Глава 19. Смертная казнь в стихах и прозе

“Темен жребий русского поэта...”

“Достоевский на эшафоте ” — одна из базовых мифологем русской культуры. При этом автора “Бедных людей” невозможно, как это бывает в иных архетипических случаях, заменить другим историческим персонажем, а место казни — деревенской глушью или дуэльным барьером. Ибо здесь “задействован” мировой сюжет — о смерти и воскрешении героя.

По мере нашего удаления от события оно обретает все больший масштаб. Его символические смыслы, закрепленные в культурном сознании, особенно обостряются на переломе эпох.

Максимилиан Волошин посвятил одно из своих стихотворений Леониду Петровичу Гроссману — тогда сравнительно молодому, но уже известному исследователю “жизни и творчества ” Достоевского:

Душой бродя у вод столицы Невской, Где Пушкин жил, где бредил Достоевский, А ныне лишь стреляют и галдят...

Стихотворение помечено: 19 сентября 1919, Коктебель. Поэту видится Петербург — элизиум великих теней, оскверненный братоубийственной смутой. По сравнению с “жизнью ” Пушкина и даже “бредом ” Достоевского нынешняя картина представляется в высшей степени деструктивной. Слово “стрелять” между тем поставлено во множественном числе — и оно имеет касательство не только к печальной современности.

Темен жребий русского поэта: Неисповедимый рок ведет Пушкина под дуло пистолета, Достоевского на эшафот.

Это написано 12 января 1922 года в том же Коктебеле. Называется стихотворение “На дне преисподней” и посвящено памяти недавно погибших Блока и Гумилева.

В поэме “Россия” (1924) Волошин выстраивает целый поэтический мартиролог: он состоит исключительно из культовых фигур.

Пять виселиц на Кронверкской куртине Рифмуют на Семеновском плацу; Волы в Тифлис волочат “Грибоеда ”, Отправленного на смерть в Тегеран; Гроб Пушкина ссылают под конвоем На розвальнях в опальный монастырь; Над трупом Лермонтова царь: “Собаке — Собачья смерть ” — придворным говорит; Промозглым утром бледный Достоевский Горит свечой, всходя на эшафот... И все тесней, все гуще этот список...

Автору “Братьев Карамазовых”, как уже говорилось, не повезло с его изображениями в прозе. Мы разумеем не только сочинения славного Пауля Гримма, но и усилия, предпринятые не менее даровитыми авторами, пишущими на русском языке³⁶.

Впрочем, казнь Достоевского воспета и знаменитыми иностранцами.

В своих “Роковых мгновениях” наряду с Ватерлоо, достижением Южного полюса, гетевской “Мариенбадской элегией” и т. д. Стефан Цвейг выделяет также 22 декабря 1849 года. Для него это драма всечеловеческого масштаба. Автор полагает, что наиболее адекватно она может быть выражена стихами.

Цвейг уделяет исключительное внимание вещественной стороне вопроса. Добросовестно описываются предметы тюремного обихода и вообще российский этнографический реквизит:

Сонного подняли ночью, поздно, Хрипом команды, лязгом стали, И по стене каземата грозно Призраки–тени заплясали. Длинный и темный ход. Темным длинным ходом — вперед. Дверь завизжала, ветра гул, Небо вверху, мороз, озноб, И карета ждет — на колесах гроб, И в гроб его кто–то втолкнул.

Не важно, что Достоевского подняли не столько “поздно”, сколько рано: декабрьские ночи в Петербурге воистину длинны и могут представляться с поэтической точки зрения вовсе не имеющими конца. (“И ночь идет, которая не ведает рассвета ”,— сказано А. Ахматовой по сходному поводу.) Но, может быть, это заслуга переводчика — искушенного в символистских иносказаниях

В. А. Зоргенфрея.

Постепенно освещение сцены меняется.

Эшафот в тумане густом, Солнца нет, Лишь на дальнем куполе золотом — Ледяной, кровавый рассвет. Молча становятся на места; Офицер читает приговор: Государственным преступникам — расстрел, Смерть!

Нельзя сказать, чтобы немецкие стихи усиливали впечатление, которое читатель может получить, знакомясь с аналогичной сценой в “Идиоте ”.