1. Стилизация, подражание и стиль
По мнению ученого, «стилизация предполагает стиль... Стилизатор пользуется чужим словом как чужим и этим бросает легкую объектную тень на это слово. <...> Этим стилизация отличается от подражания. Подражание не делает форму условной, ибо само принимает подражаемое всерьез. <...> Здесь происходит полное слияние голосов». Итак, подражание воспроизводит чужой стиль, делая его своим, уничтожая дистанцию («слияние голосов»), тогда как в стилизации чужая форма воссоздана в качестве не единственно возможного способа изображения того предмета, с которым она в данном случае связана: в этом смысле она объектна и условна. Аналогичная мысль о том, что стилизация «предполагает некоторое отчуждение от собственного стиля автора, в результате чего воспроизводимый стиль сам становится объектом художественного изображения», высказана в справочной статье К.А.Долинина.
2. Стилизация и пародия
Что касается соотношения стилизации и пародии, то если «стилизация стилизует чужой стиль в направлении его собственных заданий, она только делает эти задания условными», то в пародии, хотя «автор, как и в стилизации, говорит чужим словом, но в отличие от стилизации он вводит в это слово смысловую направленность, которая прямо противоположна чужой направленности. Второй голос, поселившийся в чужом слове, враждебно сталкивается здесь с его исконным хозяином и заставляет его служить прямо противоположным целям». И далее: «Чужой стиль можно, в сущности, пародировать в различных направлениях и вносить в него различные акценты, между тем как стилизовать его можно, в сущности, лишь в одном направлении — в направлении его собственного задания»?.
Такому разграничению созвучны мысли Ю.Н.Тынянова: «Стилизация близка к пародии. И та и другая живут двойною жизнью: за планом произведения стоит другой план, стилизуемый или пародируемый. Но в пародии обязательна невязка обоих планов, смещение их. <...> При стилизации этой невязки нет, есть напротив, соответствие друг другу обоих планов: стилизующего и сквозящего в нем стилизуемого».
Некоторые важные дополнения внесены во второй пункт исследованием Бахтина «Слово в романе». Кроме того, здесь разграничены пародия и вариация.
3. Стилизация и вариация
В контексте главной проблемы этого исследования — взаимоосвещения разных языков и стилей в романе — стилизация рассматривается как встреча двух языковых сознаний: «Современный язык дает определенное освещение стилизуемому языку: выделяет одни моменты, оставляет в тени другие, создает особую акцентуировку его моментов... определенные резонансы стилизуемого языка с современным языковым сознанием». Следовательно, объектность и условность воспроизводимого стиля ощущаются благодаря его соотнесенности с языковым сознанием «современного стилизатора и его аудитории». Отсюда ясно, почему ученый в этом случае так подчеркивает временную дистанцию: чем она значительнее, тем ощутимее контраст двух языковых сознаний — изображаемого и изображающего.
Стилизации в этом смысле противопоставлена вариация: «При стилизации языковое сознание стилизатора работает исключительно на материале стилизуемого языка: оно освещает этот язык, привносит в него свои чужеязыковые интересы, но не свой чужеязыковой современный материал. Стилизация как таковая должна быть выдержана до конца. Если же современный языковой материал (слово, форма, оборот и т.п.) проник в стилизацию, это ее недостаток, ошибка, анахронизм, модернизм. Но такая невыдержанность может стать нарочитой и организованной: стилизующее языковое сознание может не только освещать стилизуемый язык, но и само получить слово и вносить свой тематический и языковой материал в стилизуемый язык. В этом случае перед нами уже не стилизация, а вариация. <...> Вариация свободно вносит чужеязыковой
материал в современные темы, сочетает стилизуемый мир с миром современного сознания, ставит стилизуемый язык, испытуя его, в новые и невозможные для него самого ситуации».
Проиллюстрируем это различие между стилизацией и вариацией одним примером. Все помнят восторженный отклик Пушкина на опубликование перевода «Илиады» Гнедичем: «Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи / Старца великого тень чую смущенной душой». Это, несомненно, стилизация и, по-видимому, вторичная, поскольку сам Гнедич, по всей вероятности, не только переводил, но и стилизовал Гомера: воспроизводится не только стиль перевода; ему полностью отвечает тематика — слово переводчика воскрешает прошлое. Современный язык (язык автора стилизации), конечно, создает определенное освещение стилизуемого языка, но внутри текста совершенно отсутствует: стилизация выдержана.
Есть, однако, и другой пушкинский отклик: «Крив был Гнедич-поэт, преложитель слепого Гомера / Боком одним с образцом схож и его перевод». Здесь заметен комический контраст внешних опознавательных признаков «высокого» гомеровского стиля и «низкой» тематики; при этом уподобление недостатков перевода физическому недостатку изображенного персонажа, создателя этого перевода, разрушает дистанцию: вместо воскрешения прошлого у переводчика получается «самовыражение». Попутно сталкиваются одинаковые по значению элементы противоположных стилей — архаического и современного: «преложитель» и «перевод». Это столь же очевидная вариация: «нарочитая невыдержанность», конечно, ставит стилизуемый язык «в новые и невозможные для него самого ситуации».