Земное и небесное

Каковы же исторические предпо­сылки вопроса? К исходу XX века русский дух проявил себя в двух крайних (в идеологическом смыс­ле) формах своей государственности: в форме православной монар­хии и в форме атеистического социализма. Если отвлечься от кон­кретных исторических частностей, то суть этой идеологической по­лярности выражается в противостоянии идеализма и материализма: в одном случае полюсом миропонимания являлся христианский ре­лигиозный идеализм, в другом - атеистический научный материа­лизм. Сейчас, в отличие от начала XX века, мы уже понимаем, что религия и наука сами по себе не исключают друг друга как способы миропонимания, но скорее дополняют, а идеальное и материальное не есть абсолютное противоречие, но скорее диалектическая пара образующая целое. От века Бог утвердил эту пару, сотворив "в на­чале небо и землю"... - и связав ею всякое гармоническое развитие. Поэтому в русской истории XX века, в кардинальной динамике & идеологических акцентов, можно увидеть не просто бессмысленную, затянувшуюся на десятилетия, национальную катастрофу» * некий вполне закономерный диалектический процесс, Русскую государственность к какой-то новой исторической те. А тот факт, что обе формы государственности оказались в историческом плане внутренне неустойчивыми, говорит не только ограниченности их идеологических оснований, но и о том, что они не всегда отвечали духу русского народа, ищущего в своем миросозерцании максимальной полноты и гармонии - единства небесного и земного. Религиозной душой русский человек всегда искал "царствия небесного", а своим страждущим сердцем - хотел воплотить эти небесные идеалы в исторической земной жизни. "...Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли" - так формулировал он свои сокро­венные мировоззренческие ожидания.

Нет сомнения, что это искреннее стремление "жить по правде" в русском народе не угасло. Корни его находятся не на поверхност­ном плане исторической эмпирии, а на глубоком метафизическом уровне народной души, изначала (с момента крещения Руси) посвя­тившей себя служению высшим христианским идеалам. Драматизм, напряжение и внутренняя противоречивость русской истории во многом объясняется мучительным несоответствием между этими идеалами и эмпирической реальностью, - диссонансом между зем­ным и небесным. В рамках этого диссонанса и проходила русская история, и в его разрешении - тайна ее предназначения. Воплотить христианские идеалы соборности, любви и братства в реальном ис­торическом бытии - такова основная сверхзадача Русской идеи, из нее черпает русский человек волю к своим историческим сверше­ниям.

Коммунистическую эпоху отечественной истории часто опреде­ляют (особенно в некоторых православных и "демократических" кругах) как некое "бесовское" наваждение, в которое безрассудно впал русский народ, предавший свои христианские идеалы в обмен на мирские соблазны диавола: хлеб, власть и гордое богоборчество. Конечно, не обошлось и без этого... Но возможен и несколько иной взгляд на столь крутой, казалось бы, поворот русской истории. В контексте Русской идеи коммунистическая эпоха может быть поня­та не просто как шаг в сторону (или тем более в "бездну") от своего. Богом данного исторического направления, а как продолжение его на качественно новом историческом и мировоззренческом уровне. Этот мировоззренческий переход (от идеализма к материализму) и воспринимается как кардинальный переворот самой российской ис­тории; но в сущности он не затрагивает ее глубинной составляю-4ей, направленной к эсхатологическому совершенству - "новому небу и новой земле".

Мировоззренческая динамика определила и динамику полити­ческую: совершенная, отточенная за века, но застывшая в своих формах православно-монархическая государственность, восприни­малась живым самосознанием нации как тормозящий ее дальней-•Яве историческое развитие фактор. В рамках этой государственно-¹¹¹ уже не умещался тот новый уровень миссионерской задачи, которую русский дух начал ощущать в глубинах своего самосознания, не выдерживает завершенности, созревший плод - падает.

Именно историческая завершенность и усталость православной го­сударственности обнажила ее неспособность (и нежелание) к каче­ственному внутреннему преображению.

Мы склонны идеализировать прошлое - и в этом есть своя "идеологическая" правда, но реальная история принципиально на­полнена несовершенством и поэтому должна быть преодолена. Внутренняя разочарованность и глубокая метафизическая неудов­летворенность устоявшейся государственностью разрешилась для России в катастрофической форме - в форме революции. Беском­промиссная русская душа, "разрушив все до основания", отправи­лась в поисках своего идеала ("града Китежа") в противоположную сторону - к миражу атеистического социализма. И если говорить о русской душе, о ее соборном образе, то это, конечно же, не было для нее "шагом в сторону" - а было очередным актом ее самопозна­ния, своего рода подвигом, продолжением своей богоносной исто­рической миссии, полная и конечная реализация которой лежит где-то на горизонтах истории. Конечно, это звучит парадоксально. Но парадоксальность истории выглядит таковой лишь для ближайших поколений. Последующая историческая перспектива всегда откры­вает (и оправдывает) некую внутреннюю логику любых самых па­радоксальных" исторических поворотов. Возможно, и для нас при­ходит время подобного понимания...

Крушение России начала XX века (как, впрочем и конца...) было крушением ее государственной идеологии. Не экономические, со­циальные или внешние геополитические причины лежали в основа­нии этого кризиса, - но внутренняя идеологическая болезнь теряю­щего свою монолитность народного самосознания. Истоки этой бо­лезни были заложены еще в ХУП-ХУШ веках во времена церковно­го "раскола" и реформ Петра I. - но к концу XIX века они достигли своего завершения. Значительная часть русского общества, и в пер­вую очередь интеллигенция, потеряла чувство опоры в традицион­ных христианских ценностях, расшатанных европейским "просве­щением" и девальвированных повсеместным обмирщением Церкви, и взыскала ценностей новых - новой формулировки своих христи­анских ожиданий. Так появился феномен русского коммунизма, атеистический по форме, но религиозный по своему существу.

Действительно, по мере увеличения исторической дистанции, становится все более очевидным, что коммунистическая мечта, при всем ее "интернационализме", во многих своих проявлениях есть национальное российское явление. По своим истокам эта идея не являлась для русского сознания чем-то совершенно внешним, ис­кусственным, привнесенным извне, а рождалась и развивалась как внутреннее явление общественного национального самосознания. С самого начала XIX века проблема справедливого социального уст­ройства являлась для российского общества определяющей. Вся

русская культура от Пушкина до Толстого была социально-ориентированной и нравственно озабоченной несовершенством со­циального бытия, в первую очередь - народного бытия, бесправное положение которого было постоянным укором национальной совести. Часто сводят начала коммунизма к марксизму, но в русской истории очевидна вполне самостоятельная глубоко самобытная линия поиска идеального социально-экономического устройст­ва общества, основанная на глубоких духовно-нравственных началах, которая во многом даже опередила европейский мар­ксизм (так известно, что Маркс специально изучал русский язык, чтобы в оригинале читать Н.Чернышевского...). Эта инерция соци­ально-ориентированного общественного самосознания, заданная Герценом, Добролюбовым, Белинским и Чернышевским во многом предопределила динамику как культурной (Некрасов, Достоевский, Толстой), так и политической (Плеханов, Нечаев, Ленин) жизни российского общества. Качественный социальный и идеологиче­ский переворот был неизбежен, марксизм стал лишь точкой опоры, вокруг которой этот переворот осуществился.

Принятие же именно марксизма в качестве властителя дум, во многом определялось органическим отторжением русским духов­ным строем начал капитализма, против которых и выступал в пер­вую очередь марксизм, и которые начали активно проявляться в России к концу XIX - началу XX века. И это есть принципиальный момент для самоопределения русского самосознания XX века. Суть его состоит в том, что ни народ, стоявший на традиционных духов­но-нравственных христианских позициях, ни интеллигенция - вос­питанная на идеалах народничества, не могли принять буржуаз­ность в качестве новой государственной идеологии (в отличие от большинства европейских стран, где эта идеология, приветствуемая протестантской этикой, уверенно победила); но наоборот, идеи марксизма, социализма и коммунизма, понимаемые в первую оче­редь как идеалы социальной справедливости и будущего общечело­веческого счастья, оказались для русского самосознания наиболее близкими. Ибо дилемма для России стояла именно так - или капи­тализм, или коммунизм.

Таким образам, революционный конфликт в России изначально во многом был религиозного свойства, как протест народного само­сознания против нарастающего духа буржуазности, воспринимае­мого народом как наступление на его традиционные христианские принципы жизнеустройства и миропонимания. Здесь уместно еще Раз напомнить, что капитализм есть экономическая проекция протестантской (а точнее, иудейской) религиозной этики, и нацио­нальный дух отшатнулся от него в противоположную сторону, - надеясь утвердить свою православную экономическую этику на началах социализма, видя свою задачу в установлении такого государст­венного и общественного устройства, в котором идеи социальной справедливости в максимальной степени соответствовали бы по­стулатам христианства. Не случайно по своим идеологическим принципам первые российские коммуны во многом буквально на­поминали первые христианские общины: общее имущество, общий труд, идеология любви, равенства и братства, вера в "светлое буду­щее" как мировоззренческий оптимизм. Далеко не каждый народ способен на такое историческое подвижничество, на высокую жертвенность ради великой общечеловеческой идеи. "Все же ве­рующие были вместе и имели все общее. И продавали имения и всякую собственность, и разделяли всем смотря по нужде каждого" (Деян.2.44-45).

Очевидная близость социально-экономических идей социализма общественным идеалам христианства, и их не менее очевидная предпочтительность с этой точки зрения "идеалам" капитализма, неоднократно подчеркивалась различными христианскими мысли­телями. Так С. Булгаков в своей работе "Христианство и социализм" пишет: "Капитализм есть организованный эгоизм, который созна­тельно и принципиально отрицает подчиненность хозяйства выс­шим началам нравственности и религии; он есть служение мамоне... Никогда еще в истории не проповедовалось в жизни такое безбож­ное, беспринципное служение золотому тельцу... Одним словом, мы должны, не обинуясь, сказать, что социализм прав в своей критике капитализма, и в этом смысле надо прямо и решительно признать всю правду социализма". Еще более глубокое обличение антихри­стианских начал капитализма, как бесчеловечной власти капитала (или мамоны), мы находим у многих православных святых, в част­ности у пр. Симеона Нового Богослова и св. Иоанна Златоуста. По­следний пишет: "Сребролюбие возмутило всю вселенную; все при­вело в беспорядок; оно удаляет нас от блаженнейшего служению Христу: ибо не можете, - говорит Он, - Богу работати и мамоне (Мф. 6.24.}; ибо мамона требует совершенно противоположного Христу. Христос говорит: подай нуждающемуся, а мамона: отними > нуждающегося; ...Христос говорит: будь человеколюбив и кроток, а мамона напротив: будь жесток и бесчеловечен, считай ни за что слезы бедных...". Могла ли русская душа принять для себя эти принципы в качестве нормы социальных отношений? Наоборот, "в социализме, - пишет С. Булгаков, - рассматриваемом как совокуп­ность мер социальной политики, нет ничего, что бы не соответство­вало христианской морали. Поэтому самая мысль о "христианском социализме" не имеет в себе ничего противоречивого. Принципи­ально "христианский социализм" вполне возможен.