Надгробие рыцаря.

Идеализированные образы рыцарственности, воплощались не только в военных предприятиях, но и в повседневной жизни. Турниры и дуэли составляли неотъемлемую часть аристократического быта, который к эпохе Возрождения сросся с рыцарскими идеалами. Корпоративный характер общества сказался и на агональной культуре. Дух агональности временами охватывал различные категории общества, но основными его носителями являлись воины, причем воины благородного происхождения. Но и здесь агон все более замыкается в культурные рамки. А. Фергюсон справедливо усматривает в таковых культурных рамках признаки упадка рыцарственности. Истинный турнир, битва «стенка на стенку», melee, в котором рыцарю нравилось видеть образ боя как такового, вылился в нечто относительно культурное. От схватки в открытом поле, включавшей в себя все что угодно, кроме ограничений и правил, и отличавшейся от войны только тем, что сражались предположительно больше от любви, чем из ненависти к противнику, и тем, что она не заканчивалась захватом или потерей владений, турнир превратился в представление, ограниченное различными правилами и деревянной загородкой, – в придворный спектакль. То, что Жюссеранд говорил о французском турнире XV века, можно без всякого преувеличения отнести и к английской действи-тельности. «У них были, – писал он, – свои правила и собственный церемо-ниал, исполняемый с исключительным совершенством, сложный, выражен-ный в «пламенеющем» стиле мастерами живописи: теперь у них не было выбора, кроме как исчезнуть подобно самому стилю, высшему выражению готики на грани своей смерти. На самом деле они очень далеко отстояли от жестоких битв в открытом поле времен Филиппа Августа и Генриха Плантагенета. Теперь, несмотря на ушибы, раны и смерть, они стали красивыми празднествами, похожими на украшенный миниатюрами манускрипт, похожими на ожившие миниатюры… Будущее лежало за теми поединками, чьи plaideries презирались свободными рыцарями прошедших времен (14, с. 41–42). Мнемотоп агональной культуры средневековья опирается на места сражений и боев, которые оставляли свои следы в пространстве. Эти следы отмечали места гибели героев. Например:

«Два дерева там вниз глядят с холма, Четыре глыбы мраморных лежат. Граф на траву недвижимый упал, Лишился чувств, встречает смертный час[15].

Подробное описание местности украшено глыбами, о которые Роланд пытался переломить свой меч. Наконец, смерть Роланда лицом в сторону Испании, символизировала то, что он «погиб, но победил в бою». Обратив лицо в сторону врага, принимает смерть и Баярд. Эти места сражений и гибели героев, перекочевав в эпос и рыцарские романы, не утратили связи с реальным ландшафтом, а более того, обрели ее во множестве различных мест. К закату средневековья, как и к закату античности, мы видим, что агонистика становясь чистым искусством, все более утрачивает дух, все более формализуется, оставляя дух культурной памяти. «Прирученный» религией агон, замыкается в небольших корпоративных обществах, которые обильно возникают по всей Европе, которые практикуют уже новое искусство «защиты», которое было бы непонятно старому рыцарству, привыкшему более полагаться на провидение Господа, на мощь рук, на крепость доспехов или стойкость тела, которые так ценились в их время.