3. От белых — к красным
Предательство интересов России Брестским миром и развязанная большевиками летом 1918 г. жестокая кампания красного террора — эти два события заставляют Устрялова перейти на сторону противников большевиков. Вместе с молодыми кадетами Юрием Ключниковым и Юрием Потехиным, с которыми незадолго до этого он основал еженедельник "Накануне" (он явился заменой закрытой большевиками "Зари России" и повторял все идеи, которые развивались в газете Рябушинского, в особенности идею о том, что "революционный кризис даст ход неслыханному росту национального организма и неслыханному расцвету культуры"), Устрялов покидает Москву. На некоторое время он отходит от дел и преподает в Пермском университете, однако политическая воля дает о себе знать — и уже в декабре 1918 г., после падения красной Перми, Устрялов переезжает в Омск, столицу правительства Колчака, где встречается с Ключниковым, ставшим министром иностранных дел этого правительства. Тогда они пришли к выводу, предвосхитившему сборник "Смена вех": как бы ни повернулась политическая ситуации, "мы должны быть с Россией". "Что же, встретимся с большевиками!" — говорит Ключников. Но пока в этом есть сомнения — и в октябре Устрялова избирают председателем восточного бюро партии кадетов. И лишь решительное поражение Колчака в январе 1920 г. окончательно убедило его в бесперспективности сопротивления большевикам. По признанию очевидца, Устрялов провел три бессонных ночи в Чите и пришел к логическому заключению своих мыслей 1917-18 годов: большевизм полезен именно с точки зрения русского патриотизма! Устрялов переезжает в Харбин и начинает усиленно разрабатывать свою идеологию. В законченном виде он сформулирует ее в письме одному из лидеров кадетов Петру Струве, тогда министру иностранных дел в правительстве Врангеля, написанном в октябре 1920. Ссылаясь на германский национал-большевизм, Устрялов заявляет о своей позиции как о русском национал-большевизме. В том же месяце он публикует посвященный этому сборник своих статей.
4. Почему Советская власть?
К мысли о неизбежности победы большевиков и изначальной бесперспективности белого движения к концу гражданской войны подходили многие белые. Об этом говорили Милюков, те же Коновалов и Рябушинский ("за большевиками, за смутными образами их правления можно рассмотреть подлинную народную революцию" ). Однако ни у кого из них дело не дошло до однозначного признания советской власти. Почему именно Устрялов?
Во-первых, его позиция была подготовлена еще во время участия в "Утре России". Тогда Устрялова и большевиков разделяла в основном внешняя политика; считая русскую революцию явлением глубоко органичным, Устрялов в то же время упрекал большевиков в слабости и подрыве могущества русского государства. Теперь, после поражения Германии и, что самое главное, все более необратимого распространения Советской власти на территории России, когда большевики доказали свою силу, волю и способность эффективно управлять страной, эти претензии Устрялова отпали сами собой. Иными словами, политических препятствий для его признания советской власти более не существовало.
Далее, к 1920 г. Устрялов окончательно избавился от своего гуманистического либерализма. Группа "Накануне", к которой он принадлежал, еще в 1918 г. отошла от типичного для кадетов требования безусловного правового государства к признанию вредным соблюдения формальной демократии в критических ситуациях (сравните с аналогичной позицией германского консервативного революционера Карла Шмитта*, разработавшего учение об "исключительных обстоятельствах").
* [Вообще, во многом мировоззрение и идеологические позиции Устрялова близки именно к шмиттианству, что можно объяснить как сходством личных судеб юристов Устрялова и Шмитта, так и аналогиями между идеологической и политической ситуациями в России и Германии. Эта интереснейшая тема еще ждет своего исследователя.]
В Омске Устрялов становится главным приверженцем чистой диктатуры, неоднократно обращается к Колчаку с требованием покончить с представительным правлением (именно Устрялов убедил Колчака в необходимости порвать с левыми антибольшевистскими силами) и даже идейно возглавляет правую оппозицию Колчаку. Отныне для него переход от демократии к диктатуре — необходим и исторически закономерен.
В третьих, Устрялов, всегда высказывавший неприязнь к Западу, после предательства Колчака (который, кстати, сказал по поводу русского золотого запаса: "я бы лучше оставил золото большевикам, чем отдал его союзникам"), окончательно убедился в циничном использовании западными державами Гражданской войны для ослабления позиции будущей России на мировой арене. Еще в мае 1918 г. на нелегальном московском съезде партии кадетов он вносит предложение изменить внешнюю ориентацию партии, то есть отказаться от односторонней ориентации на Антанту и выступить за мир с Германией, но на иных, чем Брестский, условиях, Не поддержанный никем, он голосует за свое предложение в одиночестве. Для Устрялова, как, кстати, и для большинства белых к концу гражданской войны, Антанта стала отождествляться с врагом, предавшим подвиги России во время Мировой войны, а сотрудничество с ней, и в особенности с таким ее сателлитом, как Польша, — с предательством России.
Но и отказа от либерализма, и националистических мотивов было явно недостаточно, чтобы признать советскую власть. Эти мотивы разделялись многими белыми, среди которых хватало и противников формальной демократии, и националистов — но, по выражению Агурского, "сама мысль о признании большевиков показалась бы им дикой". Что помогло Устрялову, выражаясь его собственным словами, столь радикально изменить взгляд на формы конкретного воплощения мирового признания родины? Дело в том, что Устрялов был гегельянцем. Именно это в конечном счете дало ему возможность выйти из мучительной дилеммы и осознать временное поражение России как симптом ее грядущей победы в уже куда более глобальном масштабе. Гегельянство, будучи философской рационализацией древнейшей гностической парадигмы рассмотрения мира видимых событий как зеркального отражения мира духовных реалий, ожидает от каждого явления его отрицания и отрицания его отрицания — так же, как гностицизм рассматривает достижение возрождения через разрушение, жизни через смерть, святости через грех. Именно гегельянство помогло Устрялову в 1920 г. провидчески понять национальную суть большевизма и антинациональную — белого движения. И именно гностический тип самой его личности (показательно, что в числе его интеллектуальных ориентиров были Макиавелли, Джамбатисто Вико и Томмазо Кампанелла) позволил ему преодолеть внутренние психологические препятствия на пути формулировки его доктрины. Устрялов увидел грандиозную победу и в поражении всех своих личных мотивов. Он заново осознал гегельянский тезис о том, что великую личность, чьи действия объективно совпадают с логикой исторической необходимости, отличает именно диалектическое сопротивление воззрениям, основанным на субъективных чаяниях и настроениях.