Непроворный инвалид

Итак, мог ли стать источником знания “Русский инвалид ”? Это было бы возможно только в том случае, если бы газета поступила к подписчикам или книгопродавцам еще на рассвете — во всяком случае, до девяти часов утра.

“Выходит ежедневно, — стоит в каждом номере “Русского инвалида ”,— кроме понедельников и дней, следующих за некоторыми праздниками ”.

22 декабря был “четверток ”.

Трудно сказать, когда газета достигала читателей в обыкновенные дни. Скорее всего часов в девять–десять утра — как и другие издания. Если бы она вышла в “четверток ” — как обычно, тогда сообщение об истинном приговоре и экзекуция на Семеновском плацу практически бы совпали. Но уместно предположить, что 22 декабря тираж был задержан на пару часов.

Правительственное сообщение в № 276 “Русского инвалида” не имело заголовка и занимало целиком две первые полосы (с. 1101 — 1102, нумерация сквозная, годовая ). Есть все основания полагать, что официальная публикация приговора была полной неожиданностью для самой редакции.

В среду в № 275 в разделе “Фельетон” газета начинает печатать “Дон Жуан ” Э. Т. А. Гофмана, автора, кстати, Достоевскому небезразличного (стоит вспомнить гофмановские мотивы в “Двойнике ”). Под фельетоном (с. 1097 — 1099) стояло: “Окончание завтра ”. Но завтра, в “четверток”, окончания не последовало: вместо него был напечатан известный вердикт. Окончание появится только послезавтра — в пятницу 23 декабря, в № 277. В том же номере опубликован высочайший приказ об увольнении от службы “по приговору Полевого Уголовного Суда ” Момбелли, Григорьева, Львова и о переводе Пальма тем же чином из гвардии в армию.

Иль мне в лоб шлагбаум влепит Непроворный инвалид...

“Русский инвалид ” — газета официальная, с выраженным военным уклоном. Может быть, поэтому именно ей было доверено обнародовать сентенцию военного суда. (“Северная пчела” перепечатает этот текст только на следующий день, 23 декабря.) Кроме того, у военной газеты имелись боЂльшие возможности для сохранения тайны. Конечно, и редакция, и типография “Русского инвалида”, куда официальные материалы были доставлены скорее всего к исходу дня 21 декабря, могли быть потенциальными источниками слухов о помиловании. Но такая вероятность ничтожно мала, тем более что времени для “утечки информации” уже практически не было.

Ибо все совершалось в чрезвычайной поспешности. Из переписки начальствующих лиц — тех, кто отвечал за благополучное устроение дела, — можно заключить, что еще во вторник, 20 декабря, существовала некоторая неясность относительно даты исполнения приговора. Предпочтительно это должно было быть 22 или 23 декабря. Но 21-го являет себя монаршья воля — завершить все в четверг, то есть на следующий день, “безоговорочно ”. Среди тех, кого военный министр А. И. Чернышев срочно извещает о предстоящей экзекуции, значится лицо, именуемое “его императорское высочество ”. Хотя имя адресата в копиях, которыми мы располагаем, опущено, догадаться, кто он, не составляет особого труда.

Это наследник престола, великий князь Александр Николаевич.

“Многие плакали...”

После смерти своего дяди, великого князя Михаила Павловича (похороны которого имели удовольствие наблюдать узники петропавловской цитадели), цесаревич унаследовал ряд его должностей. В том числе — командующего гвардейским и гренадерским корпусами. Поэтому военный министр принужден беспокоить именно его.

Итак, будущий император Александр II, тот, кто возвратит Достоевского из Сибири, вернет ему дворянство и разрешит поселиться в Петербурге, должен был озаботиться присутствием на Семеновском плацу вверенных его попечению войск, а также объявлением высочайшей воли. Очевидно, 21 декабря (этим числом помечено отношение военного министра) цесаревич уже знаком с окончательной редакцией приговора.

Великому князю Александру Николаевичу шел тридцать второй год. Он восемь лет состоял в браке и был хорошим сыном, мужем и отцом. Он усердно занимался порученными ему государственными делами, но при таком родителе, как император Николай Павлович, конечно, не мог и помыслить о какой–либо самостоятельной политической роли.

“... Он высокого роста, — пишет о цесаревиче наблюдавший его в 1839 году маркиз де Кюстин, — но, на мой вкус, полноват для своего возраста (Кюстин полагает, что великому князю двадцать семь лет, на самом деле ему в это время чуть больше двадцати. — И. В.), лицо его было бы красиво, если бы не некоторая одутловатость, размывающая его черты и придающая ему сходство с немцем... ” По мнению маркиза, лицу великого князя предстоит претерпеть еще немало изменений, “прежде чем оно обретет свой окончательный вид. Ныне же это лицо, как правило, выражает доброту и благожелательность, однако контраст между смеющимися молодыми глазами и постоянно поджатыми губами выдает недостаток искренности, а может быть, и какую–то тщательно скрываемую боль ”. Автор добавляет, что цесаревич держится, как человек, который прекрасно воспитан и который, вступив на престол, “будет повелевать не с помощью страха, но с помощью обаяния, если, конечно, титул российского императора не изменит его характер ”.

Анна Федоровна Тютчева, фрейлина цесаревны, познакомилась с цесаревичем в 1853 году (то есть почти через пятнадцать лет после Кюстина). Долгие годы наблюдавшая его вблизи, она оставила свое описание великого князя : “Он был красивый мужчина, но страдал некоторой полнотой, которую впоследствии потерял. Черты лица его были правильны, но вялы и недостаточно четки; глаза большие, голубые, но взгляд малоодухотворенный; словом, его лицо было маловыразительно и в нем было даже что–то неприятное в тех случаях, когда он при публике считал себя обязанным принимать торжественный и величественный вид. Это выражение он перенял от отца, у которого оно было природное, но на его лице оно производило впечатление неудачной маски ”.

А. Ф. Тютчева говорит, что будущий Александр II обладал умом, который трудно назвать широким и просвещенным; зато “его сердце обладало инстинктом прогресса ”. Именно сердце, а не ум государя сделалось, по мнению Тютчевой, движителем великих реформ.

О будущем Царе–Освободителе упоминает и автор “Вольности ”.

В 1834 году Пушкин присутствует на празднике совершеннолетия государя наследника. Он записывает в дневнике: “Это было вместе торжество государственное и семейственное. Великий князь был чрезвычайно тронут. Присягу произнес твердым и веселым голосом, но, начав молитву, принужден был остановиться и залился слезами. Государь и государыня плакали также. Наследник, прочитав молитву, кинулся обнимать отца, который расцеловал его в лоб и очи, и в щеки и потом подвел сына к императрице. Все трое обнялись в слезах ”.

Описывая сцену чувствительную, Пушкин старается сохранить видимую беспристрастность. Хотя, если рассматривать эту запись как прозу, в ней можно обнаружить почти нескрываемую усмешку, связанную главным образом с обилием проливаемых слез. Тем более что за месяц до этого, сообщая о грядущих по случаю совершеннолетия балах, Пушкин позволяет себе выразиться энергически: “Праздников будет на полмиллиона. Что скажет народ, умирающий с голода? ”

Дальнейшее описание Пушкиным праздника способно лишь укрепить наши стилистические подозрения : “Присяга в Георгиевском зале под знаменами была повторением первой — и охолодила действие. Все были в восхищении от необыкновенного зрелища. Многие плакали, а кто не плакал, тот отирал сухие глаза, силясь выжать несколько слез ”. Сцена как будто прямо заимствована из “Бориса Годунова ”.

Штабс–капитан Львов говорит, что во время следствия князь Павел Петрович Гагарин будто бы пытался склонить его к сообщению “компромата” на великого князя. Это свидетельство звучит интригующе, но не вполне убеждает. Князь мог разуметь какое–то иное, пусть даже и очень высокопоставленное лицо. Вряд ли бы он отважился на династические намеки. Тем более что наследника престола менее всего можно было бы заподозрить в нелояльности к государю. Сын не давал ни малейших поводов для родительских подозрений. Но, с другой стороны, личное знакомство цесаревича с некоторыми из арестованных офицеров могло пробудить государственную бдительность князя. Через семнадцать лет, в 1866-м, Гагарин закончит свою карьеру в качестве председателя Верховного уголовного суда по делу Д. В. Каракозова. Не будет ли он пытаться “расколоть” подсудимого с помощью сходных приемов?

В свое время император Николай Павлович “задействовал ” Сперанского и адмирала Мордвинова — тех, кого декабристы хотели бы видеть в составе будущего правительства, — в процессе по делу 14 декабря. Им была назначена роль следователей и судей. Но одновременно шла “разработка” и их самих. Нет сведений, что нечто подобное совершалось и в 1849 году. И вряд ли император Николай Павлович назначил любимого сына распоряжаться подготовкою казни из каких–то особо тонких политических видов. Командующий гвардейским и гренадерским корпусами должен был озаботиться этим по должности.

Великий князь, а затем государь Александр Николаевич на протяжении всей своей жизни вел дневник. Он до сих пор не опубликован. Высочайший автор, как правило, сдержан и лаконичен: он лишь фиксирует события, но при этом почти не комментирует их. Только иногда проглянет эмоция : “очень мило ”, “удивительный вечер ”, “славная ночь” и т. д. Довольно подробно означен круг чтения. В январе 1846-го, накануне выхода “Бедных людей”, часто встречается : Михаил Виельгорский. В этом семействе вскоре появится сам автор бестселлера. Правда, его светский дебют будет не очень удачным: застенчивый повествователь упадет в обморок перед “русой красотой”, что и отмечено в сочиненном по этому случаю пашквиле³⁸. “Тебя знает император ”,— сказано в том же послании. Возможно, это не только поэтическая метафора. Но в таком случае вполне вероятно, что о Достоевском слышал и наследник престола — хотя бы от того же графа М. Виельгорского.

Разумеется, нас больше всего интересуют записи за 1849 год. Поскольку автор дневника имел обыкновение сокращать едва ли не каждое слово, мы приводим эти тексты с возможными конъектурами.

23 апреля цесаревич записывает: “Утром не гулял читал бумаги <...> заговорщики в числе 30 все арестованы нынешней ночью. (Московского полка Момбели — и Егерского Львов и Пальм.) У Мама <нрзб.> в недоумении ” ( ГАРФ, ф. 678, оп. 1, д. 303, с. 38).

Судя по тону записи, арест “заговорщиков” не явился для великого князя большой неожиданностью. Он, очевидно, был осведомлен о готовящейся акции. Он называет имена арестованных офицеров: все они — из подчиненных ему гвардейских полков. Не совсем понятно, кто пребывал в недоумении “у Мама”, но вряд ли это недоумение как–то связано с ночными событиями.

Как уже говорилось, весной и летом 1849 года, во время отсутствия императора в Петербурге, наследник престола “курирует” следствие. Он регулярно получает исчерпывающие отчеты о ходе допросов и показаниях арестованных. Но и позже, по возвращении государя, он не утрачивает интереса к процессу. О чем, в частности, свидетельствует запись от 23 сентября (помеченная Царским Селом): “...чай — читал (показания Болосогло) лег в 2 ч. ”.

Великий князь читает показания надворного советника, старшего архивариуса Министерства иностранных дел, 35-летнего Александра Пантелеймоновича Баласогло: это удивительный документ.