть “разжалован” в рядовые, ибо не служил ни по военной, ни по гражданской части. По высочайшей конфирмации его, как помним, сослали в Оренбургские линейные батальоны. Но вот картина того, как на шее несчастного Плещеева прилаживали петлю, могла бы вызвать у слушателей некоторые вопросы к поэту. Впрочем, возможно, сам он не погрешил против истины, а висельные подробности следует оставить на совести мемуариста. Плещеев скорее всего говорил об имевших место столбах: актерское воображение М. П. Чехова смогло дорисовать остальное.

“Достоевский пошел на виселицу... ” — много позже запишет в своих дневниках Вацлав Нижинский.

Виртуальная виселица вот уже полтора века маячит над Семеновским плацем. Явление объяснимо: в России, как сказано, никогда не производилось публичных расстрелов. (Если исключить недавние шариатские — в мятежной Чечне.) Практически более не было и публичных расстрельных инсценировок. Были повешены декабристы; виселицы удостоился в 1866-м Дмитрий Каракозов; петля была надета на помилованного в последний момент Николая Ишутина⁴⁴. На виселицу взошли первомартовцы в 1881-м и их последователи (участники “второго первого марта ”) — в 1887-м. К большинству политических преступников в России применялся именно такой способ лишения живота. Немудрено, что в этот ряд вписываются и жертвы 1849 года. По законам мифа частное заменяется общим: так побеждает фантом. Достоевского — в рамках того же мифа — секут на каторге. (Как, например, и “ушедшего в народ” старца Федора Кузьмича.) Но можно сказать, что будущий автор “Бесов” и тут как в воду глядел: в ХХ веке расстрел “политических” станет рутиной.

“И за дверями хохотал Нерон...”

Русская словесность отзовется на событие многозначительно и глухо.

В 1851 году “несостоявшийся типограф ” Аполлон Николаевич Майков (все еще по своей прикосновенности к делу находящийся под секретным надзором) пишет лирическую драму “Три смерти ”. Ее герои — поэт Лукан, философ Сенека и эпикуреец Луций, замешанные в своего рода “интеллектуальном заговоре”, приговорены императором Нероном к смерти.

“Входит центурион со свитком в руке. <...>

Лукан <...> вырывает свиток и читает декрет, в котором между прочим сказано, что Цезарь, в неизреченной милости своей, избавляет их от позорной казни, дарует им право выбрать род смерти и самим лишить себя жизни; сроку до полуночи. Центурион обязан наблюсти за исполнением декрета и о последующем донести.

Люций. Недурен слог. Писать умеют. Лукан. Злодеи! Изверги! Люций.                      Притом Приличье тонко разумеют — Что одолжаться палачом Неблагородно человеку...”

Аналогия, конечно, весьма условна. Император Николай не будет утруждать своих жертв поиском смертных альтернатив. Им не придется вскрывать себе вены — дабы без лишних хлопот перейти в мир иной. Российский император сам соизволит выбрать для них род казни — к счастью, не самый мучительный. Но он тоже пошлет своих центурионов — “наблюсти” за поведением казнимых.

Нерона можно было ругать в подцензурной печати: он был гонителем христиан.

В 1854 (или 1855) году поэт Лев Александрович Мей пишет небольшую поэму — тоже “из римской жизни ” — под названием “Цветы ”. В поэме есть знаменательный эпизод. Тот же император Нерон читает на пиру стихи собственного сочинения. Один из гостей (по происхождению германец), убаюканный мерным звучанием чуждого ему латинского метра, неосмотрительно засыпает. Император как будто бы не в обиде: он весело смеется и приглашает присутствующих на очередной пир. Во время застолья кесарь в сопровождении свиты неожиданно выходит из зала. Над пирующими разверзается потолок — и сверху “дождем неудержимым” начинают сыпаться цветы.

Их сотня рук с потухших хор кидает Корзинами, копнами; аромат Вливает в воздух смертоносный яд; Клокочет кровь, и сердце замирает От жара и несносной духоты... И падают, и падают цветы... Напрасен крик пирующих: “Пощады! Мы умираем! ” Падают цветы — Пощады нет: все двери заперты; Потухли всюду пирные лампады... В ответ на вопль предсмертный и на стон В железных клетках завывали звери, И за дверями хохотал Нерон.

Способ, избранный августейшим песнопевцем для умерщвления неблагодарных сограждан, свидетельствуют как о воображении автора, так и о его утонченном эстетизме. (В свете чего строчка другого — позднейшего — поэта: “Ранить может даже лепесток ”,— представляется еще более убедительной.) Но Нерон, как всякий настоящий артист, любит неожиданные развязки.

Еще мгновенье...

Растворились двери —

Великодушный кесарь забывал Обиду, нанесенную поэту...

Император — это всегда deus ex machina: и в Риме, и в Петербурге.

Мей, сам бывший лицеист, если верить П. П. Семенову–Тян–Шанскому, посещал Петрашевского. Он не попал в поле зрения властей, не привлекался к следствию и суду и соответственно не стоял на эшафоте. Но все это он мог с легкостью вообразить. Конечно, его “Цветы” не есть непосредственный отклик на происшествие: побудительные причины могут быть совершенно иными. Однако не может не обратить внимание приверженность теме.

Незадолго до смерти, в 1861 году, Мей пишет еще одно стихотворение “антологического” рода — “Обман ”. Римский торговец Кай обманывает покупательницу Фаустину, которая оказывается супругой кесаря Галлиена. Венценосный супруг велит отдать незадачливого продавца на растерзание львам.

Вот на сглаженном песке

В предчувствии последних мук, в тоске, Стоит преступник сам на трепетных коленях. Последней бледностью оделося чело, Последняя слеза повисла на реснице...

Несчастный ожидает неминуемой смерти: вот–вот на арену будут выпущены голодные хищники.

...римский произвол, Казня, не миловал... Еще одно мгновенье — И дрогнул цирк, и, заскрипев, снялась С заржавленных петлей железная решетка, И на арену вылетел — каплун...

“... Римский произвол, казня, не миловал... ” О петербургском произволе вряд ли можно сообщить что–то другое. Однако бывают исключения: в тех случаях, когда кесарь изволит шутить.

“Все в жизни прах и тлен, Отцы–сенаторы! — промолвил Галлиен, Зевнув и выходя с супругою из ложи. — Он обманул — ну вот и сам обманут тоже ”.

“И только–то! ” — мог бы сказать главный злоумышленник 1849 года, окажись он на месте несчастного Кая.