36.Поэтический мир и. Бахман.

Ингеборг Бахман (1926 -1973) родилась в Каринтии, в учительской семье. В 1945-1950 изучала философию, психологию, филологию и право в университетах Инсбрука, Граца и Вены. В студенческие годы познакомилась с П. Целаном. В 1949 защитила в Вене диссертацию по критическому анализу философии Хайдеггера. Испытала глубокое влияние Витгенштейна и его философии языка. Работала на радио, в начале 1950-х стала писать радиопьесы.

Вошла в литературное объединение «Группа 47» (1953), тогда же впервые приехала в Рим, где впоследствии большей частью и жила. В середине 1950-х читала лекции в университетах Германии и США. Сотрудничала с Хансом Вернером Хенце, написала либретто его балета «Идиот» (1955), оперы «Принц Гамбургский» (1960, по драме Клейста), Хенце сочинил музыку к радиопьесе Бахман «Цикады» (1955).

В 1958-1963 была близка с Максом Фришем, болезненно пережила разрыв с ним. Обстоятельства их связи вошли в роман Бахман «Малина», а сама она стала прототипом героини фришевского романа «Назову себя Гантенбайн»(1964).

Ночью с 25 на 26 сентября 1973 в римской квартире Бахман произошел пожар (она заснула, не потушив сигареты). Через три недели писательница скончалась в больнице, причины ее смерти с точностью не установлены.

Произведения: Отсроченное время (1953, стихи), Призыв к Большой Медведице (1957, стихи), Сделка со сновидениями (1952, радиопьеса), Цикады (1955), Первозданный край (1956), Добрый бог c Манхэттена (1958), Принц Гомбурский (1960, либретто оперы Хенце), Маленький лорд (1965, либретто комической оперы Хенце), Тридцатый год (1961, новеллы), Малина (1971, роман), Синхрон (1972, новеллы)

В начале 50-х годов к ней приходит известность. В ней видят продолжательницу высоких традиций интеллектуальной лирики Гельдерлина и Рильке. Ощущение лингвистической катастрофы было присуще и Ингеборг Бахман, но в отличие от Хандке, она не утрировала уродства речи, а противопоставляла штампам символику подлинной поэзии.

37. Послевоенная лит-ра в бел. И русск. Рецепциях.

ФРИДЛЯНД СОФЬЯ ЛЬВОВНА - переводчик с немецкого и скандинавских языков. В ее переводе публиковались романы "Дом без хозяина" Г.Б¸ "Погонщик волов", "Оле Бинкоп", "Лавка" Э.Штриттматтера; "Мы не пыль на ветру" и повесть "Солдат и женщина" М.В. Шульца, "Правосудие" Ф.Дюрренматта, "Жестяной барабан" (книга первая) Г.Грасса

Пер. А. Парина - целана «фуга смерти» послесловие Марка Белорусца и Татьяны Баскаковой.

Перевод с немецкого О. Дрождина – П. Зюскинда.

Из текстов, составивших два ее стихотворных сборника И. Бахман, на русский язык переведена лишь незначительная часть.

А. Белобратов – Елинек «Любовницы» роман «Пианистка», Т. Набатникова – «Алчность», М. Куличихина – Бэмбилэнд.

38. На рубеже ХХ — XXI веков: литература объединенной Германии. Приход нового поколения писателей - “внуков третьего рейха” (“Внуки третьего рейха”- обозначение, принятое немецкими критиками по аналогии с устоявшимся термином “дети третьего рейха” (1940-1950-х годов рождения). Само по себе это название не имеет идеологической окраски и относится к нынешним тридцатилетним, которые по возрасту могли бы быть внуками тех, кто пережил фашизм). “Внуки” - первое поколение, которому в той или иной степени удалось “преодолеть прошлое”. Тема войны не то чтобы утратила для них актуальность, - скорее, они научились дистанцироваться от прошлого: признавать его как данность, не связывая с собой лично.

«Новая франкфуртская школа” развивала сатирическое направление и была ориентирована на критическое переосмысление языка. Среди представителей ее второго поколения, давшего знать о себе в конце 80- начале 90-х выделяются Виглаф Дрост, Герхард Хеншель и Юрген Рот, виртуозы литературной полемики и критического комментария.

В начале девяностых весьма заметную, едва ли не ключевую роль в литературной жизни новой Германии играют писатели из бывшей ГДР. Это относится как к авторам среднего поколения, начинавшим за “железным занавесом” В. Хильбигу (1941), Р. Йирглю (1953), так и к более молодым - И. Шульце (1962), Д. Грюнбайну (1964), Т. Бруссигу (1967) и другим. Первый роман выходца из ГДР Томаса Бруссига “Герои, такие же, как мы”. Не меньший успех имел роман “Simple Storys”(1998) другого “восточного” автора - Инго Шульце, впервые также заявившего о себе в середине девяностых (“33 мгновения счастья”, 1995). Оказалось, что восточные немцы не только иначе видят мир, но нередко совсем по-другому подходят к самому процессу литературного творчества. Избежав в отличие от западных современников повального увлечения постмодернизмом, они в большей мере отдают предпочтение традиционному повествованию, сохраняя при этом особое восприятие истории, особое представление о собственной судьбе.

Приобрела известность Ю. Герман - сборник ее рассказов “Дом? Подождет...” выдержал несколько допечаток, в течение двух лет вышел на основных европейских языках. Вторая книга Ю. Герман “Кругом одни привидения” (“Nichts als Gespenster”, 2002) уже собрала блестящую критику и сейчас переводится во многих странах (в том числе в России). Ее герои - современная берлинская молодежь, люди творческие, талантливые, углубленные в свой внутренний мир и свободные, - стремятся к самореализации и, на первый взгляд, живут полной жизнью, в которой, правда, не остается места любви.

Роль Берлина в литературе в последние годы действительно изменилась. “Берлинский роман” становится самостоятельным жанром современной немецкоязычной прозы. К удачам самого последнего времени можно отнести иронический роман Петера Шнайдера “Возвращение Эдуарда” (1999), роман “Человек и город” (1999) Мартина Курбьюна о своеобразном раздвоении личности и судьбы, а также исполненную трагизма “Стену Атлантиды” (2000) Райнхарда Йиргля.

Стремительно войдя в литературу, разочарованные в постмодернизме “внуки” ощутили потребность в пересмотре основных его принципов. “Мир как хаос” утратил для них притягательность, на смену ему идет мир хоть и убогий, но все же не потерявший надежды на спасение (Ю. Франк, Дж. Эрпенбек). Пародийный модус повествования замещается трагической серьезностью. На задний план отходят ирония и игра: новые авторы, в отличие от предшественников, видят себя частью воспринимаемой всерьез реальности (Ю. Герман, К. Дуве). Интертекстуальность утрачивает былое значение: переживания конкретного человека представляются уникальными, не требующими аналогий и аллюзий (Ю. Франк, И. Шульце, Г. Кляйн). “Кризис авторитетов” теряет остроту, происходит частичный возврат к традиции.

К. Хайн. Произведения: роман Вилленброк, Два размышления о странствиях и изгнании,«Чужой друг» повесть, принесшая Кристофу Хайну (Christoph Hein) известность в 1982 г. и за пределами ГДР, на первый взгляд кажется более простой, чем на самом деле. Женщина, Клаудиа приближающаяся к сорока (по профессии она врач), уйдя от мужа и побаиваясь новых близких связей, знакомится с неким архитектором Генри. И устанавливает с ним те ни к чему не обязывающие свободные отношения, которые считает оптимальными и для себя, и для партнера. При этом она заново себя познает. А после того, как Генри гибнет в дурацкой драке с подростками, она еще раз хирургически точно и холодно обдумывает эту их связь на фоне всей минувшей жизни. Сама её аналитическая манера повествования заинтересовала читателей, не говоря уже о результате анализа и о поставленном героиней медицинском диагнозе. Состояние, пребывая в котором эта женщина лишала себя настоящей жизни и в котором - если искать для него позитивного объяснения - видела способ самозащиты от любых внешних травм, распознается как опустошение, даже как разрушение человеческого естества. И одновременно как состояние совершенно обыденное, повсеместно и удручающе распространенное. Оттого проза эта и воздействует столь шокирующе. Однако, повесть Хайна предполагает множество способов прочтения: утрата способности устанавливать истинно глубокие связи с другими людьми, представляется, коль скоро речь идет именно об этой героине, обусловленной социально, даже политически -ведь ее первая и единственная душевная связь, непреложность которой отвечала идеалам дружбы, была некогда растоптана с истинно сталинистской бесцеремонностью. И вызванная этим боль так и не утихла. Оттого повесть вполне может быть истолкована в том смысле, что последующее очерствение души героини именно здесь нашло свою причину и свой исток. Кристоф Хайн интересовался кардинальными вопросами человеческого существования и в качестве драматурга; его занимет, например, феномен революции: спасение и разрушение человека - лишь один из ее аспектов.

39. Бернхард Шлинк родился 6 июля 1944 года в семье профессора теологии Эдмунда Шлинка, переехавшего в Гейдельберг после войны. Окончив классическую гимназию, он поступил в университет на юридический факультет, позднее переехал в берлинский Свободный университет. Защитив кандидатскую, а затем докторскую диссертацию, в 1982 году он получает должность профессора Боннского университета.

Произведения: Гордиев бант (1988), Чтец (1995), Девочка с ящеркой (2000), Любовник (2000), Сын (2004), Сладкий горошек (2004), Обрезание (2004), Измена (2004), Женщина с бензоколонки (2004), Возвращение (2006), Другой мужчина (2009).

Примерно в к. 80-х начинаются его первые литературные опыты. Сначала вместе со своим другом, а потом один он сочиняет трилогию о частном детективе Гебхарде Зельбе. Подобный поворот в биографии выглядит неординарно: солидный профессор, эксперт по государственному праву вдруг обращается к «несерьёзному» жанру. Во всех трёх книгах его главный герой сталкивается с событиями, которые так или иначе связаны с непреодолённым прошлым, определяющим и нынешние преступления. «Право — вина — будущее» — под таким заголовком в 1988 году Шлинк опубликовал своё первое публицистическое эссе, где затрагиваются темы, позднее ставшие ключевыми для романа «Чтец». Прежде всего — тема внутреннего конфликта «второго поколения», разрывающегося между желанием понять истоки преступлений, совершенных поколением родителей, и стремлением осудить эти преступления.

Роман «Чтец» («Vorleser») появился осенью в год 50-летия со дня окончания ВМВ, и стал, пожалуй, самой успешной немецкой книгой последних десятилетий. Книга переведена более чем на тридцать языков, совокупный тираж исчисляется миллионами.

Шлинк, на момент написания романа бывший 50-летним профессором истории права, чуть ли не всю свою карьеру посвятил изучению вопроса коллективной вины того поколения немцев, что появилось выросло на руинах Второй Мировой. «Чтец» тоже об этом – его главный герой, обычный 15-летний школьник, волей случая оказывается вовлечен в бурный роман с женщиной на 20 лет его старше, а много лет спустя, уже будучи студентом права, неожиданно встречает её на судебном процессе над охранниками концлагеря в числе обвиняемых. Дальше у этой довольно безрадостной истории случится и третья часть, в которой уже взрослый герой неожиданно для себя начнёт делать для героини то же самое, что делал и 15-летним после их страстных встреч – читать вслух книги.

Вообще, понятно, почему от такого краткого содержания немножко хочется схватиться за голову – потенциал для жуткой мелодраматичности в этой истории просто колоссальный. Но если у романа и есть несомненные достоинства, то это в первую очередь его нечеловеческая сдержанность. Рассказывая о чрезвычайно сложных моральных дилеммах, Шлинк сохраняет лаконичность языка и дистанцию рассказчика – и такой суховатый подход, примененный к весьма тяжелым материям, работает как-то на удивление здорово. «Чтец», получается, не столько бьёт своего читателя по голове, сколько медленно и неторопливо выкладывает перед ним из кармашков свои нелёгкие сюжетные повороты и совершенно не настаивает на душевном очищении или эмоциональном катарсисе на каждом углу.

Такая степень свободы, предоставляемая читателю, кажется невероятно приятной. Было бы совсем хорошо, если бы автор время от времени не сбивался бы в теме осмысления коллективной вины целого поколения немцев в режим эссе. Местами герой-рассказчик начинает так ладно и чётко формулировать свои мысли и чувства по этой теме, что трудно отделаться от мысли, будто автор просто несколько раз сделал «copy-paste”.