Глава 2. Этапы реформирования системы изоляции во второй половине XVIII века

Таким образом, в теории изоляция как всеобъемлющая система, поглощавшая изгоев общества, подошла к своему логическому концу. Однако на практике, в реальной жизни, реформирование и определение нового места и роли изоляторов происходило постепенно и не столь гладко. Можно говорить (на примере Франции и, отчасти, Англии) о трех этапах.

1. 1760 – 1785 гг.: попытки реорганизации существующей системы изоляции на новых, более продуманных и приспособленных к жизни началах.

Речь здесь шла лишь об улучшении санитарно-гигиенического состояния изоляторов, которые рассматривались как вероятная причина заражений, болезней, всех нечистот и пороков, отравлявших атмосферу города. В этой связи все места заключения (госпитали, смирительные и работные дома) должны быть максимально изолированы, а воздух вокруг них должен быть чище. В 1760 – 1770-е гг. во Франции появляется масса литературы о необходимости проветривания госпиталей; в ней также разрабатываются медицинские проблемы заражения.

В то же время на данном этапе об упразднении изоляторов даже не заговаривают, напротив, королевским ордонансом 1764 г. было предписано открыть во Франции «дома призрения нищих», а в сентябре 1767 г. было принято соответствующее постановление Государственного совета: «Должно подготовить и основать в различных финансовых округах королевства закрытые дома, дабы принимать в них всех подозрительных. Содержащиеся в сказанных домах будут получать пищу и обеспечиваться за счет Его Величества». В 1768 г. по всей стране было открыто 80 домов призрения нищих, но по своей структуре и целям они во многом повторяли общие госпитали. Так, по уставу лионского дома призрения, в него направлялись 1) бродяги и нищие, приговоренные к тюремному заключению; 2) девицы легкого поведения, сопровождающие войска; 3) частные лица, задержанные по приказу короля; 4) помешанные, как бедные и всеми покинутые, так и те, чье содержание будет оплачиваться.

Громадное рвение в поимке бродяг проявила конная полиция, привлеченная немалой премией – за каждого пойманного выплачивалось по 3 ливра. Только в 1767 г. было арестовано не менее 50 тыс. человек, а в 1768 – 1772 гг. – почти 112 тысяч. За тот же четырехлетний период в домах призрения от повальных болезней и голода умерли 21339 человек. К примеру, в доме призрения в Суассоне содержалось 854 человека, в числе которых, по выводам его директора, 28 были «заклейменными бродягами», 32 – «бесприютными бродягами», 50 – сумасшедшими, 20 – задержанными по пркиазу короля и 32 – военными дезертирами. Однако при этом более двух третей содержавшихся в доме бродягами не являлось, а оказались в нем по причине безработицы и отсутствия средств к существованию. В лионском доме находились 20 детей, но лишь четверо из них были бродяжками в полном смысле этого слова. В 1776 г. тогдашний генеральный контролер финансов А.Р. Тюрго решил упразднить дома призрения как «беззаконные учреждения», но вскоре после его отставки дома были восстановлены.

Новоявленные дома тем самым мало отличались от заведений Общего госпиталя. Так, по описанию Л.-С. Мерсье, здесь царила та же нищета, то же смешение всех и вся, та же праздность. Он писал: «Эти новоявленные тюрьмы были выдуманы, чтобы побыстрее очистить улицы и дороги от нищих, дабы нельзя было созерцать невыносимого убожества по соседству с невыносимой роскошью. Самым бесчеловечным образом их помещают в мрачные, зловонные жилища и предоставляют самим себе. От безделья, скверной пищи, скученности несчастные вскоре гибнут один за другим».

В 1776 г. решением Государственного совета была назначена специальная комиссия для изучения того, «в какой степени поддаются улучшению различные госпитали Франции». Вскоре одному из членов комиссии, Вьелю, было поручено реконструировать одиночные камеры в Сальпетриере. Работа комиссии еще более активизировалась работа после проверки Общего госпиталя в 1780 г. по поводу «гнилостной горячки».

Тогда в Париже распространилась эпидемия какой-то болезни: поползли слухи, что источником болезни стал Общий госпиталь и что хорошо бы сжечь его вместе с обитателями. Проверочная комиссия, отправленная в госпиталь, сделала вывод, что там свирепствует «гнилостная горячка», вызванная скверным качеством воздуха. Однако комиссия отрицала, что первопричина болезни в самих заключенных, сделав вывод, что причиной являлась просто плохая погода, а в Общем госпитале дело обострило скверное санитарное состояние и скученность людей. «Начавшие распространяться слухи о некоей заразной болезни, способной перекинуться на столицу, лишены основания», – заключала комиссия в своем докладе.

Тем не менее, речи о ликвидации системы изоляторов еще не идет, более того, один из членов королевской комиссии, созданной в 1776 г., аббат Демонсо, писал в 1789 г. о необходимости создания «стерильной» больницы-клетки и использования ее в качестве орудия нравственного воспитания – «образцово-показательного зрелища неприглядных последствий аморализма». «Сии принудительные богадельни суть приюты столь же полезные, сколь и необходимые, – замечал Демонсо, – Вид сих сумрачных мест и содержащихся в них преступников весьма способствует предостережению чрезмерно беспутной молодежи от подобных проступков, подлежащих справедливому порицанию; таким образом, предусмотрительные отцы и матери семейств должны еще в раннем детстве познакомить чад своих с этими ужасными, отвратительными местами, где преступление заковано в цепи омерзения и стыда, где человек, выродившийся в самой сущности своей, лишается, зачастую навсегда, тех прав, какие он приобрел в обществе».

В то же время, в 1760 – 1770-е гг., во французском обществе появлялись и иные оценки системы изоляции. Так, Оноре Мирабо писал: «Самые гнусные и безмерные преступления свершаются здесь над самою личностью узника; мы слышим об известных пороках, которым часто вполне открыто и даже публично предаются в общей зале тюрьмы, о пороках, каковые в наше благоприличное время мы не смеем даже называть. Говорят, что значительное число узников возвращаются, совершенно подобными женщинам по своим нравам, растлеваемы и растлевают других, что они возвращаются из сего непотребного святилища погрязшими в скверне своей и помешательстве, утратив всякий стыд и готовые совершать преступления любого рода».

Герцог Франсуа де Ларошфуко-Лианкур замечал после своего посещения Сальпетриера: «Когда посетили мы исправительную палату, каковая есть помещение, отведенное в доме для высшего наказания, здесь содержалось 47 девиц, в большинстве чрезвычайно юных и не то чтобы по-настоящему виноватых, а скорее совершивших опрометчивые поступки. И повсюду нам встречалось то же смешение возрастов, то же возмутительное соседство юных легкомысленных девиц с женщинами, закосневшими в пороке, которые не могут научить их ничему, кроме искусства самого разнузданного разврата и испорченности».

Тем самым, изоляция постепенно изживала самое себя и доказывала свою полную несостоятельность. К сходным выводам приходят и в Англии. Здесь по проекту Купера 1765 г. появился ряд заведений-изоляторов в сельской местности, где под наблюдением дворянства и духовенства содержались нищие. Заведения включали в себя лечебницы для больных бедняков, мастерские для здоровых и исправительные дома для тех, кто будет уклоняться от работы.

Однако уже в начале 1780-х гг. большинство новосозданных заведений было упразднено, а меньшая часть превращена в госпитали для стариков и больных. В 1782 г. Актом парламента «О наилучшем обеспечении и занятости бедняков» муниципальные власти были лишены своих полномочий в вопросах, касавшихся призрения нищих. Отныне во всех приходах назначались «надзиратели» за бедняками, управлявшие работными домами, а также инспектора по контролю и организации дела в workhouses. Кроме того, наряду с последними создавались так называемые poorhouses, дома для бедняков, которые предназначались для тех, «кто сделался неимущим по возрасту, по болезни либо увечью и неспособен собственным трудом обеспечить свое существование».

Направление нищих и в работные дома, и в дома для бедняков давал инспектор, но «здоровые» нищие туда не помещались: им следовало как можно быстрее предоставить работу, отвечавшую их силам и способностям. Инспектор также был обязан впоследствии проверить, что работа их должным образом оплачивается.

II. Вторая половина 1780-х гг.: попытки некоторого ограничения практики изоляции.

Во второй половине 1780-х гг. французские власти попытались искусственно ограничить самую практику изоляции. Так, министерство внутренних дел разослало запрос управляющим заведений Общего госпиталя с просьбой сообщить, какого рода заключенные содержатся в различных изоляторах и каковы мотивы их заключения. По распоряжению министерства часть заключенных подлежала освобождению после одно-двухгодичного заключения, а именно «те, кто, не совершив ничего такого, что могло бы повлечь суровые меры, к коим были они приговорены законом, предавались чрезмерному вольнодумству, разврату и мотовству».

Не подлежали освобождению «узники, помешанные в уме, чье тупоумие не позволяет им правильно вести себя в обществе либо же чье буйство представляет опасность для окружающих. В отношении оных должно лишь убедиться, по-прежнему ли пребывают они в том же состоянии, и если признано будет, что свобода их пагубна для общества или что она – благодеяние, бесполезное для них самих, то, как ни прискорбно, их следует содержать в заключении и далее». Таким образом, практика изоляции была ограничена в отношении всего, что касалось прегрешений против морали, семейных конфликтов, вольнодумства в его «легких» формах, но изоляция сохранилась для безумных и нищих.

В 1785 г. появляется «Инструкция касательно способа управлять поведением помешанных и пользовать их». Фигура безумца оказывается в фокусе как благотворительности, так и практики изоляции.

Конечно, безумцам, как и всем, кто не способен сам обеспечивать свои нужды, необходима благотворительность, в которой проявляется естественное человеческое сострадание: «Долг общества – оказывать безусловную поддержку и обеспечивать самый тщательный уход тем, кто наиболее слаб и наиболее несчастен; именно поэтому дети и умалишенные всегда окружены были общественной заботой».

Однако сочувствие, которое любой человек естественно испытывает к детям, есть влечение позитивное; что же касается безумцев, то жалость к ним сразу же уравновешивается и даже перекрывается ужасом, который нельзя не испытывать перед лицом их чуждого всему человеческому существования, перед их приступами неистовства и буйства: «Все мы принуждены избегать их, дабы избавить себя от душераздирающего зрелища тех омерзительных примет забвения ими собственного разума, какие запечатлены на лице их и теле; к тому же боязнь их неистовства удаляет от них всех, кто не обязан оказывать им поддержку».

Таким образом, следовало найти некий «средний путь» между долгом благотворительности и теми законными опасениями, что вызваны реальным страхом перед безумцами. Не случайно поэтому английский поэт и критик Сэмюэль Джонсон (1709 – 1784) замечал: «Если бы в эту комнату ворвался сумасшедший с палкой, мы бы с вами, разумеется, пожалели бы его, однако первым нашим побуждением было бы позаботиться не о нем, а о себе; сначала мы бы повалили его на пол, а уж потом пожалели». Естественной становится благотворительность «на расстоянии», в пространстве, которое было полтора века назад было предусмотрено для изоляции. Возникает и новое назначение изоляции – стать линией компромисса между чувством и долгом, между состраданием и ужасом.

Изоляция стала играть две важнейшие функции: с одной стороны, функцию врачебного ухода и лечения слабоумных, за которыми неспособны присматривать неимущие семьи; с другой – функцию «исключения из общества». В то же самое время, изоляция уже не выступает полным и абсолютным уничтожением свободы. Конечно же, ее первейшая цель – пресечь любые контакты безумца с миром разума, и в этом смысле она остается заточением; но она должна иметь выход «вовнутрь», в то пустое пространство, где безумие могло бы обрести свободу самовыражения. Таким образом, выясняется основная задача заточения – дать сумасшедшему шанс успокоиться, не пытаясь его к чему-то принуждать. Постоянное подавление вызывало в безумцах ответные реакции: насилие, ярость, буйство, отчаяние, позволявшие отождествлять сумасшедших с дикими зверями. Теперь же верх берет иная ориентация – «сблизить» образ безумца с домашним животным или с малым, неразумным ребенком.

В конце XVIII в. появилась лечебница в Сен-Люке близ Парижа – прообраз психиатрической больницы. В 1793 г. главный врач приюта и больницы для престарелых, инвалидов и душевнобольных Филипп Пинель (1745 – 1796) получил разрешение Конвента на проведение реформы в содержании умалишенных, в результате которой были отменены методы насилия (цепи, наручники, голод, избиения), введены больничный режим, врачебные обходы, лечебные процедуры, трудотерапия. Наконец, больной получил полную свободу внутри изолятора. Современники замечали, что «безумец предоставлен сам себе, выходит, если хочет, из своей одиночной палаты, бродит по галерее либо отправляется на посыпанную песком прогулочную площадку. Снедаемый возбуждением, он нуждается в постоянном переходе из замкнутого пространства в открытое, дабы иметь возможность в любую минуту повиноваться целиком овладевшему им побуждению».

Существует легенда, объясняющая, как Ф. Пинель пришел к мысли о необходимости предоставления безумцам свободы внутри клиники. Якобы в 1793 г. один из наиболее одиозных лидеров французской революции Жорж Кутон, страдавший параличом обеих ног и прозванный за свою необузданную жестокость «якобинским страшилищем», инспектировал больницу Пинеля, чтобы найти среди безумных «подозрительных врагов народа». Оскорбления и непристойности прикованных цепями людей вскоре Кутону надоели, тогда Пинель попросил разрешения их освободить. Кутон ответил: «Гражданин, ты что же, и сам дурак, что хочешь выпустить на свободу этот скот? Делай с ними, что хочешь, но боюсь, ты сам станешь жертвой своего заблуждения». В тот же день Ф.Пинель распорядился снять цепи с сорока безумных и отобрал плетки у надзирателей.

Аналогичные тенденции в изменении отношения к безумцам наблюдались в то время не только во Франции, но и в соседней Англии. Так, еще в 1714 г. британский парламент принял «Акт о более эффективном наказании мошенников, проходимцев, злостных нищих и бродяг», согласно которому впервые от названных выше категорий отделялись «бедные безумные», освобождаемые от наказания в виде порки. Парламентским актом 1736 г. были отменены все законы «против заклинаний, колдовства и черной магии», служившие ранее основанием для преследования безумцев как «одержимых бесами». С 1744 г. от местных общин стали требовать не только изоляции «бедных безумных» в сумасшедших домах, но и принятия мер для их лечения. Наконец, в 1774 г. был принят «Акт о правилах содержания домов для умалишенных», вводивший полицейский надзор за условиями содержания безумцев в сумасшедших домах (правда, только в частных).

Инициатором реформ стал врач Уильям Бэтти (1704 – 1776), который в 1751 г. стал управляющим Госпиталя св. Луки, открытого в Лондоне для состоятельных пациентов. Именно Бэтти впервые привлек студентов-медиков к клиническим занятиям в сумасшедшем доме, сделав, тем самым, шаг к признанию безумия особой болезнью. В своем «Трактате о безумии» (1758) У. Бэтти выдвинул идею «нравственного руководства» в отношении психически больных людей. Правила этого «руководства» включали в себя полный разрыв со сферой социальных отношений, устранение любых раздражающих пациента предметов, разрушение навязчивых фантазий, внедрение общественно полезных занятий, занимающих промежуточное положение между удовольствием и неудовольствием. Насилие в отношении безумных людей допускалось (например, лекарств, вызывающих боль), но только с целью «склонить пациентов к сдержанному и трудолюбивому образу жизни». В трактате У.Бэтти сделал чрезвычайно важный для того времени, обозначивший поворот в оценке безумия: «Нельзя отказываться от этих несчастных людей и, тем более, заключать их в эти ужасные тюрьмы как преступников и нарушителей общественного спокойствия». Любопытно то, что одним из наиболее яростных оппонентов и критиков Бэтти стал главный врач Вифлеема Джон Монроу. В 1763 г. У. Бэтти представил программу защиты «бедных безумных», смысл которой состоял в том, что безумцы должны быть изолированы от общества для их собственной безопасности, «потому что это самые несчастные из людей». В соответствии с новыми принципами содержания безумцев в 1766 г. в Манчестере открылся образцовый «изолятор, диспансер и приют для безумных», отменивший применение механического стеснения (кандалы и цепи). Примеру Манчестера в дальнейшем последовали сумасшедшие дома в Ньюкасле-на-Тайне (1767), в Йорке (1777) и Ливерпуле (1790).

Наконец, в середине 1790-х гг. в Англии были созданы заведения нового типа: в 1794 г. по инициативе Т. Арнолда в Лейстере открылся «приют для безумных», а в 1796 г. усилиями торговца-негоцианта Уильяма Тьюка в Йорке больница для умалишенных. Данные приюты противопоставили себя многочисленным заведениям для безумных, существовавшим в то время: они стали открытыми для инспекторского контроля, а на первый план вышло педагогическое воздействие и медикаментозное лечение больных. В Германии первым таким приютом принято считать «гражданский госпиталь» в Кельне, открытый в 1803 г.

Итогом таких изменений стало возникновение на рубеже XVIII – XIX вв. психиатрических клиник, а лечением безумных наконец-то занялись врачи. Однако не стоит представлять процесс изменения отношения к безумию стремительным. Еще в первой половине XIX в. сохраняются прежние установки в оценке безумных людей как диких зверей.

Такая ситуация стала предметом широкого парламентского расследования в Англии в 1815 – 1816 гг. по поводу содержания умалишенных в Вифлееме. Выводы парламентской комиссии были следующие: во-первых, выдвигалось требование более широкого развития научной и практической деятельности врачей; во-вторых, акцентировалось внимание на приоритете защиты безумных от насилия и принуждения в лечебницах; в-третьих, критерием эффективности лечения в клиниках признавалось скорейшее возвращение пациента к трудовой деятельности. Таким образом, с одной стороны, впервые шла речь о защите личных прав безумного человека от незаконных посягательств, а с другой стороны, на первый план выдвигались общественные функции психиатрических клиник, а именно: свести к минимуму потери рабочей силы и денежные затраты общества посредством наделения безумных определенными трудовыми обязанностями. Однако лишь в 1828 г. был принят закон, расширивший возможности контроля за сумасшедшими домами.

Во Франции в 1818 г. по заданию министерства внутренних дел была проведена ревизия сумасшедших домов в 13 городах комиссией во главе с врачом-психиатром Ж. Эскиролем (1772 – 1840). Выводы комиссии были неутешительными; по мнению самого Эскироля, освобождение безумных совершилось лишь на бумаге, и ничего, кроме статуса «диких зверей», «Декларация прав человека и гражданина» им не дала. В 1819 г. вышел особый министерский циркуляр, впервые определивший меры для защиты безумных, а не защиты от них: полуподвальные камеры были запрещены, помещения должны были иметь дощатый пол и окна, пищу следовало подавать три раза в день, цепи заменялись смирительными рубашками, запрещались плети и предусматривался ежедневный осмотр врача. Однако только в 1838 г. во Франции был принят первый в Европе закон, охраняющий права психически больных людей.

Система же «открытых дверей», пропагандируемая Ф. Пинелем и его последователями (Ж. Эскиролем, Дж. Конолли, В. Гризингером и др.), повсеместно вводится лишь в 1870 – 1880-е гг. Еще в первой половине XIX в. в медицине сохранялись прежние оценки безумия. Так, в Германии вплоть до конца 1830-х гг. господствовала школа «психиков», полагавших, что психическая болезнь возникает от злой воли, греховности человека, действия злого начала. Лишь в середине XIX в. в практику вошла дифференциация безумных людей по роду заболевания: в 1847 г. в Лондоне при поддержке частных филантропов и Дж. Конолли открылся первый дом призрения, предназначенный для больных идиотией.

III. 1789 – 1793 гг.: полная реорганизация системы изоляции во Франции.

В «Декларации прав человека и гражданина», принятой Учредительным собранием, было зафиксировано: «Никто не может быть подвергнут аресту либо задержанию иначе, чем в случаях, предусмотренных законом, и в формах, им установленных. Законом должны допускаться лишь наказания, явно и строго необходимые, и никто не может быть наказан иначе, чем по закону, принятому и обнародованному до совершения преступления и примененному в установленном порядке».

Тем самым, следуя духу Декларации, сама эпоха изоляции подошла к концу: сохранялось только тюремное заключение, в котором на тот момент содержались осужденные преступники либо безумцы. Для осмотра парижских изоляторов Комитет по нищенству Учредительного собрания назначил специальную комиссию из пяти человек, возглавил которую герцог де Ларошфуко-Лианкур. В декабре 1789 г. последний представил свой отчет, в котором высказал убеждение, что присутствие безумцев приносит в смирительные дома дух упадка и грозит низвести обитателей изоляторов до положения, недостойного человека. Смешение же преступников и сумасшедших – свидетельство «величайшего легкомыслия» властей и суда.

Герцог де Ларошфуко-Лианкур писал: «Подобная беспечность не имеет ничего общего с просвещенным и заботливым состраданием к несчастью, несущим ему все возможное облегчение. Возможно ли, желая помочь нищете и горю, мириться с картиною упадка человечности?» Именно поэтому, по убеждению Лианкура, для безумцев следует предусмотреть институт отдельной, только для них предназначенной, изоляции; в то же время такая изоляция еще не соотнесена со сферой медицины, а относится к сфере благотворительности. «Однако же из всех несчастий, удручающих человечность, состояние безумия принадлежит к тем, что по праву заслуживает наибольшего сострадания и снисхождения; именно это состояние по праву должно быть окружено наибольшей заботой; когда нет надежды на излечение сих несчастных, остается еще множество способов лаской и хорошим обхождением доставить им хотя бы сносное существование». Статус безумия в данном отчете предстает двойственным: с одной стороны, необходимо оградить население изоляторов от опасностей, сопряженных с его присутствием, а с другой – сделать его объектом благодеяний и особой благотворительности.

Что же касается остальных, тех, кто до сих пор содержится в изоляторах, то Ларошфуко-Лианкур подчеркивал в своем отчете, что подавляющее большинство лиц, находящихся в «госпиталях», могли бы получать уход на дому. «Из 11 тысяч бедняков подобное вспомоществование могло бы быть оказано приблизительно восьми тысячам человек, иначе говоря, детям и лицам обоего пола, каковые не являются ни арестантами, ни помешанными, ни бессемейными».

Результаты работы комитета по нищенству нашли яркое отражение в конституции 1793 г., одна из статей которой заявила, что «призрение всех бедных, независимо от их возраста и жизненных обстоятельств, входит в число самых священных обязанностей нации» и что затраты на борьбу с нищенством будут обеспечиваться из государственной казны. Общество же «обязано обеспечивать пропитание неимущих граждан, предоставляя им работу, либо средства к существованию – в случае, если они не способны работать». Наконец, в июне 1793 г. была учреждена «Книга национальной благотворительности», которая ввела квоты нуждающихся для каждого департамента и разделила их на 3 категории: пожилые или немощные земледельцы, пожилые или немощные ремесленники и неимущие матери и вдовы, имеющие на попечении малолетних детей.

И все же изживание практики изоляции в отношении здоровых бедняков не происходило беспрепятственно. Так, Национальному собранию предлагались проекты создания «идеальных» исправительных домов: проекты Бриссо и Мюскине. В них рисовались картины исправительных домов, функционирующих безо всяких препятствий и недоразумений, где весь механизм исправительных работ мог бы работать в «чистом виде». В проектах выстраивалась целая пирамида всевозможных работ и взысканий. Кроме того, эти идеальные крепости никак не должны были соприкасаться с реальным миром: они должны быть целиком замкнуты на себя, жить только за счет внутренних ресурсов.

Так, например, Бриссо нарисовал проект совершенного исправительного дома, геометрически правильный и согласующийся и с нормами архитектуры, и с нормами морали. Две стороны здания, которое должно быть квадратным, будут отведены для «зла» в его «смягченных» формах: по одну сторону – женщины и дети, по другую – должники; им будут предоставлены «приемлемые постели и пища». Их комнаты будут солнечными, обращенными к теплу и свету. С холодной же, подветренной стороны поместят «людей, виновных в смертоубийстве» и бродяг, а вместе с ними – буйнопомешанных и всех умалишенных, «нарушающих общественный порядок и покой».

Первые два разряда заключенных (должники и женщины с детьми) будут заняты на каких-либо легких общественно полезных работах; для двух других – нужно отвести те необходимые труды, которые вредят здоровью. Бриссо писал: «Работы следует назначать в зависимости от крепости либо хрупкости сложения, природы совершенного преступления и т. д. Так, бродяги, вольнодумцы, убийцы будут использованы для тесания камней, полировки мрамора, растирания красок и для тех химических манипуляций, при которых жизнь честных граждан обыкновенно подвергается опасности». В таком случае труд вдвойне «действен»: рождается необходимый для общества продукт и уничтожается неугодный обществу человек.

Получалась картина «идеального ада»: узник изолятора будет исключен из общества до самой своей смерти, но каждый его шаг к смерти будет целиком и полностью обращен на благо изгнавшего его общества.

Во многом сходен с проектом Бриссо и проект Мюскине. Согласно последнему, необходимо было выстроить четырехэтажное прямоугольное здание: внизу должны находиться чесальные и ткацкие мастерские, а на вершине платформа, «каковая служит для навивания основы ткани, прежде чем пускать штуки ее в дальнейшую обработку».

Обитатели изолятора будут разбиты на звенья по 12 человек, каждое под началом бригадира. За работой звеньев должны следить надзиратели, а заведение возглавлялось директором. Планировалась и своеобразная «иерархия» заслуг, вершиной которой являлось освобождение: каждую неделю самый усердный работник «будет получать от г-на начальника награду в 1 шестиливровый экю, а тот, кто получит награду трижды, заработает свободу». Так достигалось, по мнению автора проекта, полнейшее равновесие: для администрации работа узника имеет товарную цену, а для самого узника – цену покупки свободы; иными словами, получается «двойная» прибыль.

Помимо труда, существовал и мир морали: ее символом должна была служить часовня. Мужчины и женщины, по проекту, каждое воскресенье должны будут ходить к мессе и внимательно выслушивать проповедь, «неизменной целью коей будет зарождение в них глубокого раскаяния при воспоминании о прежней своей жизни и осознания того, сколь несчастным делают человека вольнодумство и праздность». Если узник уже заработал награду и свобода близка, но при этом он нарушает ход мессы или «выказывает нравственную распущенность», то обретенные им преимущества тут же утрачиваются. Так, трудовое воспитание пересечется с нравственным, что представлялось Мюскине вдвойне важным.

Справедливости ради следует указать, что указанные проекты создания «идеального ада» французскими законодателями были отвергнуты.

В марте 1790 г во Франции был принят целый ряд декретов, в которых Декларация прав нашла свое практическое применение. По ним в течение полутора месяцев должны были быть освобождены все лица, содержавшиеся в заключении в крепостях, в смирительных и арестантских домах, если в их отношении не был вынесен судебный приговор; либо если они не были помещены туда по причине безумия. Таким образом, в изоляции должны оставаться преступники и сумасшедшие.

Однако в отношении последних предусматривалось некоторое послабление: в течение трех месяцев их должен осмотреть врач, который даст заключение о подлинном состоянии больного; после чего они будут либо отпущены на свободу, либо помещены в специальные госпитали.

Здесь власти столкнулись с проблемами чисто материального свойства – отсутствовали госпитали, специально отведенные для безумцев. Отпущенные же на свободу становятся «пугалом» для обывателей. В августе 1790 г. муниципальным властям было поручено пресекать возможные бесконтрольные действия буйных сумасшедших. В июле 1791 г. ответственность за надзор за умалишенными возлагалась на их семьи: «Родственники помешанных должны следить за ними, не позволять им бродить без присмотра и блюсти их, чтобы не учинили они никакого беспорядка. Городские власти должны разрешать те недоразумения, какие могут возникнуть в силу небрежного исполнения сего долга частными лицами».

Наконец, к концу 1792 г. выход был найден: в Париже умалишенных мужчин поместили в Бисетре, а женщин – в Сальпетриере. Сложнее дело обстояло в провинции. Так, например, в городе Бельво сумасшедших содержали в Анжерской крепости, о чем ярко свидетельствовали современники: «Каждый день доносящиеся из тюрьмы вопли уведомляли жителей квартала о том, что заключенные дерутся и истребляют друг друга».

Таким образом, к концу XVIII в. система изоляции во Франции приблизилась к своему логическому завершению: изолятор как таковой стал местом содержания безумных людей, приобретя в соответствии со своим предназначением и совершенно новые функции.