I. Ментальность

"Рассматривая законы видимого света и цвета, мы пребывали во внешнем храме природы. Раскрывая таинствен­ные механизмы одического света и цвета, мы вступили в пред­дверие внутреннего храма и совершили первые шаги к цитаде­ли самой жизни. Дерзнем ли мы отворить еще одну дверь, веду­щую за пределы обычной физической жизни? Более того, при­близимся ли мы к святая святых и предстанем пред светлый лик самого РАЗУМА? Мы с благоговением взираем на великий храм, на гору, на океан, на мир. Но ИНТЕЛЛЕКТ более велик, чем все это, ибо он способен измерить и взвесить целые миры и охватить пространство, в тысячи раз превышающее размах их орбит. Ин­теллект или Разум — это душа, проявляющая себя через тело, а душа, будучи искрой Бесконечности, и сама столь же бесконеч­на.

II Красота высших сил

Неизмеримо более поразили меня чудеса Разума, использую­щего широчайшее разнообразие сил, которые проявляются в еще-более тонкой, чем одическая, градации света и цвета и которые можно назвать цветами психическими, или цветами третьей октавы. Эта разновидность, естественно, образуется колебаниями, частота которых вдвое выше одической и вчетверо выше частоты обычного света.

В 1870 году, подолгу оставаясь в темной комнате с закрыты­ми глазами, я начал развивать у себя внутреннее зрение, и спус­тя несколько недель или месяцев обрел способность видеть та­кое великолепие света и цвета, какого не в силах описать ни один язык и представить ни одно воображение. По-вашему, это было воображение? Но никакое воображение и на полпути не прибли­зится к реальности виденного мною. Воображение само должно ткать свою ткань из нитей реальности. Искуснейшие мозаики и величайшие произведения искусства ничто по сравнению с эти­ми сокровенными красотами. Я повидал произведения, которы­ми гордятся дворцы и музеи Европы, но ни одно из них не идет ни в какое сравнение с этими непревзойденными цветами и утон­ченными формами. Воображение, как правило, более тускло и приглушенно, чем реальность, но эти цвета были настолько ярче и интенсивнее и в то же время настолько нежнее любых цветов внешнего мира, что когда, открывая глаза, я видел небо и зем­лю, они казались мне поблекшими и почти бесцветными. Небо казалось уже не голубым, а голубовато-серым, причем весьма убогого оттенка.

Я видел такое несметное число градаций фиолетового, и термела, и замечательного по глубине индиго, и голубого, и крас­ного, и желтого, и оранжевого, затмевающего яркостью солнце — причем все это в сотнях легко различимых меж собою тонов и оттенков — что поначалу решил, что это цвета совершенно отличные от доступных обычному зрению. Однако в конечном счете я пришел к выводу, что в природе нас окружают лишь пер­вичные основы всех цветов, которые столь слабы, что мы едва ли способны сказать, что такое цвет. Иногда из преисполненных сиянием центров ко мне устремлялись целые фонтаны света, сливаясь по пути в единое радужное великолепие. Иногда пото­ки лучей исходили от меня самого, постепенно теряясь вдали. Чаще всего в разные стороны мимо меня неслись прямые пото­ки света, хотя временами флюидические эманации изгибались плавными параболами, словно струи фонтана.

Но замечательнее всего были бесконечные миллионы излу­чений, эманации и световых потоков, которые временами я ви­дел текущими из, внутрь и сквозь все предметы и заполняющи­ми все пространство дождем искр и вспышек, подобных молни­ям. Полагаю, что если бы людям внезапно открылись эти изуми­тельные силовые потоки, стремящиеся во все стороны, многих обуял бы дикий страх оказаться разорванными на куски. Не­сколько раз я видел неисчислимые миллионы поляризованных частиц многоцветной световой материи, десятки раз в секунду, словно в бесконечном калейдоскопе, изменяющих линии своей полярности, и все же никогда не впадая в хаос, ибо, покидая одну линию полярности, частица мгновенно занимала надлежащее ей место в другой. Некоторое время я недоумевал, что бы это мог­ло быть, однако вполне вероятно, что это были люминеллы, за­полняющие собой всю атмосферу и составляющие под воздей­ствием солнца основу света.

Железные опилки, приведенные в движение магнитом и уви­денные мисс Райхель и Цинкель в более грубом одическом свете, вызвали у последних возгласы восхищения своей необычайной красотой. Мисс Цинкель «увидела на стеклянной пластине миллионы крошечных сверкающих звезд, расположенных вдоль изогну­тых линий. Она приходила в восторг, когда я, слегка постучав по стеклу, заставлял звездочки двигаться и подпрыгивать. Во всей се­верной половине преобладал голубой цвет с красивыми вкраплениями всех прочих цветов; в южной половине с такими же вкрап­лениями разных оттенков преобладал красный цвет».

Сейчас, когда я пишу эти строки, я не могу в точности при­помнить направление этих линий, но полагаю, что они были либо перпендикулярны, либо под небольшим углом к земной поверх­ности. Они являлись взору обычно по вечерам между 9 и 11 ча­сами, а их повышенное свечение было, вероятно, обусловлено земными излучениями.

III. Высшее зрение расширяет сферу человече­ских представлений

1. Все эти тончайшие сокровенные образы природы и ее энер­гий говорят не только о существовании в мирах все новых миров, но и о том, что та совокупность вещей и явлений, которую мы насе­ляем, является не подлинной вселенной, но лишь призрачной внешней оболочкой бытия, тогда как истинный космос настолько насыщеннее, стремительнее и мощнее окружающей нас грубой материальности, что последняя в сравнении с первым подобна зыбкому туману в сравнении с твердым веществом. И все же есть люди, полагающие, что низшая вселенная — единственный удел человека, тогда как высшие сферы бытия следует сбросить со сче­тов как нечто совершенно бесполезное. Даже личинка на своем низком уровне бытия способна выбраться из заточения на яркий солнечный свет, но человек, стоящий на самой вершине природы, этот подлинный властелин всех ее царств, должен, если верить этим теоретикам, кануть в вечное забвение, не успев вникнуть в возмож­ности всего, что его окружает.

2. После созерцания этих изумительно тонких оттенков ог­ней, цветов и форм мои идеалы красоты и совершенства подня­лись на значительную высоту, а представления о возможностях человека и природы существенно расширились. Гигантские трансформирующиеся сцены театров Нью-Йорка, Парижа и Лондона, повсюду в мире признанные великолепными, показа­лись мне убогими и грубыми по сравнению с нежным и утончен­ным сиянием, не имеющим себе ничего равного ни в окружаю­щем мире, ни в чувственных восприятиях, да и во многих про­изведениях искусства и архитектуры я замечал черты, которые могли быть доведены автором до большего совершенства, будь он знаком с этими высшими проявлениями природы.