Неудачник Баласогло

Четыре дня и четыре ночи в одиночной камере Петропавловской крепости он пишет историю своих злоключений. Он не ведет со следователями, как иные из его товарищей по несчастью, сложных стратегических игр. Он старается тронуть потенциальных читателей искренностью и простотой своего бесхитростного рассказа. Его собственная, описанная им не без таланта судьба обретает почти художественный интерес.

Баласогло простирает свое чистосердечие до того, что — за семь лет до рождения Зигмунда Фрейда — делится со следователями (мало подходящими на роль психоаналитиков) своими детскими страхами. Он вспоминает, как трех или четырех лет от роду, будучи поднесен к причастию, испугался бороды священника и никакими силами и угрозами его не могли заставить принять таинство³⁹. Его высекли и продержали без еды, на коленях, весь день. Не здесь ли следует искать истоки его либеральных идей в зрелые годы?

Сын вывезенного из Константинополя грека, дослужившегося до чина генерал–майора (но разоренного возвращением в казну растраченных не по его вине сумм), Баласогло–младший повествует о своей службе на Черноморском флоте в 1828 году, во время русско–турецкой войны, об отставке и долгих мытарствах в поисках места, когда он едва не поступил на службу в III Отделение, о своих стихотворных опытах и т. д. Особенно впечатляет картина, изображающая его титанические усилия по приведению в порядок архива Азиатского департамента Министерства иностранных дел, этих авгиевых конюшен российской дипломатии, где скопились дела “о Кавказе, татарах, калмыках, всей Средней Азии, Персии, Китае, Индии, Сибири, Русской Америке, Японии и вообще Восточного океана ”.

Баласогло женился по глубокому чувству, перед тем долго и безуспешно добиваясь руки своей избранницы, которая вопреки воле родителей тоже мечтала соединиться с ним. (Он один из немногих обремененных семейством участников дела.) Однако на “пятницах” в Коломне он горячо восстанет против браков, заключаемых по любви, полагая, что таковые обрекают страстных, но легкомысленных супругов на голод и нищету.

С неменьшим вниманием члены августейшей фамилии знакомились с теми местами двадцатичетырехстраничного сочинения Баласогло, где автор высказывает свои рекомендации царствующему монарху.

“И истину царям...”

“Я дерзал обсуждать, — говорит Баласогло, — и беспредельное добродушие самого государя императора, изумляясь, как он не видит, что под ним и вокруг него делается, и почему он никогда не удостоил спросить лично управляемых, каково им жить и существовать под своими управляющими, и не в публике, а наедине, каждое любое человеческое существо порознь, на что его величество имеет тысячи возможностей ”. Это заявление не могло не взволновать членов Следственной комиссии, и они приступят к автору исповеди с уточняющими вопросами: “Объясните, что такое, по вашему мнению, ускользало от внимания его величества и могло побудить вас к дерзновенному суждению о священной особе его величества ”.

“... Я изумлялся тому, — честно признается Баласогло, — как его величество, столь чадолюбивый отец своих подданных, не слышит тех ужасных раздирающих душу стонов, которыми преисполнен весь город, и в особенности в сословии бедных, притесняемых отовсюду чиновников, к которым я сам принадлежу ”. Но, мечтательно добавляет автор, “удостойся я же столь необыкновенной милости и счастия, чтоб его величество соизволил меня выслушать один на один, так чтоб никто кроме меня и его не знал о предмете разговора, конечно, я бы излил всю свою душу пред его священной особой точно так же доверчиво, как делаю это теперь, впрочем, вынужденный всей крайностью своего положения ”,— с одушевлением завершает сын генерал–майора. Возможно, он питает тайную надежду, что описанное им рандеву в конце концов может действительно состояться. ( Разумеется, по инициативе царя.) И тогда уж, доставленный из своего каменного узилища в расположенные напротив, через Неву, царские покои, он сумеет тронуть сердце монарха чистотой помыслов и служением истине.

У него есть основания так полагать. Ибо его удивительные записки не в последнюю очередь вызваны одним обстоятельством, прямо относящимся до государя.

В упоминавшейся выше реляции Антонелли (той самой, на которой император оставил автограф “Переговорим”) среди прочих персональных оценок содержится характеристика Баласогло. Антонелли весьма благосклонен к клиенту. Он не отрицает ни ума, ни образованности, ни даже учености того, на кого он сочиняет свой дружественный донос. Однако не считает возможным скрыть от начальства и то обстоятельство, что, преследуемый неудачами по службе и удрученный нуждою, Баласогло “ожесточился, подобно Буташевичу–Петрашевскому, против своей судьбы ”. Под гнетом своих неудач и начитавшись новейших западных бредней, “он потерял веру в Бога (вот как аукнулась детская боязнь священнической бороды! — И. В.) и вообразил, что причиной всех его несчастий есть ныне существующий в России порядок вещей ”. Мало того: “Безумно упрекая в бесчувствии к положению подобно ему несчастных Государя Императора, он начал питать к Высочайшей Особе его какую–то задушевную вражду и не называл Его иначе как Богдыханом или Моголом, заботящимся единственно о самом себе ”. Так, походя, благожелательный автор навешивает на аттестуемое лицо обвинение тяжелого уголовного свойства. Ибо оскорбление величества вряд ли могло бы сойти Баласогло с рук.

При этом добросовестный Антонелли как бы желает подсказать власти некоторые смягчающие обстоятельства. “Имея жену и детей, — продолжает он свой бюллетень, — и не имея столько, чтобы прилично содержать их, упрекаемый каждую минутою женою за свою беспечность и не пользование своими способностями, к тому же человек здоровья чрезвычайно слабого, он до того сделался желчным, что бросил всякое попечение о всем, его окружающем и думал только о приведении в исполнение своих идей и убеждений ”. Именно против этой фразы (которая следует непосредственно после “могола” и “богдыхана”) император изволил карандашом написать на полях : “Помочь им ”,— и генерал–лейтенант Дубельт, как положено, заверил эту августейшую маргиналию (ЦГВИА, ф. 801, ч. 1, св. 84/28, № 55, л. 11 об.).

Царь не зря озаботился участью семьи Баласогло. Во–первых, был повторен старый прием, оправдавший себя еще во время процесса декабристов⁴⁰, а во–вторых, как бы давалось понять, что император — выше личных обид. Арестованного главу семейства не замедлят известить о неожиданной милости. И он, движимый чувством признательности, садится за свой искупительный труд.

Судьи в конце концов снизошли к Баласогло. Была испрошена высочайшая воля, дабы освободить узника из–под стражи, вменив ему в наказание долговременное содержание в крепости. Государь, однако, рассудит иначе. 4 ноября он повелит определить Баласогло на службу в Олонецкую губернию, поскольку “за дерзость против своих начальников он, во всяком случае, подлежит ответственности и здесь оставаться не может ”. Под “дерзостью против начальников” могли подразумеваться также и “могол” с “богдыханом ”. Вместо торжественного привоза в Зимний дворец Баласогло отправили в ссылку.

Все это, однако, произойдет в ноябре. А пока, 23 сентября, наследник престола до двух ночи читает показания раскаявшегося недоброжелателя их семьи. Воспитанник Жуковского, цесаревич должен был по достоинству оценить чувствительный пафос этой автобиографической прозы. Любопытные тексты на сон грядущий рекомендует ему ПапаЂ.

“Утро по обыкновению...”

21 декабря цесаревич записывает в дневник: “Сумароков распоряжение

об исполнении приговора над злоумышленником Петрашевским — читал <нрзб.> — я у Мари — в 1/2 5 обедал у Принца Ольденбургского — читал — отдыхал — <...> в 8 в цирке — в 10 — чай дома — катался <нрзб.> — читал — лег в 1 ”.

Отсюда, помимо прочего, можно заключить, что наследник имел разговор или какое–то письменное сношение с генерал–адъютантом Сумароковым, который назавтра должен был огласить конфирмацию.

Будет ли автор дневника присутствовать утром следующего дня на другом впечатляющем зрелище? Человеку, заснувшему после полуночи, трудно подняться в столь ранний час. Да и по своему положению государю наследнику цесаревичу вряд ли надлежало там быть.

Наконец 22 декабря, в роковой для Достоевского день, заносится в августейший дневник: “Утро по обыкновению. В 9 на Семеновском плацу было исполнение приговора над обществом Петрашевского — в присутствии Сумарокова батальон Егерского полка — Московского и Дивизион Конно–Гренадерского: — избавление от смертной казни — У министра Чернышева — у Мама — <...> до 1/2 3 читал и отдыхал читал газеты — я у Мари — обед у Мама и Кати — <...> поехал в оперу, Don Juan — очень хорошо <...> читал газеты — до 3 ”.

“Утро по обыкновению ” — то есть утренний распорядок не был нарушен ничем. Оставался ли великий князь в Зимнем дворце? Или то, о чем он толкует, — свидетельство очевидца? Как бы то ни было, поименованы выведенные на площадь войска и указан замысленный результат (“избавление от смертной казни ”).

Вечером великий князь с удовольствием (“очень хорошо”) слушает “Дон Жуана ”. А ночью до трех (что, может быть, косвенным образом свидетельствует о некотором неспокойствии духа) читает газеты, среди которых наверняка наличествует тот же “Русский инвалид”, где истолковано дело.

В следующую ночь цесаревич закончит чтение газет много раньше — без четверти час.