1642 Г. Это число самими дворянами определяется не 15-ю, а 50-ю. Но если

положение лучшего дворянства было таково, то еще хуже было положение низших

его слоев, это мы видим из многих документов того времени и, между прочим,

из челобитья, которое в 1641 г. дворяне разных городов, бывшие на Москве,

подали об улучшении их быта. Они, описывая свое печальное положение, между

прочим, указывали на то, что много дворян "не хотят с ними государевы службы

служити и бедности терпети и -- идут в холопство". Уже Судебник 1550 г.

запрещает находящимся на службе, "верстаным" дворянам идти в холопы, а

теперь, в 1642 г., в ответе на челобитье правительство запретило это всем

дворянам вообще. Переход дворян в холопы, предпочтение зависимого холопьего

состояния свободному состоянию землевладельца, конечно, резкий признак

тяжелого экономического положения. Сами дворяне склонны были видеть причины

своего расстройства в тяжести службы и злоупотреблениях по службе, именно в

неравномерном распределении служебных тягот между дворянами (на что они

указывали на соборе 1642 г.), а затем в малой устойчивости крестьянского

труда, которым они только и могли держаться. О таком-то положении

крестьянского труда говорит замечательное челобитье 1646 г.; оно в

значительной степени посвящено незаконному переходу и переводу крестьян и

кабальных людей. Та борьба за крестьянина, которая шла в XVI в.,

продолжается и в XVII в.

В нашей беседе о крестьянстве XVI в. мы пришли к тому выводу, что под

так называемым прикреплением крестьян в конце XVI в. нельзя разуметь общей

государственной меры, закреплявшей целое сословие, а нужно видеть только

ограничение перехода некоторой части крестьянства и ограничение территории

для перехода (указы Бориса Годунова). В XVII в. крестьяне переходят от

одного землевладельца к другому и заключают с ними такие же порядные, как в

XVI в., но рядом с этим есть разряд крестьян, которые переходить по закону

уже не могут, а бегут и вывозятся беззаконно. Трудно объяснить, что за

разница была между двумя разрядами крестьян в XVII в., на чем одни из них

основывали свое право свободного выхода и на каком основании другие были

лишены этого права. В положении крестьян времени Михаила Федоровича для нас

еще очень много неясного, но вероятнее всего, что в основе такого деления

крестьянства лежали экономические обстоятельства, денежные их отношения к

землевладельцам. Беглым крестьянином становится тот, кто должен был уйти с

расчетом, а ушел без него. Таких искали и возвращали к старым

землевладельцам в XVI в. без срока, потом -- в течение 5 лет после побега

(по указу 1597 г.), после чего бежавший был свободен. Но так как дворяне

желали и просили увеличения этого срока, то Михаил Федорович в 1615 и 1637

гг. в виде частных льгот для некоторых землевладельцев изменяет эту давность

на десятилетнюю. А в 1642 г. благодаря дворянскому челобитью 1641 г., в

котором дворяне просили решительной отмены срока, десятилетний срок

становится уже общим правилом для беглых крестьян, а пятнадцатилетний -- для

крестьян, вывезенных насильно другим землевладельцем. Это увеличение сроков

шло, конечно, в пользу помещиков для лучшего их обеспечения, в виде лучшего

исполнения ими службы. Здесь интересы крестьян принесены в жертву интересам

служилого сословия.

В XVII в. встречаются уже уступка и продажа крестьян без земель. Это

делалось, например, так: если крестьянин одного помещика был убит

крестьянином другого, то второй владелец вознаграждал потерпевшего одним из

своих крестьян. А бывали и прямые уступки крестьян по гласным сделкам между

землевладельцами. Отсюда видно, что помещики владели крестьянами крепко.

Однако не все крестьяне были прикреплены к земле. Те, которые не были

вписаны в писцовые книги, а жили при своих родных, могли еще переходить с

одной земли на другую и заключать порядные. Но мы видим, что такой порядок

продолжается недолго, ибо, переходя, крестьяне заключают свои новые договоры

на вечные времена, а не на сроки. Вот то средство, которым помещики и

остальную часть крестьянства закрепили за собой.

Перейдем теперь к посадским людям. В первой половине XVII в. между

крестьянином, пахавшим в уезде, и посадским человеком, сидевшим на посаде,

не было никаких почти различий по праву: посадский мог перейти в уезд на

пашню, а крестьянин -- сесть в посаде и торговать или промышлять. Разница

была только в том, что крестьянин платил подать с земли, а посадский -- с

"двора". Руководясь этим только признаком, мы не можем говорить об особом

классе посадских людей. Малочисленность этих последних была просто

поразительна. Во многих городах в XVII в. совсем не было посадских людей: в

Алексине, напр., около 1650 г. "был посадский человек", пишет воевода, "и

тот умер". "На Крапивне", пишет другой воевода, "посадских людей только три

человека и те худы" (т.е. бедны). В самой Москве число посадских после смуты

стало втрое меньше, чем было до нее. Малочисленность торгового и

промышленного класса указывает на слабое развитие промышленности и торговли

в Московском государстве в XVII в. Упадок торговли и промышленности в XVI в.

мы уже имели случай отметить в своем месте. Что же обусловливало продолжение

этого упадка и теперь, в первой половине XVII в.? Конечно, смута и печальные

последствия этой эпохи -- всеобщее разорение, далее -- тяжелые подати, сборы

пятой и десятой деньги, насилия администрации; затем сюда надо присоединить

монополии казны, откупа, наконец, отсутствие частных капиталов (исключение

составляли только знаменитые северные промышленники Строгановы). Далее не

последним фактом, мешавшим поднятию русской торговли, была конкуренция

иностранцев: англичан, которые в самом начале царствования Михаила

Федоровича получили право беспошлинной торговли внутри государства, и

голландцев, которым с 1614 г. дозволено было также торговать внутри страны с

половинной пошлиной. И вот с 1613 и до 1649 г. мы видим ряд челобитий

русских торговых людей об отнятии торговых льгот у иностранцев. Жалуясь на

плохое состояние своих дел, они во всем винят иностранную конкуренцию. Хотя

и не одна эта конкуренция вызывала упадок русской торговли, однако

действительно в XVII в. русские рынки попали в иностранные руки, и это

отзывалось плохо на оборотах русского торгового класса. Почему в льготном

положении иностранных купцов правительство видело пользу страны -- решить

трудно.

Гораздо понятнее и правильнее поступало московское правительство,

призывая на льготных условиях промышленников-иностранцев: оно руководилось

стремлением привить в России разные промыслы, до тех пор неизвестные. Среди

промышленных иностранцев на Руси мы встречаем прежде всего так называемых

"рудознатцев" -- оружейников и литейщиков. Так, в 1640 г. англичанин

Картрейт взялся искать в окрест[ност]ях Москвы золотую и серебряную руду,

но, конечно, ничего не нашел и должен был заплатить по своему обязательству

все издержки, сделанные по этому поиску. Через два года Борис Репнин с

рудознатцами ездил в Тверь для отыскания золотой руды, но его предприятие

тоже не увенчалось успехом. Отыскивая руды, правительство заботилось тоже об

оружейном и литейном деле -- еще с XVI в. Тула была известна выделкой

оружия, а в 1632 г. голландский купец Виниус получил позволение построить

там завод для литья пушек, ядер и т. п.;

в товарищество к нему впоследствии вступил Марселис. Затем, несколько

позже, были посланы за границу переводчик Захар Николаев и золотых дел

мастер Павел Эльрендоф для найма мастеров, знающих литейное дело. Торговые

льготы и вообще гостеприимное отношение к иностранцам московского

правительства, ожидавшего от них экономической пользы для страны, привлекало

в страну много иноземцев. По отзыву бывшего в Москве при Михаиле Федоровиче

гольштинца Олеария, до 1000 протестантских семейств жили тогда в Москве (с

протестантами наши предки уживались как-то легче, чем с католиками). К

иностранцам-промышленникам русские люди относились гораздо лучше, чем к

иностранцам-купцам, находили, что у них есть чему поучиться.

Вот краткий обзор того, чем думало правительство Михаила Федоровича

достигнуть поднятия экономического быта государства и улучшения своих

финансов.

Итак, повторяем, в правительственной деятельности времени Михаила

Федоровича главной целью было успокоение взволнованного смутой государства,

и этой цели правительство думало достигнуть двумя путями: 1) истреблением

адинистративных злоупотреблений и 2) мерами, направленными к поднятию общего

благосостояния.

Надо заметить, что при этом московскими правительственными людьми

руководил, может быть, сознательно, а может быть, и бессознательно, один

принцип: все должно быть по старине -- так, как было при прежних царях.

Руководясь этим, они ничего не хотели реформировать и вновь учреждать:

восстановляя государство после смуты, они шли к старым образцам и

действовали старыми средствами.

Но московское правительство ни целей своих не достигло вполне, ни

принципа своего не провело строго. Возвращаясь к старине, восстановляя весь

старый механизм управления, московские люди не думали что-либо менять и

вместе с тем изменили многое. Такого рода перемены произошли, например, в

областном управлении, где правительство более или менее систематически

вводило воевод, так что воеводская власть из власти временной становится

постоянной и вместе с тем гражданской властью. Далее, держась по-старому

поместной системы, торопясь привести в порядок поместные дела, упорядочить

службу, правительство все более и более прикрепляет крестьян, "чего при

старых великих государях не было". С другой стороны, давая первенствующее

значение служилому классу, все более и более обеспечивая его положение,

мало-помалу приходят к сознанию неудобства и несостоятельности дворянских

ополчений, ввиду чего и заводится иноземный ратный строй, солдатские и

рейтарские полки. В войске Шеина в 1632 г. под Смоленском было уже 15 000

регулярного войска, устроенного по иноземному образцу. Этих примеров

совершенно достаточно для доказательства того, что деятельность

правительства Михаила Федоровича, будучи по идее консервативной, на деле, по

своим результатам, была, если только уместно это слово, реформационной.

Таким образом, результаты противоречили намерениям; случилось же это потому,

что смута внесла в общественную жизнь и ее отношения много таких перемен,

которые делали невозможным поворот к старому, хотя это, может быть, и не

сознавалось современниками. Так, смута создала для русского общества совсем

исключительное положение в государственных делах: Земский собор при Михаиле

Федоровиче признавался существенным элементом государственного управления, а

в этом факте никак нельзя усмотреть консервативной тенденции, ибо в XVI в.

верховная власть не могла так смотреть на соборы, как смотрел на них Михаил

Федорович. И никто не противоречил этому факту общественного участия в делах

государства, пока новые условия жизни не упразднили его. С 1613 г. во все

время царствования Михаила Федоровича власть государя стояла наряду с

властью Русской земли; все важные государственные дела решались по царскому

указу и соборному приговору, о чем постоянно свидетельствуют окружные

грамоты, посылаемые от имени собора.

Итоги царствования. Итак, правительству Михаила Федоровича не удалось

быть верным старине, не удалось ему добиться своей цели, т.е. исправить

администрацию и устроить благосостояние. Несмотря на это, оно сделало много,

даже чрезвычайно много; внешние недруги Руси, Польша и Швеция, снова стали

видеть в Москве сильного врага; казачество смирилось.

Московские государи решились даже возобновить войну с Речью Посполитой

за Смоленск. Поводом послужила смерть короля Сигизмунда (1632) и наступившее

в Польше "бескоролевье": до избрания нового короля поляки и литовцы не могли

воевать. Московское войско, состоявшее из новых полков иноземного строя и из

старых дворянских ополчений численностью всего в 32000 человек, пошло к

Смоленску, взяло много мелких городов на границе и осадило Смоленск. Так как

Смоленск был чрезвычайно сильной крепостью, то осада затянулась надолго,

несмотря даже на то, что во главе московских войск стоял тот самый боярин

Шеин, который в смутное время был воеводой в Смоленске, геройски защищал его

от короля Сигизмунда и знал хорошо как город, так и его окрестности. Через

восемь месяцев осады на помощь Смоленску успел явиться вновь избранный

король польский Владислав Сигизмундович. Он не только отбил русских от

крепости, но окружил их самих в их лагере. Утомленные долгой войной

московские войска не могли выдержать натиска свежих войск Владислава, и Шеин

вступил в переговоры с королем. Он согласился отдать полякам все свои пушки

и обоз и уйти в Москву (1634). За это бесславное отступление он был в Москве

казнен как изменник вместе со своим товарищем, вторым воеводой Измайловым.

Война продолжалась, но без всякого нового успеха для Владислава. Поэтому

летом 1634 г. он начал переговоры о мире. На пограничной речке Поляновке

съехались московские и польские послы и заключили "вечный мир". Смоленск и

прочие города, захваченные Сигизмундом в смуту, остались за Речью

Посполитой. Но Владислав отказался от всяких прав на московский престол и

признал Михаила Федоровича царем всея Руси. Это было очень важно.

Но утомленное войной и еще не забывшее смутных потрясений Московское

государство экономически было так расшатано, что и в конце царствования

Михаила Федоровича на Земских соборах в 1632--1634 гг. (по поводу польской

войны) и 1637 г. (о турецких делах) обсуждался недостаток средств и даже

людей у правительства. В 1632--1633 гг. по земскому приговору снова

собирается пятая, или "пятинная", деньга (такого рода сбор производится уже

третий раз при Михаиле Федоровиче), и она дает в сумме менее, чем давала

прежде. На соборе же 1642 г. (по поводу азовского вопроса) перед

правительством очень ясно вскрылись нужды и желания сословий. До нас дошли

письменные мнения, или "сказки", представителей этого собора относительно

азовского дела. Особенно интересны "сказки" низших служилых и тяглых людей.

Первые в своих сказках обнаружили замечательный, по тому времени,

политический смысл и представляли целые военные и финансовые проекты. Собору

было предложено два вопроса по поводу Азова: 1) принять ли Азов от донских

казаков? 2) если принять, то какими средствами держать его? На первый вопрос

духовенство и меньшинство выборных не дало своего определенного мнения,

предоставляя решение воле государя. "А в приемке города Азова, в том его

государева воля", -- говорят они. Остальное же большинство выборных прямо

высказалось за принятие Азова и, следовательно, за разрыв с турецким

султаном. Второй вопрос был разработан членами собора, особенно мелким

дворянством, очень обстоятельно. Но в данную минуту для нас всего интереснее

те мнения выборных, которые, наряду с проектами защиты Азова, указывают

правительству на всеобщую разоренность и на злоупотребления администрации,

единого класса, которому жилось хорошо в те тяжелые времена. Вот что

говорят, между прочим, городские дворяне о дьяках: "Твои государевы дьяки и

подьячие пожалованы твоим денежным жалованьем, поместьями и вотчинами, а

будучи беспрестанно у твоих дел и обогатели многим богатством неправедным от

своего мздоимства, покупили многие вотчины и дома свои построили многие,

палаты каменныя такия, что неудобь сказаемыя: блаженной памяти не бывало,

кому было достойно в таких домах жить". Далее вот как рисуется положение

торгового класса: "Мы холопи твои, гостишки и гостинной и суконной сотни

торговые людишки городовые, питаемся на городах от своих промыслишков, а

поместий и вотчин за нами нет никаких, службы твои государевы служим на

Москве и в иных городах ежегод беспрестанно и от беспрестанных служб и от

пятинныя деньги, что мы давали тебе в смоленскую службу ратным и всяким

служилым людям на подмогу, многие из нас оскудели и обнищали до конца. А

будучи мы на твоих службах в Москве и в иных городах сбираем твою государеву

казну за крестным целованием с великою прибылью, -- где сбиралось при

прежних государях и при тебе в прежние годы сот по пяти и по шести, теперь

сбирается с нас и со всей земли нами же тысяч по пяти и по шести и больше, а

торжишки у нас стали гораздо худы, потому что всякие наши торжишки на Москве

и в других городах отняли многие иноземцы немцы и кизильбашцы (персияне)".

Одинаково интересна и "сказка" самых мелких -- черных сотен людей:

"Мы, сироты твои, черных сотен и слобод сотские и старостишки и все

тяглые людишки, ныне грехом своим оскудели и обнищали от великих пожаров и

от пятинных денег и от даточных людей, от подвод, что мы, сироты твои,

давали тебе государю в смоленскую службу (в 1632--33 гг.) и от поворотных (с

ворот двора) денег от городового землянаго дела и от твоих государевых

великих податей, и от многих целовальнич (выборных) служб, которыя мы,

сироты, в твоих государевых, в разных службах на Москве служим с гостьми и

опричь гостей. И от тое великия бедности многие тяглые людишки из сотен и из

слобод разбрелися розно и дворишки свои мечут" (Собр. гос. гр. и дог. III,

No 113). Такие картины были недалеки от правды и не составляли большой

новости для правительства. Жить было действительно трудно: государство

требовало очень больших жертв, обстоятельства не дозволяли сколько-нибудь

разживиться, разбогатеть. Недовольное своим экономическим положением

общество ищет причин своего разорения и, находя их в том или другом, бьет

челом государю об их устранении.

Рассматривая массу частных и коллективных челобитий середины XVII в.,

мы узнаем, чем особенно тяготилась, против чего вооружилась земщина.

Служилые люди жаловались на тяжесть и неравномерность распределения

служебных обязанностей между московскими и городскими людьми. Кроме того,

они были недовольны своим отношением к крестьянству: крестьяне продолжали

выбегать из-за них, и отыскивать их было трудно, несмотря на то что при

Михаиле Федоровиче была установлена для беглых десятилетняя давность;

крупные землевладельцы часто переманивали к себе крестьян, результатом чего

являлось неудовольствие дворянства против бояр и духовенства. Одним из

пунктов недовольства дворян против духовенства было еще то, что последнее

прибирало к рукам земли служилых людей, несмотря за запрещение 1584 г., а

между тем с выходом этих земель из службы последняя падала все тяжелее и

тяжелее на остальную массу служилых земель. Итак, облегчение служб и более

верное обеспечение за собой крестьянского труда -- вот заботы служилого

сословия.

Тяглые люди жаловались на тяжесть податей, которые действительно

большим бременем ложились на них; особенно плохо приходилось им от сбора

пятинной деньги, которая их вконец разоряла. Такого рода тяжелые подати

вызвали бегство тяглецов из общины, последняя же, в силу круговой поруки,

должна была платить и за выбывших членов. Для подобных беглых людей всегда

был готов приют в боярских и монастырских владениях, где существовали целые

промышленные слободы, -- и беглые закладывались за беломестцев и, обходя

таким путем закон, освобождались от податей и повинностей. Вышеназванные

слободы, конкурируя в торговле и промыслах с тяглыми общинами, еще более

подрывали благосостояние последних. Не ограничиваясь этим, беломестцы

вторгались даже в самые слободы и посады, покупая там дворы и таким образом

обеляя их (т.е. освобождая их от платежа податей). Итак, тяжесть податей и

конкуренция в промыслах были главным злом для посада, который и стремился

замкнуться так, чтобы выход из общины и вход в нее были закрыты, а затем

желал облегчить свою податную тягость. Мы уже видели, что собственно

торговые люди имели еще новую неприятность в виде конкуренции иностранцев.

Вообще же все классы страдали одинаково от воеводских насилий и

приказной волокиты.

Таково было к тому времени, когда умер Михаил Федорович, положение

общества, поборовшего смуту и успевшего избавить государство от распада.

Время царя Алексея Михайловича (1645-1676)

В 1645 г. скончался царь Михаил Федорович, а через месяц умерла и жена

его, так что Алексей Михайлович остался сиротой. Ему было всего 16 лет, и,

конечно, он не самостоятельно начал свое замечательное царствование;

первые три года государством правил его воспитатель Борис Иванович

Морозов. Морозов был человек несомненно способный, но, как умно выразился

Соловьев, "не умевший возвыситься до того, чтобы не быть временщиком". Три

года продолжалось его "время", время лучшее, чем при Салтыковых, но все-таки

темное.

На бедную, еще слабую средствами Русь при Алексее Михайловиче

обстоятельства наложили столько государственных задач, поставили столько

вопросов, требовавших немедленно ответа, что невольно удивляешься

исторической содержательности царствования Алексея Михайловича.

Прежде всего внутреннее неудовлетворительное положение государства

ставило правительству много задач юридических и экономических; выражаясь в

челобитьях и волнениях (т.е. пользуясь как законными, так и незаконными

путями), -- причем волнения доходили до размеров разинского бунта, -- они

вызвали усиленную законодательную деятельность, напряженность которой нас

положительно удивляет. Эта деятельность выразилась в Уложении, в

Новоторговом уставе, в издании Кормчей книги и, наконец, в массе частных

законоположений.

Рядом с крупными вопросами юридическими и экономическими поднялись

вопросы религиозно-нравственные; вопрос об исправлении книг и обрядов,

перейдя на почву догмата, окончился, как известно, расколом и вместе с тем

сплелся с вопросом о культурных заимствованиях. Рядом с этим встал вопрос об

отношении церкви к государству, ясно проглядывавший в деле Никона, в

отношениях последнего к царю.

Кроме внутренних вопросов; назрел и внешний политический вопрос,

исторически очень важный, -- вопрос о Малороссии. С ее присоединением

начался процесс присоединения к Руси отпавших от нее волостей, и

присоединение Малороссии, таким образом, было первым шагом со стороны Москвы

в деле ее исторической миссии, к тому же шагом удачным. До сих пор Литва и

Польша играли в отношении Руси наступательную роль; с этих пор она переходит

к Москве.

Со всеми этими задачами Москва, еще слабая, еще не готовая к их

решению, однако, справлялась: государство, на долю которого приходилось

столько труда, не падало, а росло и крепло, и в 1676 г. оно было совсем

иным, чем в 1645 г.: оно стало гораздо крепче как в отношении политического

строя, так и в отношении благосостояния.

Только признанием за Московским государством способности к исторической

жизни и развитию можно объяснить общие причины этого явления. Это был

здоровый организм, имевший свои исторические традиции и упорно

преследовавший сотнями лет свой цели.

Внутренняя деятельность правительства Алексея Михайловича

Первые годы царствования и Соборное Уложение. Князь Яков Долгорукий,

человек, помнивший время Алексея Михайловича, говорил Петру Великому:

"Государь, в ином отец твой, в ином ты больше хвалы и благодарения достоин.

Главные дела государей -- три: первое -- внутренняя расправа и главное дело

ваше есть правосудие; в сем отец твой больше нежели ты сделал". Эти слова

показывают, какое высокое мнение сложилось у ближайших потомков "гораздо

тихаго" царя о его законодательной деятельности:

его ставили даже выше Петра, хотя последний в наших глазах своими

реформами и перерос отца.

К сожалению, вышеприведенные слова Долгорукого не могут быть относимы к

первым трем годам царствования Алексея Михайловича, когда дела государства

находились в руках вышеупомянутого Морозова: будучи опытным администратором,

Морозов не любил забывать себя и свою родню и часто общие интересы приносил

в жертву своим выгодам. Как дядька Алексея Михайловича, он пользовался

большим влиянием на него и большой его любовью. Имея в виду обеспечить свое

положение, он отстраняет родню покойной царицы и окружает молодого царя

"своими". Далее, в 1648 г., временщик роднится с царем, женясь на

Милославской, сестре государевой жены. В свою очередь, опираясь на родство с

царем и на расположение Морозова, царский тесть Илья Данилович Милославский,

человек в высшей степени корыстный, старался заместить важнейшие

государственные должности своими не менее корыстолюбивыми, чем он,

родственниками. Между последними особую ненависть народа навлекли на себя

своим лихоимством начальник Пушкарского приказа Траханиотов и судья Земского

приказа Леонтий Плещеев, действовавшие во имя одной и той же цели слишком

уже явно и грубо. В начале июня 1648 г. это вызвало общий ропот в Москве,

случайно перешедший в открытое волнение. Царь лично успокоил народ, обещая

ему правосудие, и вместе с тем нашел нужным отослать Морозова из Москвы в

Кириллов монастырь, а Траханиотов и Плещеев были казнены. В связи с

московскими волнениями летом, в июле, произошли беспорядки в Сольвычегодске,

в Устюге и во многих других городах; везде они направлялись против

администрации.

Вскоре после московских беспорядков правительство решило приступить к

составлению законодательного кодекса. Это решение невольно связывается в

нашем представлении с беспорядками: такой давно не виданный факт, как

открытый беспорядок в Москве, конечно, настойчивее и яснее всего показал

необходимость улучшений в деле суда и законодательства. Так понимал дело и

патриарх Никон;

он говорил, между прочим, следующее: "Всем ведомо, что собор был (об

Уложении) не по воле, боязни ради и междоусобия от всех черных людей, а не

истинныя правды ради". Что в то время, т.е. в 1648--1649 гг., в Москве

действительно чувствовали себя неспокойно, есть много намеков. В начале 1649

г. один из московских посадских, Савинка Корепин, осмелился даже утверждать,

что Морозов и Милославский не сослали князя Черкасского, "боясь нас (т.е.

народа), для того, что весь мир качается".

Необходимость улучшений в деле суда и законодательства чувствовалась на

каждом шагу, каждую минуту -- и правительством и народом. О ней говорила вся

жизнь, и вопросом праздного любопытства кажется вопрос о том, когда было

подано челобитье о составлении кодекса, о котором (челобитье) упоминается в

предисловии к Уложению (этим вопросом много занимается Загоскин, один из

видных исследователей Уложения). Причины, заставлявшие желать пересмотра

законодательства, были двояки. Прежде всего, была потребность кодификации

законодательного материала, чрезвычайно беспорядочного и случайного. С конца