Глава 2 исторический и социальный фон

Материальная культура современной Кореи, уклад жизни корейского города формировались не на пустом месте. Они являются результатом многих веков развития, о котором необходимо дать представление нашим читателям хотя бы беглое представление. Кроме того, хотя настоящая работа и посвящена в первую очередь вопросам материальной культуры, представляется необходимым вкратце рассказать о социальных, экономических и демографических особенностях современного корейского общества.

ИСТОРИЧЕСКИЙ ФОН

КОРЕЙСКАЯ КУЛЬТУРА И ВНЕШНИЕ ВЛИЯНИЯ

Формирование современной корейской культуры стало результатом длительного исторического процесса, который растянулся на много веков. В самом первом и грубом приближении в культуре современной Кореи можно выделить четыре основных слоя, каждый из которых и поныне оказывает заметное влияние на повседневную жизнь корейцев. Речь идет об исконно корейской, китайско-конфуцианской, японской и современной американо-европейской культурных традициях. Поскольку эта книга посвящена современному городскому быту, у нас нет ни возможности, ни необходимости подробно останавливаться на том, какими путями шло историческое развитие корейской бытовой культуры. Тем не менее, имеет смысл дать самое краткое описание тех внешних влияний, которым подвергалась Корея на протяжении своей истории. Это особенно важно потому, что в корейской историографии, равно как и во многих работах западных и российских специалистов, оказавшихся под влиянием корейских публикаций и приводимых в них материалов, явно прослеживается стремление свести к минимуму любые иностранные влияния на корейскую культуру, преуменьшить значение внешних связей и культурных заимствований. Желание это, впрочем, вполне объяснимо: оно характерно для националистически настроенных ученых во всех странах (и в России в том числе).

Проникновение китайской культуры в Корею началось незадолго до нашей эры, в период Древнего Чосона — протокорейского государства, которое в III-II вв. до н.э. поддерживало тесные связи с Китаем. Корея разделила судьбу многих молодых государств, формировавшихся как бы в мощном поле соседней древней культуры. Для Кореи Китай сыграл примерно ту же роль, что и Византия для Киевской Руси или Рим для западноевропейских государств раннего средневековья. Корейская государственность изначально складывалась под сильным китайским влиянием и уже начиная с эпохи Трех государств (I-VII вв.) китайская культура стала восприниматься корейской правящей элитой в качестве образца для подражания. Подобное отношение к ней сохранялось вплоть до конца прошлого века. Иначе говоря, классическая китайская культура была для корейской элиты референтной (то есть образцовой и подлежащей копированию) на протяжении почти двухтысячелетнего периода. Если, вдобавок, учесть то обстоятельство, что низы, как правило, стремятся подражать быту и жизненному укладу верхов, то нет ничего удивительного в том, что китайские традиции пустили в Корее глубокие корни.

Их Китая проникли в Корею религиозные системы, которые на протяжении полутора тысячелетий господствовали в этой стране, да и сейчас имеют немало сторонников — буддизм и конфуцианство. Большое влияние китайцы оказали на корейскую бытовую обрядность, которая основывалась на положениях классических китайских руководств по вопросам ритуала. Церемонии, сопровождавшие основные обряды жизненного цикла (рождение, совершеннолетие, свадьба, шестидесятилетний юбилей, похороны) были в Корее в целом похожи на китайские. Сохранилось это сходство и поныне, хотя в последнее столетие вестернизация и христианизация привели к немалым изменениям в этой области.

ФОТО 55 Другой сферой, в которой китайское влияние было особенно сильным, была архитектура и организация корейского жилища. В особенности это, конечно, относится к домам знати. Однако в этой области судьба китайской традиции в наши дни оказалась совсем иной. Развитие современной архитектуры, в целом, не оставило почти никаких следов от былого китайского влияния, и для современных корейских архитекторов небоскребы Манхэттена являют собой более привлекательный пример, нежели Запретный город в Пекине. Однако, интерьер корейского жилища по-прежнему имеет немало таких черт, которые связаны с былым китайским влиянием.

Важным аспектом китайского культурного проникновения было повсеместное распространение китайского языка, который в своей старописьменной форме (т.н. вэньянь, в Корее именуемый "ханмун" и весьма, как известно, далекий от разговорной китайской речи) стал государственным языком Кореи и вплоть до конца прошлого столетия был даже не основным, а просто единственным языком письменного общения, науки и культуры. Литературные произведения на корейском языке бытовали главным образом среди женщин и простонародья, научные же тексты на нем попросту отсутствовали.

СЛАЙД 40 На протяжении веков в корейский язык шел поток китайских заимствований, которыми обозначались почти все предметы и понятия, связанные с формирующимся государством, с гуманитарными науками и новыми техническими навыками. Пожалуй, мало найдется еще на Земле языков, в котором иностранные слова составляли бы такую же большую долю, как в корейском. В газетном тексте на политические темы доля китайских заимствований может достигать 80%. В то же самое время, многие из этих слов и понятий попали из древнекитайского не только в корейский, но также и в японский, равно как и в современный китайский язык, и в результате образовали единый дальневосточный фонд интернациональной лексики, в определенной степени напоминающий европейский фонд греко-латинских заимствований, но только существенно более богатый. Наличие этой общей лексики во многом облегчало проникновение в Корею культурных реалий соседних стран, в том числе и Японии, которая в свое время также испытала на себе огромное влияние китайской культуры.

И поныне в Корее применяются две основные системы письменности: заимствованная из Китая в начале нашей эры иероглифическая письменность (кор.ханмун {*4}) и изобретенная в середине XV века корейская алфавитная письменность (современное южнокорейское название — хангыль{*5}). Особенности корейского языка, который относится к языкам агглютинативного строя, не позволяют полноценно записывать корейские фразы с помощью одной лишь иероглифики. Одно время корейское письмо тяготело к тому же смешанному типу, который получил распространение и в Японии: корни слов китайского происхождения записывались иероглификой, а суффиксы и слова собственно корейского происхождения писались национальной письменностью. Однако после освобождения страны началось постепенное вытеснение иероглифики и укрепление позиций корейского алфавита. С особой скоростью процесс этот пошел в 60-70-е годы, когда индустриализация привела в город массы крестьян, которые в прошлом не имели возможности изучить иероглифику, но довольно быстро смогли научиться читать и писать на хангыле. Большую роль сыграла и шумная кампания сторонников корейской национальной письменности, объединенных в так называемое Общество хангыля (кор. Хангыль хакхве {*6}).

В результате этой активной и, порою, крикливой пропаганды удалось добиться изъятия иероглифики из программ начальной школы, хотя в средней и полной средней школе она изучается по-прежнему (иероглифический минимум составлял в 1994 г. 1800 знаков [401, с.769]). Произошел также и переход на алфавитную письменность большинства публикаций, предназначенных для "простого народа". В то же время значительная часть специальной литературы и почти все официальные материалы, адресованные представителям экономической, политической и, отчасти, культурной элиты пишутся по-прежнему смешанным письмом с очень широким использованием иероглифики, да и во многих начальных школах многие учителя продолжают преподавать иероглифы, делая это как бы полулегально. Вызвано все это отнюдь не только консервативностью и упрямством сторонников старинной письменности.

Дело в том, что, вопреки националистической пропаганде, внедрение алфавита отнюдь не является безусловным благом, на что указывают и продолжающие свое сопротивление сторонники широкого использования иероглифики. В своих статьях и выступлениях (см., напр. [161; 433; 401]) они подчеркивают, что иероглифика, во-первых, является системой письменности, общей для всех стран Дальнего Востока — Китая, Японии, Кореи, Тайваня, Сингапура, Гонконга и, исторически, Вьетнама. В условиях, когда укрепление экономических связей между этими странами является одной из важнейших задач их внешней политики, отказ Кореи от иероглифики во многом подрывает подобные связи и затрудняет взаимопонимание между корейцами и их соседями. Второй аргумент, высказываемый в пользу сохранения иероглифики, заключается в том, что иероглифика делает "прозрачной" этимологию слов, позволяет легко понимать их происхождение и, при необходимости, просто создавать новые слова и выражения из китайских корней (по сравнению с новообразованиями из корейских корней или заимствованиями из западных языков подобные неологизмы отличаются краткостью и удобством в использовании). В-третьих, иероглифика, которая на протяжении двух тысяч лет была основной системой письма в стране, является носительницей национальных традиций, и отказ от её использования будет означать не укрепление национальных начал, как пытаются утверждать деятели из Хангыль хакхве, а наоборот, их заметное ослабление. Наконец, в-четвертых, сторонники сохранения иероглифики, к которым, как, наверное, читатель почувствовал, относит себя и автор, указывает на то малоизученное, но бесспорное воздействие, которое иероглифическая письменность оказывает на сам стиль мышления. Возможно, профессор Гавайского университета Чо Ли Чже и несколько перегнул палку, когда назвал хангыль "письменностью для лентяев" [161, с.115], однако, это высказывание нельзя назвать совершенно безосновательным: изучение иероглифики, безусловно, стимулирует память и способствует развитию определенных механизмов, не свойственных мышлению людей, воспитанных на алфавитной письменности.

Наряду с Китаем, немалое влияние на Корею оказала и Япония, однако проникновение японских традиций и привычек в Корею началось очень поздно. Влияние Японии на материальную культуру Кореи до конца XIX века было исчезающе малым. Скорее наоборот: как часто и с гордостью вспоминают корейцы, на протяжении долгого времени основные достижения конфуцианской цивилизации попадали в Японию через Корею и при помощи корейских наставников. Однако история распорядилась так, что в новое время именно Япония стала той страной, через которую в Корею начала проникать современная (т.е. европейская по происхождению) цивилизация. После 1876 г., когда корейское правительство под японским нажимом открыло ряд портов для иностранной торговли и вышло, таким образом, из более чем двухвековой самоизоляции, усиливающаяся экспансия Японии в Корее привела к тому, что те или иные явления японской культуры стали насаждаться в стране насильственно. После аннексии Кореи в 1910 г. японизация, часто проводящаяся в самых жестких формах, стала основой всей культурной политики колониальной администрации. Политика эта была направлена на конечную ассимиляцию корейцев. Кроме того, в этот период в Корею из Японии продолжали проникать не только явления собственно японской материальной культуры, но и более или менее японизированные западные обычаи и привычки.

Не следует забывать, что Корея в период, непосредственно предшествующий её захвату Японией, представляла из себя типичное традиционное общество, сословное и земледельческое. Современное индустриальное общество в Корее сложилось в условиях японского колониального господства и, в целом, по японским образцам. При японцах были построены первые современные дома и железные дороги, появился телефон и телеграф, начали выходить первые газеты современного типа, открыли свои двери первые университеты и первые универмаги. Поэтому нет ничего удивительного в том, что эти и многие другие учреждения и общественные институты в современной Корее и поныне во многом функционируют по японскому образцу, причем сами корейцы зачастую могут совершенно не отдавать себе отчета в этом обстоятельстве.

Разумеется, внедрение японской культуры не всегда носило насильственный характер. В период японского господства представители корейской элиты, как это часто бывает в колониальных обществах, сплошь и рядом подражали бытовым привычкам и поведению колонизаторов. Корейская верхушка, в свою очередь, служила образцом, на который в своем поведении ориентировались представители средних слоев и, отчасти, низов. Значительную роль сыграла и культурная общность обеих стран, принадлежащих к конфуцианской цивилизации, и относительное сходство путей их исторического развития в новое и новейшее время.

Европейская культура начала проникать в Корею в конце XIX века, хотя отдельные её элементы стали известны там еще двумя столетиями ранее. Особую роль в распространении в Корее западной культуры и западных бытовых привычек сыграли многочисленные миссионеры, которые не только способствовали укреплению корейского христианства, но и заложили основы современного корейского образования. Тем не менее, вплоть до 1945 г. европейское влияние распространялось в Корее по большей части не непосредственно, а через Японию, которая сама в период после революции Мэйдзи подверглась существенной европеизации. Именно через посредство Японии корейцы познакомились с западными костюмами и кулинарией, освоили многие технические новшества (от телефона до самолета, от поезда до радио), узнали об искусстве и литературе стран Европы и Америки.

Лишь после 1945 г. прямое западное влияние в Корее начало существенно возрастать. Связано это было, в первую очередь, с высадкой в сентябре 1945 г. в Южной Корее американских войск, крупные контингенты которых находились на территории Кореи на протяжении всего последующего полувека. Правительство, пришедшее тогда к власти, также состояло из людей, тесно связанных с США. Неудивительно, что в результате западная культура в её американском варианте заняла то место, которое ранее принадлежало китайской и, позднее (хотя и с очень существенными оговорками) японской культуре — т.е. стала референтной для корейской элиты. В целом, американская культура сохраняет этот статус и поныне: ни антиамериканизм левой корейской студенческой молодежи, ни национализм очень многих представителей корейской интеллигенции (да и не только интеллигенции) не могут всерьез поколебать её позиций.

Для подавляющего большинства корейцев слова "современное" и "западное" являются синонимами, а под "западным" в большинстве случаев имеется в виду именно "американское". Корейцы зачастую не отдают себе отчета в том, что многие обычаи и привычки, которые, по их мнению, характерны для всего Запада, на деле представляют из себя специфически американское явление. Период после 1945 г. стал временем стремительной американизации всех сторон жизни Кореи. Особо заметное влияние американская материальная культура оказала на современную корейскую архитектуру, организацию транспорта и торговли, одежду и прически, многие правила вежливости, питание, гигиенические привычки и, конечно, массовую культуру и развлечения.

Американское влияние проникло в разговорный язык, и ни для кого, например, не удивительно, когда молодой кореец, представляя свою жену, говорит о ней: "На-ый (кор."моя") байпхы (искаженное англ. wife)", а уж обращения "мисс", "мистер" и "миссис" являются общеупотребительными. Широко используется латинская ("английская", как её называют в Корее) графика, и многие, если не большинство, популярных журналов, рассчитанных на непритязательную массовую аудиторию, имеют английские названия. Поскольку корейская фонетика существенно отличается от английской (нет звуков, соответствующих английским f, th, w, v, нет четкого различия "r" и "l", нет противопоставления звонких и глухих согласных, зато есть отсутствующее в английском противопоставление придыхательных и непридыхательных и т.д.), то распознать то или иное английское слово в корейском написании обычно довольно сложно. Требуется немалое воображение, чтобы понять, например, что "робы син" — это "любовная сцена" (в кино, от англ. love scene), а "кхэрио умон" — "женщина, делающая карьеру" (от англ. career woman).

КОРЕЯ: ОТ ОСВОБОЖДЕНИЯ ДО РЕВОЛЮЦИИ 1960 Г.

Хотя данная книга посвящена этнографии, а не истории, представляется необходимым дать в ней хотя бы самый краткий очерк политического и социально-экономического развития Южной Кореи в период, последовавший за изгнанием из страны японских колонизаторов. Очевидно, что политические события и социальные перемены во многом определяли те процессы, что происходили в области материальной культуры и повседневного уклада, так что без краткого рассказа о бурной политической истории Кореи 1945-1995 гг. невозможно составить представление о тех предпосылках, на основании которых формировался уклад повседневной жизни современного корейского города. Необходимость этого очерка становится еще более очевидной потому, что в СССР/РФ вышло не так уж много работ, посвященных южнокорейской истории, причем большинство из них появилось задолго до перестройки и в силу этого неизбежно отличается предвзятым, гиперкритическим отношением к Южной Корее.

Для Кореи последние полвека стали временем перемен столь драматических, что в мировой литературе за ними прочно закрепилось название: "корейское экономическое чудо". Однако, несмотря на все успехи, история страны в это время не была ни радужной, ни слишком уж благополучной.

В августе 1945 г. Корея была освобождена от японской колониальной оккупации. Большинство жителей страны с энтузиазмом приветствовало начало новой эпохи. Казалось, что наступают счастливые времена, что уход японцев, к которым большинство населения относилось если и не с ненавистью, но уж, во всяком случае, без особого доброжелательства, автоматически облегчит жизнь всех корейцев, откроет перед ними дорогу к счастью и процветанию. Этого, разумеется, не произошло. После изгнания колонизаторов Корейский полуостров оказался в самом эпицентре противостояния двух сверхдержав, двух мировых систем. В северной части Кореи при активной поддержке Советского Союза начал формироваться режим, которому впоследствии было суждено побить многие печальные рекорды тоталитаризма в истории мирового левого и коммунистического движения. На юге же при более или менее активной поддержке американской оккупационной администрации у власти оказались правые националисты, наиболее яркой фигурой среди которых был Ли Сын Мын. Проживший значительную часть своей жизни в Америке и получивший там докторскую степень Ли Сын Ман во многих отношениях вызывал у американских военных властей те же симпатии, какие Ким Ир Сен — у их советских коллег. Поэтому, когда нерешительные попытки добиться восстановления единства Кореи, предпринятые в 1946-47 г. так называемой Совместной советско-американской комиссией, окончились неудачей, и обе стороны окончательно взяли курс на создание на Севере и на Юге полуострова двух независимых государств, Ли Сын Ман довольно легко стал первым президентом провозглашенной 15 августа 1948 г. республики Корея.

Более чем 12-летнее президентство Ли Сын Мана осталось в корейской истории как эпоха смут, нищеты, коррупции и, главное, кровавого катаклизма Корейской войны. Началась эта война летом 1950 г. внезапным нападением северокорейской армии на Юг. Вооруженные современным советским оружием и хорошо обученные северокорейские войска нанесли внезапный сокрушительный удар и в течение нескольких недель разгромили слабую и, порою, не так уж желающую воевать за малопопулярный режим южнокорейскую армию. К началу сентября 1950 г., то есть всего лишь через два с небольшим месяца после начала военных действий, под контролем северокорейских войск оказалась почти вся территория Корейского полуострова. В руках Ли Сын Мана и его сторонников оставался только небольшой плацдарм вокруг приморского города Пусана на южном побережье страны. Казалось, что война Югом проиграна окончательно и что положение Ли Сын Мана безнадежно.

Однако в этот момент Соединенные Штаты провели через Совет Безопасности ООН резолюцию, осуждавшую северокорейскую агрессию, и направили в Корею экспедиционный корпус, который формально действовал под флагом ООН, но состоял в основном из американских частей. Внезапная массированная высадка американских войск под Инчхоном (аванпорт Сеула, примерно в 50 км от корейской столицы) произошла в середине сентября 1950 г. и резко изменила соотношение сил. Ушедшая далеко на юг северокорейская армия оказалась окружена и начала отступление, которое быстро превратилось в хаотическое бегство. В октябре пал Пхеньян и к концу ноября 1950 г. практически вся территория страны находилась уже под контролем американцев и южнокорейцев, в то время как северяне удерживали лишь несколько небольших плацдармов у самой китайской границы. Иначе говоря, Ким Ир Сен и его окружение оказались в точно таком же, практически безнадежном, положении, в котором всего лишь двумя месяцами раньше находился их главный противник Ли Сын Ман.

Однако история повторилась: подобно тому, как американцы не могли и не стали мириться с полной потерей контроля над югом Корейского полуострова, утрата контроля над его северной частью не могла устроить Москву и Пекин. Поэтому в войну вступили китайские войска (в отличие от американских, которые именовали себя "войсками ООН", китайцы предпочли вывеску "китайских народных добровольцев"). Огромные массы китайской пехоты, вступившие на территорию Кореи в течение ноября-декабря 1950 г., обратили "войска ООН" в бегство. В начале января 1951 г. американцам вновь пришлось оставить Сеул, который был отбит ими только весной.

С этого времени линия фронта стабилизировалась и боевые действия сводились, в основном, к незначительным позиционным боям за тот или иной холмик или перевал, и интенсивным бомбардировкам Севера американской авиацией. Довольно быстро стало ясно, что решительная военная победа какой-либо из сторон невозможна, поэтому начались переговоры о перемирии, которые продолжались до лета 1953 г., когда оно было, наконец, подписано.

Корейская война стала катастрофой, равной которой в истории страны практически не было. По неполным и неточным данным, в ходе войны потери Юга составили 510 тысяч погибшими и 460 тысяч пропавшими без вести (такое необычное соотношение вызвано тем, что большинство пропавших без вести составляют те, кто добровольно ушел или был силой угнан на Север). Было уничтожено более полумиллиона жилищ и множество промышленных предприятий [357, т.17, с.234-235]. Вдобавок, в результате раскола страны, на территории враждебного Севера оказались почти все немногие современные заводы, которые имелись тогда в Корее. В политическом отношении война укрепила позиции лисынмановского режима, который во многом получил карт-бланш от американцев (заметим, кстати, что и на Севере война также привела к усилению политических позиций существовавшего там режима). Окончание войны, разумеется, принесло немалое облегчение народу, однако положение Кореи оставалось чрезвычайно тяжелым.

Положение это усугублялось еще и некомпетентностью и коррупцией лисынмановского правительства. Ли Сын Ман показал себя типичным диктатором "третьего мира" — умелым манипулятором и решительным человеком в тех случаях, когда речь шла о сохранении его власти, но весьма пассивным тогда, когда надо было что-то сделать для развития страны. Американская помощь, которая в отдельные моменты была значительной, использовалась неэффективно, а то и попросту разворовывалась.

В этой обстановке всеобщее недовольство правительством было явлением совершенно неизбежным. Главным фактором, определявшим его стабильность, оставались американские войска, однако с течением времени Ли Сын Ман и его окружение оказались дискредитированными и в глазах своего главного союзника и покровителя. Американская администрация не хотела больше мириться ни с бесконтрольным расхищением иностранной помощи, ни с неэффективным управлением страной, балансирующей на грани восстания, ни, наконец, с тем, что нищета и коррупция процветают под покровом режима, который в глазах всего мира является союзником и даже клиентом США. Поэтому, когда весной 1960 г. после откровенной фальсификации результатов очередных президентских выборов и расстрела полицией демонстрации школьников-старшеклассников в городе Масане, по всей стране прокатились студенческие выступления, поддержанные значительной частью горожан, американцы не стали вмешиваться в происходящее. Наоборот, американский посол потребовал отставки Ли Сын Мана, которому ничего не оставалось, как согласиться. Так произошла "Студенческая революция 19 апреля" — событие, память о котором и поныне весьма почитается корейцами всех политических убеждений.

Короткий период, последовавший за падением диктатуры Ли Сын Мана, вошел в корейскую историю под названием "второй республики" (апрель 1960 — май 1961). Это было время, когда экономическое положение оставалось столь же напряженным, как и раньше, а в некоторых отношениях даже ухудшилось (результат царившего тогда хаоса). Этот период был отмечен студенческими демонстрациями, забастовками, чувством всеобщей неопределенности и ростом влияния левых сил, которые в период правления Ли Сын Мана были практически полностью раздавлены, но после его изгнания быстро воспряли духом. Излишне говорить, что Север, где к тому времени существовал уже вполне сложившийся сталинистский режим, оказывал разнообразную поддержку оппозиционерам. Подавляющее большинство этих людей искренне стремилось к созданию более демократического и более справедливого общества, их претензии к современному им обществу были вполне обоснованными. Однако объективным результатом их деятельности была дезорганизация политической и хозяйственной жизни Южной Кореи, стремительно нарастающий хаос. Положение, сложившееся весной 1961 г., всего лишь через год после падения Ли Сын Мана, было критическим.

В этой обстановке группа молодых патриотически настроенных офицеров 16 мая 1961 г. и совершила военный переворот, (перевворот этот, впрочем, на протяжении многих лет официально именовался "военная революция 16-го мая"). В результате переворота, оказавшегося, кстати, совершенно бескровным, власть в стране захватила военная хунта во главе с генералом Пак Чжон Хи -- одной из самых колоритных фигур корейской истории: нежеланный седьмой ребенок в нищей крестьянской семье, сумевший получить образование, "выбиться в люди" и стать офицером японской армии; руководитель тайной коммунистической организации в южнокорейских вооруженных силах, приговоренный к смерти и помилованный в последний момент; один из лучших генералов времен войны Севера и Юга; диктатор Южной Кореи, превративший одну из самых нищих стран мира в великую промышленную державу.

Именно с переворота 1961 г. начался современный период истории Южной Кореи, период, который характеризовался, в первую очередь, так называемым "корейским экономическим чудом". Для нашей книги переворот 1961 г. также имеет особое значение. Его можно считать рубежом, который разделяет старую Корею — отсталую и крайне бедную страну, в которой существовало традиционное общество, и новую Корею современную — высокоразвитое, индустриальное, урбанизированное государство. Превращение это свершилось не в одночасье, но все равно оно было стремительным и проходило темпами, которым почти нет аналогов в мировой истории. Огромную роль в этом превращении сыграла политика, которую осуществляла военная диктатура генерала Пак Чжон Хи и его преемников.

Понятно, что термин "военная диктатура" едва ли вызывает у большинства читателей приятные ассоциации. Однако, ничего не поделаешь: приходится признать, что при всех своих гигантских заслугах перед корейским народом и корейской историей правительство Пак Чжон Хи представляло из себя типичную военную диктатуру, в некоторых отношениях как две капли воды похожую на режим какого-нибудь латиноамериканского генерала. Хотя формально и сам Пак Чжон Хи, и люди из его ближайшего окружения и ушли из армии, они оставались в первую очередь военными людьми и вооруженные силы служили тем костяком, который обеспечивал управление страной. Избранная Пак Чжон Хи модель развития, которая в условиях Кореи оказалась столь успешной, предполагала сочетание жесткого политического контроля с управляемым рыночным развитием.

Разумеется, официально корейское правительство во времена Пак Чжон Хи никогда не признавало своего диктаторского характера. Были сохранены определенные демократические институты, хотя и действовавшие под неустанным правительственным контролем, регулярно проводились парламентские и президентские выборы, пресса могла до определенной степени критиковать те или иные действия правительства. Однако все это носило в целом декоративный характер, ибо реальная власть находилась в руках Пак Чжон Хи и узкого круга его приближенных — по большей части бывших военных (гражданским политикам генерал не доверял, считая их беспринципными и продажными демагогами).

Аппарат политической полиции разросся до огромных размеров. В середине 1960-х гг. в южнокорейском Центральном разведывательном управлении, которое играло роль не столько разведки или контрразведки, сколько политической полиции, насчитывалось 370 тысяч регулярно оплачиваемых сотрудников [13, с.157]. Цифра фантастическая, особенно если учесть, что все население страны тогда составляло 30 млн. человек.

Режим генерала Пак Чжон Хи не ограничивался чисто полицейскими методами контроля за населением, но и стремился обеспечить стабильность идеологическими средствами. Период военного авторитаризма стал временем активной официальной пропаганды. Вообще говоря, южнокорейская пропаганда (в особенности её сходство и отличия от северокорейской) — это особая и очень интересная тема, но здесь у нас нет возможности остановиться на ней подробно. Заметим лишь, что основными столпами официальной идеологии в тот период были национализм, не носящий, разумеется, антиамериканского характера (в качестве главного "козла отпущения", без которого националистам, как известно, нигде не обойтись, была выбрана Япония), и весьма агрессивный антикоммунизм. Идеологическая обработка велась очень активно, ею занимался как ряд государственных организаций, так и всякие "общественные" объединения типа Антикоммунистической лиги. Улицы корейских городов в те годы были завешаны плакатами, порою весьма странного (с русской точки зрения) содержания. На одной из фотографий начала 1980-х гг. автор видел даже случайно попавший в кадр лозунг, обращенный к... северокорейским и иным шпионам с призывом сдаться властям в рамках "месячника по добровольной явке с повинной шпионов и диверсантов". Проводилось и такое мероприятие!

Достаточно жестокие расправы с политическими оппонентами, аресты по одному только подозрению в неблагонадежности, -- все это было присуще правлению Пак Чжон Хи (хотя и в меньшей степени, чем правлению его предшественника Ли Сын Мана и в несравнимо меньшей — чем правлению его современника и главного противника Ким Ир Сена). Это обстоятельство привело к тому, что сейчас среди корейской интеллигенции уважительно говорить о Пак Чжон Хи и признавать его достижения считается этаким "дурным тоном". Однако нельзя забывать, что результатом правления этой диктатуры стало не дальнейшее разорение страны, а, наоборот, невиданный в мировой экономической истории рывок, который журналисты уже в начале семидесятых окрестили "корейским экономическим чудом" (термин, которым в данной книге будем широко пользоваться и мы). Именно этот рывок создал основы для нынешнего процветания страны и, кстати сказать, сделал возможной и ее постепенную демократизацию.

КОРЕЙСКОЕ ЭКОНОМИЧЕСКОЕ ЧУДО

Одним из первых шагов нового корейского правительства было принятие Первого пятилетнего плана (1962-1966), который был, к немалому удивлению большинства иностранных наблюдателей, выполнен успешно и в срок. В его основу были положены те принципы, которые оставались краеугольными корнями корейской экономической политики на протяжении последующей четверти века: ориентация на экспорт, рациональное использование иностранных займов и инвестиций, опора на крупные фирмы, действующие, однако, под государственным контролем, поощрение сбережений и инвестиций в производство.

К рубежу шестидесятых и семидесятых годов экономическая политика Пак Чжон Хи стала давать первые плоды. О темпах и результатах развития Кореи можно составить некоторое представление из Табл.1.

ТАБЛ.1. Некоторые показатели развития Кореи в эпоху "экономического чуда". (в долларах, в текущих ценах)

ТАБЛ.1. Некоторые показатели развития Кореи в эпоху "экономического чуда".

(в долларах, в текущих ценах) ВНП на душу насел. (доллары США) Объем экспорта (млн.дол. США)

1965 105 175

1970 243 882

1975 591 5.003

1980 1.589 17.214

1985 2.150 26.442

1990 5.659

???

1995 10.039 100.000

По [47, с.60-61] и [380, с.59] (существуют незначительные отличия в цифровых данных, приводимых в этих двух изданиях). Данные для 1995 г. по [461, 8 марта 1996].

По [47, с.60-61] и [366, с.59] (существуют незначительные отличия в цифровых данных, приводимых в этих двух изданиях). Данные для 1995 г. по [464, 8 марта 1996] и [462, 1 апреля 1996].

Еще большее впечатление производит сравнение нынешнего уровня развития Кореи с тем, чего добились другие развивающиеся страны, которые всего лишь 3-4 десятилетия назад находились в таком же положении. Действительно, в наше время странной кажется мысль о том, что в 1954 г. Южная Корея по доле ВНП на душу населения заметно уступала Египту и находилась примерно на одном уровне с Нигерией (см. Табл.2). Не следует забывать, что первый автомобиль в Корее был собран в 1955 г., первый многоквартирный жилой дом построен в 1964 г., первый холодильник произведен тоже в 1964 г.

ТАБЛ.2. Рост ВНП на душу населения в Корее и в некоторых других развивающихся государствах (в долларах, в ценах 1974 г.).

ТАБЛ.2. Рост ВНП на душу населения в Корее и в некоторых других развивающихся

государствах (в долларах, в ценах 1974 г.). 1954 1980 Рост

Корея

Нигерия

Египет

Бразилия

Мексика 146

150

203

373

562 1553

670

480

1780

1640 10,6

4,5

2,4

4,8

2,9

См.[28, с.136].

Если мы хотим ответить на вопрос, почему Корея, как и весь казавшийся еще полвека назад столь отсталым и безнадежно бедным дальневосточный регион, в исторически короткие сроки превратился в один из самых развитых районов мира, мы должны в первую очередь обращаться не к экономике как таковой, а к истории и этнографии. "Корейское экономическое чудо", равно как и аналогичные "чудеса" в других странах этого же региона, стало возможным не столько благодаря тщательно продуманным планам экономического развития (такие планы составлялись во многих местах и, зачастую, возможно, были даже получше корейских), сколько вследствие всего уклада жизни корейского общества, отношения его членов друг к другу и к внешнему миру. Великая историческая заслуга Пак Чжон Хи, столь шельмуемого ныне в Южной Корее лево-националистической историографией, заключается именно в том, что он сумел найти такую формулу экономического развития, которая наилучшим образом соответствовала национальному характеру корейцев. При разработке своей экономической доктрины правительство генерала Пак Чжон Хи широко использовало японский опыт, хотя это обстоятельство в Корее тогда, как и сейчас, по понятным причинам признавали редко и неохотно.

Репрессивные меры, в общем-то, обычные для любого авторитарного или тоталитарного режима, в Корее времен генерала Пак Чжон Хи не были самоцелью, они служили, в первую очередь, не сохранению и упрочению власти правящей элиты, не обогащению немногих, а экономическому развитию страны и росту уровня жизни народа. Жесткая авторитарная власть обеспечивала политическую и социальную стабильность, которая была необходима в первую очередь для продвижения вперед корейской экономики, и которую в то время едва ли можно было обеспечить демократическими средствами.

В то же самое время диктатура не позволяла даже своим высшим сановникам предаваться роскоши и лени, непроизводительное потребление и коррупция жестко пресекались, социальная политика во многом носила эгалитаристский характер. Отчасти это было обусловлено прагматическим расчетом: излишнее неравенство могло создать угрозу политической стабильности и даже, в наихудшем варианте, открыть дорогу новому северокорейскому вторжению, а отчасти — в формировании характерного для корейского авторитаризма эгалитарного подхода к общественным проблемам свою роль сыграли ценности конфуцианства.

Военное правительство сделало ставку на экспорториентированную политику. Возможно, что у него не было выбора, ибо Корея, как известно, почти полностью лишена полезных ископаемых. Творцы корейской экономической политики исходили из того, что в лишенной полезных ископаемых Корее все-таки имеется один ресурс огромной важности — корейские рабочие руки, большие запасы дешевой, неприхотливой и исключительно дисциплинированной рабочей силы. Это и было решено использовать. Выбранная стратегия предусматривала, что Корея закупает за границей сырье и материалы, перерабатывает их в соответствии с технологиями, которые на первых порах тоже приходилось заимствовать, а изготовленную продукцию направляет на экспорт. Если учесть, что корейское трудолюбие и высокая организованность сформировались под воздействием ряда черт, которые были характерны для корейской социальной жизни на протяжении тысячелетия, то можно сказать, что "корейское экономическое чудо" имеет глубокие социально-культурные корни.

СЛАЙД 39 На первых порах развитие страны шло очень тяжело. Разговоры об "экономическом чуде" начались только в 1970-е годы, но первое десятилетие рывка было для подавляющего большинства корейцев временем нищеты и труда, едва ли не более изнурительного, чем в предыдущую эпоху. Правительству приходилось решать непростую задачу, пытаясь "все устроить из ничего". Корейское трудолюбие — фактор безусловный и очень серьезный, однако одного трудолюбия самого по себе было мало. Корейцы в 1960-е годы хотели и могли много работать, однако квалификация их оставляла желать лучшего. Количество специалистов с техническим образованием, даже просто квалифицированных рабочих было по-прежнему ничтожно. Среди тех, кто в начале и в середине шестидесятых пришел на фабрики и в мастерские, большинство составляли вчерашние крестьяне, едва умеющие читать и писать. При всей своей субъективной добросовестности эти люди не могли выполнять сколь-либо серьезную работу: для этого у них просто не было необходимой квалификации. Поэтому экономический рывок приходилось начинать с развития таких отраслей, которые не требовали от занятых в них людей сколь-либо серьезных профессиональных навыков — в первую очередь, легкой промышленности. Лишь впоследствии, по мере того как рост экономического потенциала страны и образовательного уровня позволял готовить все более и более квалифицированных специалистов, в Корее появлялись новые, все более сложные отрасли.

Большую роль в экономическом рывке сыграла и иностранная экономическая помощь, которая использовалась с немалой эффективностью. Корейское правительство не только привлекало иностранных инвесторов и активно брало займы за границей, но и делало все, чтобы иметь в мировых финансовых кругах репутацию надежного заемщика. В отдельные моменты внешний долг Кореи мог достигать больших величин. Однако корейское правительство аккуратно выплачивало и сам долг, и проценты по нему, благо, быстро растущая экономика давала ему такую возможность. Кстати, именно репутация Кореи как надежного должника сыграла немалую роль во время финансового кризиса 1997-1998 годов, когда в считанные дни МВФ принял решение о предоставлении Корее кредита на рекордную сумму в 57 млрд. долларов.

Если говорить о корейской экономической структуре в эпоху "экономического чуда", то правительство генерала Пак Чжон Хи сделало ставку на развитие крупных многопрофильных концернов, в то время как мелкие и средние фирмы должны были играть второстепенную, вспомогательную роль. Результатом этой политики стало возникновение огромных монополистических объединений, каждое из которых обладало (и обладает) гигантским капиталом. Официально эти объединения именуют "группами", но неофициально за ними закрепилось название "чэболь". "Чэболь" — это корейское произношение тех иероглифов, которые японцы произносят как "дзайбацу" (именно так назывались огромные монополии довоенной Японии, такие как "Мицуи" или "Мицубиси"). Формально, на бумаге, корейские "чэболь" являются акционерными обществами открытого типа, но фактически там во многом сохраняется более архаическая семейная собственность, и каждая такая "группа" контролируется вполне определенной семьей. О корейских чэболь, и в наши дни остающихся основой экономики страны, существует большая литература, как критическая, обычно написанная с весьма популярных среди современной корейской интеллигенции марксистских позиций (напр. [285]), так и апологетическая (напр. [286]). На середину 1990-х гг. в пятерку крупнейшие чэболь входили: "Хёндэ" (Hyondai), "Тэу" (Daiwoo), "Самсон" (Samsung), "Кымсон" (Gold Star, в 1994 г. переименована в LG) и "Сонгён" (Songyong).

СЛАЙД 24 Чэболь не имеют четко выраженной специализации. В отличие от крупных западных корпораций, каждая из которых обычно занимается одной или, максимум, несколькими сферами деятельности, каждая корейская "группа" работает в десятках отраслей, производя буквально все — от швейных машин до самолетов, от часов до танков. Своим развитием чэболь обязаны в первую очередь государству, которое, стремясь к максимальному развитию экспорта, сделало ставку на крупные фирмы и оказывало им всяческую поддержку (до прямого субсидирования включительно).

Чрезвычайно тесная связь государства и частного бизнеса, равно как и исключительная редкость трудовых конфликтов внутри компаний, и слабое развитие между фирмами конкуренции в западном смысле слова — все это легло в основу знаменитой характеристики Японии как "Japan, Inc." — некоего подобия единого акционерного общества, характеристики, которая ныне стала практически общим местом во всех западных академических и журналистских публикациях, посвященных проблемам современной Японии. Однако эта характеристика в очень большой степени приложима и к Корее. По крайней мере, авторы организованного Гарвардским университетом исследования корейской экономики пришли к выводу, что "выражение "Korea, Inc." точнее описывает ситуацию в Корее, нежели выражение "Japan, Inc." — ситуацию в Японии" [22, с.73].

Правительство Пак Чжон Хи, при всей своей преданности принципам капитализма, не останавливалось перед прямым вмешательством в экономику, если считало такое вмешательство необходимым. То, что при выработке экономической стратегии ставка была сделана в первую очередь на крупные конгломераты, не в последнюю очередь объясняется тем обстоятельством, что государству проще руководить несколькими десятками крупных фирм, чем несколькими тысячами средних. П.Хасан, в свое время изучавший южнокорейскую экономику по заказу Мирового Банка, замечает с оттенком удивления: "Озадачивающим парадоксом является то, что корейская экономика в очень большой степени зависит от многочисленных предприятий, формально частных, но работающих под прямым и высокоцентрализованным правительственным руководством" (цит. по [28, с.138]). Ему вторит американский предприниматель, журналист и экономист Дж.Воронов: "Корея представляет из себя командную экономику, в которой многие из действий отдельного бизнесмена предпринимаются под влиянием государства, если не по его прямому указанию" [52, с.196].

Корее удалось совершить то, что оказалось под силу лишь очень немногим: из развивающейся страны превратиться в развитую. К 1995 г. Южная Корея занимала в мире 2-е место по производству кораблей, 3-е — электроники, 6-е — стали и автомобилей и 11-е — по размерам ВНП (но всего лишь 25-е место по численности населения) [446, 7 июня 1996].

КОРЕЯ ПОСЛЕ ПАК ЧЖОН ХИ

Правление генерала Пак Чжон Хи продолжалось 18 лет — с мая 1961 по октябрь 1979 г. Этот период вошел в корейскую историю под названием "второй и третьей республики" (водоразделом между этими двумя республиками послужили события 1972 г., когда Пак Чжон Хи осуществил своего рода самопереворот, пересмотрев конституцию и во многом изменив политическую и административную систему страны). В октябре 1979 г. генерал Пак Чжон Хи был предательски убит во время обеда начальником собственной службы безопасности. Это преступление, которое окончательно не раскрыто до сих пор, да и, скорее всего, вряд ли когда-либо будет раскрыто до конца, привело к серьезным внутриполитическим потрясениям, однако перемены носили в основном персональный характер, и влияния на жизнь подавляющего большинства корейцев они не оказали. Курс генерала Пак Чжон Хи к тому времени был уже проверен временем и пользовался поддержкой как элиты, так и народа, который начал ощущать первые результаты экономического рывка.

Несмотря на коварное убийство Пак Чжон Хи, страна продолжала идти по тому пути, на который её направил генерал. После гибели Пак Чжон Хи наступил короткий смутный период, который был отмечен такими событиями, как военный переворот 12 декабря 1979 г. и восстание в городе Кванджу, которое произошло в мае 1980 г. (развертывалось оно под демократическими лозунгами и было жестоко подавлено правительственными войсками). Победителем в борьбе за власть оказался генерал Чон Ду Хван, который происходил из того же круга военных политиков, выдвинувшихся еще в 1960-е гг. На протяжении своего правления (1980-1987) он в общем и целом продолжал политическую и экономическую линию Пак Чжон Хи (хотя, увы, и не отличался бескорыстностью своего предшественника). Общественная модель, основу которой заложил Пак Чжон Хи еще в 1961 году, без серьезных изменений просуществовала до 1987 г. За эти 25 лет Южная Корея, управляемая авторитарным, но беспримерно эффективным в экономическом и социальном отношении режимом, совершила гигантский прыжок. Из отсталой аграрной страны, мучимой голодом и нищетой, она превратилась в одно из ведущих индустриальных государств Азии, сравнявшись по уровню жизни и экономического развития даже с некоторыми европейскими странами. Изменился облик Кореи, изменился и быт подавляющего большинства её жителей. Период правления Пак Чжон Хи был временем быстрого роста образовательного уровня и потребительских стандартов, периодом интенсивной модернизации всего жизненного уклада. В результате социальные контрасты, характерные для Кореи колониального и постколониального периода, были в значительной степени смягчены. В корейских городах сформировался средний класс.

В социальном смысле именно возникновение в Корее обширного и влиятельного среднего слоя, повседневной жизни которого посвящена настоящая книга, стало, пожалуй, главным результатом правления военных диктатур. В Корее в правление Пак Чжон Хи и Чон Ду Хвана сложилось гражданское общество или, по крайней мере, был сделан очень серьезный шаг в этом направлении. Однако, как это очень часто бывает в истории, режим стал жертвой тех социальных сил, которые ему и были обязаны своим возникновением.

В Корее середины восьмидесятых уже не было прямой необходимости в сохранении жесткой авторитарной власти. Политическая стабильность, безусловно необходимая для нормального функционирования и, тем более, быстрого развития экономики страны, более не находилась под прямой угрозой. Социальные контрасты смягчились, уровень жизни низов существенно повысился и они более уже не угрожали восстанием. Разумеется, сохранялась угроза с Севера, которая в конце 1980-х гг. даже еще более возросла в связи с тем, что Пхеньяну, кажется, наконец-то удалось получить доступ к ядерному оружию. Однако в новых условиях северянам стало много труднее вести подрывную деятельность внутри самого южнокорейского общества и вербовать себе там сторонников: подавляющее большинство корейцев было вполне удовлетворено существующими условиями и не хотело радикальных перемен (по крайнеймере, тех перемен, к которым стремился и к которым призывал Пхеньян).

С другой стороны, корейцы, образовательный и жизненный уровень которых существенно вырос по сравнению с началом 1960-х гг., все в большей степени тяготились существующим в их стране политическим режимом. В середине восьмидесятых выполнившая свою историческую роль военная диктатура изжила себя, стала анахронизмом. Понимали это обстоятельство не только средние городские слои, но и большой бизнес, который тоже не видел особой необходимости в дальнейшем сохранении политической системы, некогда весьма эффективно защищавшей его интересы. Изменилась и позиция Соединенных Штатов, которые в середине 1980 -х гг. по-прежнему оказывали большое влияние не только на внешнюю, но и на внутреннюю политику страны. Американцы мирились с военным режимом до тех пор, пока он обеспечивал столь необходимую для них политическую стабильность в стратегически важном регионе. Однако к 1985-86 гг. стало ясно, что теперь эту стабильность можно уже обеспечивать куда более демократическими методами.

Результатом всех этих тенденций стали бурные события лета 1987 г. Поводом для них послужило решение тогдашнего военного президента генерала Чон Ду Хвана назначить своим приемником на ожидающихся президентских выборах тоже военного — генерала Ро Дэ У. Большинство корейцев было уверено, что правящая партия не может не победить, поэтому решение Чон Ду Хвана было воспринято как попытка закрепить существующую систему и продлить её существование, приведя к власти очередного генерала. Это известие вызвало массовые демонстрации, подобных которым Сеул не видел, пожалуй, с апреля 1960 г., со времен выступлений против Ли Сын Мана. В стране возникла критическая ситуация и правительство стало быстро терять контроль над происходящим. Однако на этот раз генералы не были готовы прибегнуть к силе. Военной верхушке пришлось идти на уступки. Назвать их полностью добровольными нельзя: по-видимому, прав сеульский политолог Чан Даль Чжун, который говорит о том, что реформы были вырваны под угрозой революции [14, с.287], но нельзя не отметить и того, что генералы не слишком-то и сопротивлялись переменам, так что реформы все-таки носили полудобровольный характер.

После отставки Чон Ду Хвана в конце 1987 г. состоялись первые в истории страны полностью демократические выборы, которые, надо сказать, закончились сюрпризом: президентом на них был избран тот самый генерал Ро Дэ У, выдвижение кандидатуры которого совсем недавно вызвало бурные протесты. Причиной этого стал, во-первых, раскол в лагере оппозиции, которая решила, что президентский пост уже у неё в кармане и принялась раньше времени делить портфели, равно как и удачные политические шаги самого Ро Дэ У, который вовремя перехватил инициативу у оппозиции. Таким образом, формально генералы остались у власти в Корее до 1992 г., но по сути правление Ро Дэ У уже принципиально отличалось от правления его предшественников и никак не могло быть названо ни военной диктатурой, ни вообще авторитарным режимом. Определенные ограничения демократических свобод в правление Ро Дэ У сохранялись, но они не были слишком серьезными и значительными. Разумеется, о полной демократии в европейском или американском понимании в Южной Корее говорить пока нельзя, и многие корейские авторы сами признают это (см., напр., [14, с.282]), но серьезный шаг в этом направлении в 1988 г. был, бесспорно, сделан.

Сменивший же Ро Дэ У в 1992 г. на посту президента Ким Ён Сам, хотя и являлся представителем той же Демократико-Либеральной партии, что и его предшественник, сам не только не был военным, но и в период авторитарного правления Пак Чжон Хи и Чон Ду Хвана являлся одним из самых заметных оппозиционных политиков. Поэтому Ким Ён Сам, вступив в должность, заявил, что его правительство является первым по настоящему гражданским правительством в корейской истории. Возможно, в этом есть некоторое преувеличение: диктатура Ли Сын Мана (1948-1960) не была военной, да и в правление Ро Дэ У (1988 -1992), хотя тот и являлся отставным генералом, реальное влияние армейских кругов на политику было уже не слишком большим. Тем не менее, именно при Ким Ён Саме практически полный (хотя, возможно, и не окончательный) отход армии от политики и государственного управления стал свершившимся фактом.

В начале и середине девяностых положение Кореи казалось весьма прочным. В течение десятилетия 1985-1994 годов Корея занимала второе место в мире по темпам роста ВНП. Среднегодовой показатель для Кореи составил в этот период 7,8%. Любопытно отметить, что все ведущая тройка представлена странами того же региона: первое место досталось Таиланду (8,2%), а третье и поделили между собой Китай и Сингапур (по 6,9%) [171, с.480]. В период же 1990-1995 г. Корея вообще по темпам роста занимала первое место в мире. Таким образом, в середине девяностых годов казалось, что "корейское экономическое чудо" продолжается.

Тем более неожиданным ударом стал для Кореи кризис 1997 года. Кризис этот начался весной в Таиланде и Индонезии, и поначалу корейцы не придавали ему особого значения, считая, что он вызван в первую очередь специфическими проблемами коррумпированных и спекулятивных экономик Юго-Восточной Азии, и что эти проблемы к Корее отношения не имеют и иметь не могут. Однако этот оптимиз былне слишком обоснованным: в конце октября 1997 г. началось снижение курса корейской воны, которое в приняло в ноябре и декабре совершенно катастрофический характер. Курс воны, который на протяжении предшествовавших 15 лет колебался на уровне 650-800 вон за доллар, спикировал до 2000 W/$, и только весной 1998 г. Кго удалосьстабилизировать на уровне 1200-1300 вон за доллар. Вона была спасена от полного краха Международным Валютным Фондом, который предоставил Корее заем в 57 миллиардов долларов. Однако, несмотря на частичную стабилизацию воны, положение страны оставалось непростым. За финансовым кризисом последовал экономический. Началось снижение производства, компании стали закрываться или увольнять персонал, и уровень безработицы, который после 1961 г. обычно колебался около двухпроцентной отметки, вдруг стал приближаться к катастрофическим для Кореи 10 %. Неизбежным последствием стал рост цен на всю импортную продукцию. Заметно подорожал бензин, транспорт, отопление домов.

С криисом оказались связаны и политические изменения. В декабре 1997 г. В Корее пршли очередные президентские выборы. Впервые за всю историю Республики правящая партия проиграла, и победителем стал многолетний лидер оппозиции Ким Тэ Чжун, официально вступивший в должность в начала 1998 г.

В новых условиях стали все чаще раздаваться утверждения о том, что корейская и восточноазиатская экономики обречены на прозябание. Однако это едва ли так. Многие из факторов, которые сделали возможным превращение нищей Кореи начала 1960-х годов в богатую Корею начала 1990-х, никуда не делись, и, скорее всего, помогут не только стабилизировать экономическое положение страны, но приведут к возобновлению роста (хотя возврата к темпам времен Пак Чжон Хи, скорее всего, уже больше не будет).

КОРЕЙСКОЕ ОБЩЕСТВО: ДЕМОГРАФИЯ И СОЦИОЛОГИЯ

ДЕМОГРАФИЧЕСКАЯ СИТУАЦИЯ В КОРЕЕ

По данным переписи, проведенной 1 ноября 1995 года, население Южной Кореи составило 45 миллионов 187 тысяч человек [464, 31 марта 1996]. В 1970 г. в стране было 31 миллион 435 тысяч жителей [366, с.39]. К 2010 году численность населения страны, как предполагают демографы, достигнет 50 млн. чел.и стабилизируется на этом уровне [361а, с.25].

Последние несколько десятилетий для Южной Кореи стали временем серьезных и разносторонних перемен. Во многом изменилась за эти годы и демографическая ситуация в стране. Корея начала 1960-х гг. в демографическом отношении представляла из себя типичное государство "третьего мира". Для нее были характерны высокая рождаемость и смертность, многодетные патриархальные семьи, небольшая средняя продолжительность жизни, заметное преобладание сельского населения над городским. Однако уже в конце шестидесятых, когда экономическая политика Пак Чжон Хи принесла свои первые плоды, демографическая ситуация стала меняться. Менее чем за три десятилетия не только экономические, но и демографические показатели вплотную приблизились к тем, которые типичны для развитых стран Европы и Северной Америки.

Эпоха "экономического чуда" стала временем стремительной урбанизации страны. В 1965 — 1985 гг. доля городского населения выросла почти в два раза — с 34,3% до 65,4% [47, с.183]. Бурный рост промышленности создавал в городах постоянную потребность в рабочей силе, в то время как постепенная механизация сельского хозяйства приводила к тому, что рабочих рук на селе требовалось все меньше и меньше. Результатом стала массовая миграция крестьян в города, которая продолжается и до настоящего времени. К 1997 г. численность населения шести корейских городов перевалила за миллионный рубеж. К этим городам, кроме Сеула, относились также Пусан (3,80 млн.), Тэгу (2,23 млн.), Инчхон (1,82 млн.), Кванджу (1,26 млн.) и Тэджон (1,27 млн.) [361а, с.26]. В отличие от большинства стран Азии и Африки, в Корее крестьяне, пришедшие в города, не становились безработными или живущими на случайные заработки поденщиками. Практически все они быстро находили постоянную работу.

Зримым проявлением урбанизации страны стал рост Сеула, который является не только столицей и крупнейшим городом Кореи, но и важнейшим экономическим, культурным и образовательным центром, который далеко превосходит по своему значению другие города страны. О том, как рос Сеул в эти годы, можно судить на основании приводимой ниже таблицы 3.

ТАБЛ.3. Численность населения Сеула в 1920-1989 гг. (по данным переписей населения, в тыс. жителей). 1920 1945 1960 1966 1970 1975 1980 1985 1990

250 901 2.445 3.793 5.433 6.889 8.364 9.646 10.063

[194, с.137; 171, с.64; 197, с.18].

Начиная с 1993 г. статистика фиксирует постоянное уменьшение численности населения Сеула. В 1993 г. население корейской столицы сократилось на 0,7% и составило в декабре 10.889.972 человека. Сокращение это объясняется рядом причин, но в первую очередь — интенсивным строительством вокруг столицы "спальных" городов-спутников, в которые сейчас переезжают многие сеульцы [446, 23 февраля 1994]. Влечет их туда отчасти относительно чистый воздух и лучшая, чем в Сеуле, экологическая обстановка, но главным образом — сравнительная дешевизна жилья. Схожий процесс деурбанизации начался и во втором по величине городе страны — Пусане, но вот все остальные города продолжают расти [326, с.55].

Картина гиперконцентрации населения, характерной для современной Южной Кореи, будет неполной, если не принимать в расчет того, что Сеул является лишь центром огромного мегаполиса — т.н."столичной зоны" (кор. судогвон {*7}), в которую, кроме собственно Сеула, входят еще крупный портовый город Инчхон и территория провинции Кёнги, окружающей столицу. Провинция эта невелика по площади, но насыщена многочисленными городами-спутниками. Хотя значительная часть населения "столичной зоны" и живет за пределами официальных административных границ Сеула, эти люди также фактически являются сеульцами, ибо вся "столичная зона" пронизана множеством дорог и линиями сеульской городской электрички, переходящей в метро, а многие из ее жителей работают или учатся в Сеуле или же, наоборот, живут в пределах административных границ столицы, а работают где-нибудь по соседству. В этой зоне, которую можно упрощенно представить как окружность диаметром около 100 км с центром на южной окраине Сеула, в 1997 г. жило 20.189 тыс чел. или 45% всего населения страны (10.231 тыс. чел. в Сеуле, 2.308 тыс. чел. в Инчхоне и 7.650 тыс. чел. в пров. Кёнги) [361а, с.26; 180, с.83].

Сеул — это не только центр мегаполиса, в котором живет почти половина всех корейцев, это еще и сосредоточение всей интеллектуальной, экономической и политической жизни Кореи, которая относится к числу наиболее централизованных стран мира. Как представляется, Корею, пусть и с определенной долей преувеличения, можно сравнить с городами-государствами типа Гонконга или Сингапура. Практически все, что сколь-либо серьезно влияет на жизнь страны, происходит в Сеуле. В Сеуле находятся штаб-квартиры всех крупных концернов, все ведущие университеты и научно-исследовательские центры, там живет почти вся политическая, интеллектуальная и деловая элита страны.

Особая роль Сеула — явление не новое, Корея всегда отличалась высокой степенью централизации. В 1918 г., например, в Сеуле насчитывалось 189.153 жителя, то есть в шесть с лишним раз больше, чем в Кэсоне, который с населением в 27.659 человек был тогда вторым городом страны. Любопытно, что на третьем месте находился тогда Пхеньян (21.869), на четвертом и пятом — совершенно захолустные сейчас Санджу и Чонджу, в то время как нынешние мегаполисы Пусан, Тэгу, Кванджу занимали весьма скромные места: двенадцатое, шестое, и...тридцать шестое соответственно (население ни одного из этих нынешних городов-миллионеров не превышало тогда 10 тысяч человек) [310, с.216]. На этом фоне Сеул выделялся, пожалуй, даже еще больше, чем в наши дни, когда разрыв между ним и вторым по населению городом страны стал "всего лишь" трехкратным.

После того как Сеул в 1394 г. был провозглашен столицей страны, он играл особую роль в ее истории и во многом стал городом-символом. Не случайно, что в 1953 г., после окончания Корейской войны, правительство Ли Сын Мана вопреки всей стратегической логике предпочло вернуться в Сеул, заставив, таким образом корейских генштабистов в течение нескольких десятилетий решать задачи, которые их коллегам могут привидеться только в кошмарном сне: южнокорейской армии приходится обеспечивать защиту огромного столичного мегаполиса, который находится непосредственно у границы, в паре десятков километров от передовых позиций не просто "вероятного", а вполне реального противника.

В целом Корея является весьма густонаселенной страной. В 1990 г. плотность населения составила 437 чел./кв. км. По этому показателю Корея существенно превосходила даже такие страны, как Япония (327), Индия (259) и Китай (119), не говоря уж об США (27) или б. СССР (13) [366, с.45; 329, с.13]. Однако население распределено по всей территории страны весьма неравномерно, и подавляющее большинство корейцев живет в гигантских агломерациях Сеула и Пусана или же в прибрежных городах.

Корейцы могут быть названы нацией долгожителей. Представители правящей элиты и в старые времена жили в Корее очень долго, и, скажем, конфуцианский ученый или сановник, которому давно перевалило за 70, но который продолжал активно работать, не был там исключением. Однако для большинства крестьян и простолюдинов такая продолжительность жизни была мало доступна: непосильный труд, болезни и периодические голодовки, обычные для старой Кореи, быстро уносили их в могилу. Однако стремительное экономическое развитие страны при военных режимах сделало возможным резкое увеличение средней продолжительности жизни. В целом, как видно из Таблицы 4, каждое тридцатилетие послевоенной истории знаменовалось повышением средней продолжительности жизни на 20 лет.

ТАБЛ.4. Средняя продолжительность жизни корейцев Год 1930 1960 1990

Мужчины 32,3% 52,8% 67,4%

Женщины 34,9% 53,3% 75,4%

Составлено по [69, с.53].

СОЦИАЛЬНОЕ РАССЛОЕНИЕ И ПРОБЛЕМА "С РЕДНЕГО СЛОЯ"

Настоящая работа посвящена в первую очередь повседневной жизни средних слоев современного корейского города. Выбор в качестве объекта исследования именно этой социальной группы вызван двумя причинами. Во-первых, эта группа наиболее хорошо известна автору, ибо за время его жизни в Корее почти все его социальные контакты в этой стране ограничивались горожанами, относящими себя к среднему слою. Во-вторых, период "экономического чуда" стал временем бурного роста средних городских слоев, удельный вес и социальное значение которых выросли многократно. Очевидно, что в этой связи нам необходимо составить некоторое представление о том, что же в современной Корее понимается под "средним слоем" или "средним классом". Сделать это, однако, не так-то просто, ибо понятие "средний слой", при всей его употребительности, отличается немалой расплывчатостью.

В целом современная Южная Корея относится к числу стран с достаточно равномерным распределением доходов. Хотя с начала резкого экономического рывка, который превратил ее в передовую индустриальную державу, и прошло немногим более четверти века, контраст между бедностью и богатством, столь обычный для развивающихся стран, не очень заметен в Корее. По степени равномерности распределения доходов Корея, если исходить из данных Мирового банка, примерно соответствует Германии. Это — более чем неплохой показатель: страна, только что покончившая с малоразвитостью, находится на одном уровне с одной из наиболее эффективных и опытных социальных демократий мира [189, с.76].

Тем не менее, корейское общество весьма неоднородно и в имущественном, и в культурном, и в политическом отношении. Современные корейские социологии, говоря о стратификации общества, используют два понятия: "класс" (кор. кйегып {*8}) и "слой" (кор. кйечхын {*9}). Первое из этих понятий восходит к марксистской традиции, которая и поныне оказывает большое влияние на корейскую интеллигенцию, а второе пришло из американской социологии и ориентируется не столько на положение той или иной группы в системе собственности, сколько на абсолютный уровень ее доходов. Как легко догадаться, между сторонниками обеих точек зрения идут ожесточенные дискуссии. Те, кто поддерживает представления о классовом делении общества, обвиняют своих оппонентов в "механистическом подходе", а те отвечают упреками в "субъективизме" и "отсутствии твердых критериев". Спор этот отнюдь не чисто корейский, так что ни особо останавливаться на нем, ни, тем более, принимать в нем участие нам в данной работе не имеет смысла. Для нас куда важнее та общая картина, которая вырисовывается при сопоставлении этих двух точек зрения и которая, пожалуй, дает достаточно адекватное представление о том, какова стратификация современного корейского общества.

Поскольку классовое деление общества по самой своей сути допускает весьма условное (чтобы не сказать — произвольное) проведение границ между общественными классами, разные специалисты дают весьма разные и непохожие друг на друга модели классового деления, существующего в современном корейском обществе. Чтобы дать читателю некоторое представление об общей картине, мы коротко расскажем здесь о нескольких моделях, которые отражают классовую структуру Южной Кореи в представлении различных исследователей. Разумеется, здесь не место вдаваться в подробное описание этих моделей, тем более, что количество их весьма велико.

В 1982 г. Со Гван Мо выделил в Корее четыре основных класса: 1) Капиталисты (1,1% всего населения), в состав которых входили крупные предприниматели (0,6%), высокопоставленные менеджеры (0, 4%) и высшие чиновники (0,05%); 2) Высокоооплачиваемые профессионалы и интеллигенция (5,8%); 3) Лица, занятые трудом на собственном производстве (48,5%), в состав которых Со Гван Мо включил крестьян (31,7%), мелких ремесленников (7,2%), и мелких торговцев (9,7%); 4) Рабочий класс (44,7%) [302].

В 1985 г. Ким Ён Мо предложил другую классификацию: 1) Капиталисты (3,7%); 2) Старый средний класс (35,8%); 3) Новый средний класс (17,3%); 4) Рабочий класс (43,3%). К "старому среднему классу" Ким Ён Мо отнес те слои, которые по традиционной марксистской классификации, более привычной для российского читателя, обычно характеризуются как "мелкая буржуазия", в то время как в состав "нового среднего класса" он включил квалифицированных специалистов, связанных с современным производством [158].

Третья классификация, сочетающая марксистский по своему происхождению классовый подход и более обычную для ортодоксальной западной социологии стратификацию по доходам, принадлежит Хон Ду Сыну и относится к 1992 г. По его мнению, в 1990 г. в Корее существовали следующие общественные слои (классы): 1) Верхний слой (1,4%); 2) Новый средний слой (19,8%) 3) Старый средний слой (19,8%); 4) Рабочий класс (34,7%), 5) Низший класс (3,8%) 6) Независимые работники собственных предприятий (14,5%); 7) Сельский низший класс (6,0%) [375, с.257].

Однако все теории классовой структуры во многом остаются умозрительными и весьма спорными моделями. В 1987 г. корейские социологи, начиная свое большое исследование о корейском "среднем слое", буквально в первой же его строке заявили: "Понятие "средний слой" остается очень запутанным" [368, с.9]. Мы можем только согласиться с ними, тем более что и авторы этого исследования также не смогли привести более или менее четкого определения "среднего класса". Таким образом, термин, которым мы собираемся достаточно часто пользоваться в данной книге, является достаточно расплывчатым. Тем не менее, эта расплывчатость не мешает ему быть очень популярным и, так сказать, "интуитивно понятным" любому корейцу. По подсчетам, которые автор провел с помощью электронной информационной системы "Чхоллиан", в 1994 г. этот термин появлялся на страницах ведущей корейской газеты "Чосон ильбо" 32 раза. В этих условиях, как нам кажется, гораздо важнее не то определение, которое будет дано понятию "средний слой" в том или ином ученом труде (такое определение отражает лишь точку зрения автора, которую, в лучшем случае, будут учитывать лишь несколько десятков коллег), а то значение, которое вкладывают в термин "средний слой" сами корейцы. Для темы нашей книги главным является то, каково субъективное мироощущение корейского горожанина, какова вероятность того, что он включает себя в состав "среднего класса" (кор. чунъсанъчхынъ {*10}) — категории, как мы убедились, достаточно неопределенной, но, тем не менее, вполне понятной любому современному корейцу. В 1989 г., по данным проведенного корейскими социологами опроса, 2,7% горожан считали себя относящимися к "верхнему слою", 63,1% — к "среднему" и 34,2 % — к "нижнему" [135, с.54]. К середине девяностых годов средним классом считали сеья примерно 3.4 корейцевю

Это деление на три слоя — "верхний", "средний" и нижний" достаточно глубоко укоренилось в корейском массовом сознании и при всей своей расплывчатости оказывает, пожалуй, решающее влияние на представления корейцев о структуре их общества. Когда кореец говорит о "среднем слое", он противопоставляет ему именно "высший слой" и "низший слой", а не "независимых работников собственных предприятий" из схемы Хон Ду Сына, не "выскооплачиваемых профессионалов" Со Гван Мо, и даже не "рабочий класс". В этом отразились свойственные, наверное, любому классовому обществу представления о "богатых", "бедных" и "обычных" ("средних", "таких-как-все"). Профессор Сеульского университета Чон Кён Су в своем исследовании, вышедшем в 1995 г., указывает даже конкретные цифры доходов, которые, по его мнению, позволяют относить семью к тому или иному социальному слою. Как считает Чон Кён Су, в середине 1990-х гг., то есть перед финансовым кризисом 1997 г.,к "низшему слою" относились те семьи, доход которых составлял менее 900 тысяч вон (1200$ по докризисному курсу) в месяц, к "среднему слою" — те, кто получали от 900 тысяч до 2 миллионов вон (1250-2700$), а к "высшему слою" — те семьи, в которых доход превышал 2 миллиона вон (2700$) в месяц [392, с.34].

Стремясь дать если не четкое, то, хотя бы, интуитивно понятное определение "среднего класса", в конце 1980-х гг. Министерство экономического планирования заявило, что к "среднему классу" относятся люди, удовлетворяющие следующим критериям (речь идет скорее не о людях, но о семьях, так как замужние кореянки обычно не работают): 1) с доходом по меньшей мере в 2,5 раза выше прожиточного минимума; 2) обладающие собственным домом или снимающие жилье по способу чонсе (специфический корейский вид аренды, который предусматривает наличие у арендатора довольно значительных сумм); 3) имеющие постоянную работу; 4) имеющие по меньшей мере незаконченное высшее образование [368, с.10]. При всей явной произвольности этого определения оно в целом отражает представления современных корейцев о том, что же такое "средний слой".

Некоторая расплывчатость термина "средний слой" (в сочетании с его явной популярностью) дает, как представляется, и нам право предложить его рабочее определение, которое, конечно, не претендует на полноту и социологическую точность, но вполне пригодно для нашей книги. К "среднему слою" здесь и далее мы будем относить корейских горожан, являющихся наемными служащими компаний или государственных организаций, не занятых физическим трудом и имеющих, как правило, высшее образование. В этом определении, впрочем, содержится определенная тавтология, так как в современной Корее лица без высшего образования за редкими исключениями могут заниматься только физическим трудом или мелким бизнесом. Подобная характеристика предполагает вполне определенный уровень доходов, который в середине 1990-х гг. для рядового представителя этого слоя составлял от 800 тыс. до 2 млн.вон (1000-2500$ по докризисному курсу), определенный круг интересов и стиль повседневной жизни, описанию которого и будет посвящена эта книга.

ДЕНЬГИ, ЗАРПЛАТЫ, ДОХОДЫ.

Первые годы "экономического чуда" для большинства жителей Кореи были временем тяжелого труда, однако уже в начале семидесятых стало ощущаться, что гигантские усилия, прилагаемые всеми или почти всеми корейцами для спасения своей страны, не пропадают втуне. Жить стало на самом деле лучше. Первые изменения были невелики, почти что не ощутимы, однако многие товары и услуги, о которых раньше подавляющее большинство людей не могло и мечтать, постепенно становились все более обычными, заметно улучшалась медицина, все доступнее было образование. Семидесятые и восьмидесятые годы стали временем быстрого роста уровня жизни. Некоторое представление о том, как менялся уровень жизни в Корее на протяжении последних десятилетий, дает таблица 5.

ТАБЛ.5. Реальные доходы работающих корейцев

(с учетом зарплаты и индекса потребительских цен).

1970=100% 1970 1975 1980 1985 1990

100% 127% 219% 286% 436%

Рассчет автора по материалам [380, с.92-93].

Здесь, пожалуй, имеет смысл рассказать не только об уровне доходов населения, но и некоторых других вещах, связанных с деньгами и об отношении корейцев к ним.

В большинстве случаев зарплата в Корее выплачивается раз в месяц. Когда корейцы говорят о доходах, они чаще всего называют именно цифры месячного заработка, в то время как годовая и недельная зарплаты, столь обычные для американской и, шире, англосаксонской, традиции, в Корее, как и в России, в разговорах и официальных документах почти не фигурируют. Наличными зарплата выдается только в небольших компаниях, крупные же фирмы, как правило, пользуются услугами того или иного банка, с которым у данной компании заключен договор и на счета сотрудников в котором и переводятся деньги.

Притом, что Корея относится к числу капиталистических государств с наиболее равномерным распределением доходов, разница в уровне зарплат между представителями разных профессий и социальных групп достаточно велика. Однако, если обратиться к корейским статистическим материалам, то можно увидеть, что они дают картину, которая для этой книги не очень интересна. Дело в том, что в корейской статистике обычно отражается средняя зарплата по регионам или по отраслям, реже — в зависимости от стажа работы или же уровня образования, однако там нет примерных цифр, которые бы показывали доход представителей или иной конкретной профессии. Чтобы получить такую информацию, автор обратился с вопросами к ряду своих знакомых. Их ответы и послужили источником приводимых далее сведений.

Итак, некоторые зарплаты корейских горожан в конце 1990-х гг. (примерные долларовые экиваленты здесь и далее приводятся по "послекризисному" курсу 1998 г., и читателю следует иметь в виду что до декабря 1997 г. долларовый эквивалент был в полтора раза выше):

- молодой человек с высшим образованием, только что поступивший на конторскую работу — 700.000-800.000 вон (550-700$) в месяц;

- девушка-сотрудница фирмы — 500.000-600.000 вон (400-500$) в месяц;

- сотрудник с высшим образованием и стажем работы в 15-20 лет — 1.200.000-1.600.000 (1000-1300$) вон в месяц;

- кадровый сотрудник — женщина средних лет (что большая редкость, ибо женщины после замужества уходят с работы) — 1.000.000-1.200.000 вон (800-1000$) в месяц;

- инженер высокой квалификации, в проектном бюро или на производстве — 2.000.000 вон (1.600$) в месяц;

- старший офицер (полковник или подполковник) — 1.800.000 вон (1.500$) в месяц:

- адвокат с неплохой частной практикой — 3.500.000 вон (3.000$) в месяц.

Наиболее высокооплачиваемыми профессиональными группами, относящимся к среднему слою, являются университетские профессора, врачи, юристы (статус и доходы последних, впрочем, не так высоки, как на Западе, но все равно значительны). Зарплата профессора университета составляет от 2 до 4 миллионов вон (1600-3.200$) в месяц; врач получает от 2 до 5 миллионов (1600-4000$). Президент средней фирмы или высокопоставленный чиновник получает 3-4 миллиона вон в месяц, но представители всех этих групп относятся уже скорее к "высшему слою".

Знакомясь с размерами зарплат, следует помнить, что все эти цифры не учитывают так называемых "бонусов", то есть премий, которые 1-2 раза в год выплачиваются большинству служащих частных компаний и государственных учреждений. В частных фирмах выплата бонусов, которые обычно составляют в среднем 3-6 месячных зарплат ежегодно, является практически повсеместной и обязательной практикой, так что реальная зарплата сотрудников этих фирм примерно в полтора раза выше той, которая обычно указывается во всех документах.

Говоря об уровне доходов, нельзя забывать и о том, что в Корее, в отличие от большинства стран Запада, налоговое бремя невелико и не вызывает особого раздражения граждан. Причина этого заключается в том, что государственные расходы в Корее сравнительно малы. Хотя страна, находясь в состоянии войны, и вынуждена тратить немалые деньги на армию и службу безопасности, а также вкладывать средства в развитие промышленной инфраструктуры, в Корее почти отсутствуют те статьи расходов, которые в большинстве других развитых государств поглощают львиную долю государственного бюджета: пенсионное обеспечение, государственная медицинская страховка и программы помощи неимущим (вопреки распространенному убеждению, именно всяческие социальные программы, а не содержание армии и государственного аппарата в настоящее время являются наиболее тяжелым бременем для бюджетов развитых стран). Функции социального обеспечения выполняет в Корее семья — как нуклеарная, так и та, которую образует совокупность ближайших родственников. В результате налоги в 1990 г. составили в Корее 19,4% от ВВП ([366, с.64], пересчет ВНП в ВВП по данным [360, с.456]). Эта цифра была выше, чем в любом предшествующем году, но она все равно оставалась гораздо ниже аналогичного показателя в странах Европы, который в 1994 г. составил: для Великобритании 33,8%, для Германии 42,6%, для Дании 51,2% [443, 11 декабря 1995]. На практике это означает, что среднеоплачиваемый кореец отдает государству примерно 15% своих доходов, в то время как европейцу или американцу приходится расставаться с 30-40%.

Поскольку разговор идет о деньгах, то, наверное, имеет смысл сказать здесь несколько слов о том, что же представляют из себя корейские банкноты и монеты. Нынешняя система утвердилась в Корее после денежной реформы, которую правительство генерала Пак Чжон Хи провело 12 июля 1962 г. Однако на протяжении этого времени инфляция достигала довольно значительных величин, индекс розничных цен за 1970-1993 гг. вырос в 9,5 раз [361, с.93], поэтому деньги весьма обесценились. Теоретически в обращении находятся монеты достоинством в 1, 5, 10, 50, 100 и 500 вон, однако поскольку реально самой маленькой денежной единицей, употребляемой в расчетах, является 10 вон, то первые две монетки стали редкостью и увидеть их можно только в банках, да и то не часто. Многие корейцы теперь с удивлением и ностальгией вспоминают времена, когда 500 вон представляли из себя заметную сумму денег, и когда в обращении были даже банкноты достоинством в 50 вон (печатались до октября 1973 г. [357, т.25, с.374]). В наши дни, то есть в 1996 г., сама мысль о банкноте в 50 вон может вызвать улыбку — телефонный звонок в уличном автомате стоит 40 вон, а автобусный билет — не менее 350 вон.

Бумажные деньги представлены в Корее купюрами достоинством в 1.000, 5.000 и 10.000 вон. В свое время, в начале 1960-х гг., когда эта структура номиналов была установлена впервые, 10.000 вон были весьма крупной денежной единицей, однако теперь при расчетах на большие суммы порядком обесценившиеся за эти годы десятитысячные бумажки переходят из рук в руки толстенными пачками. Чтобы в таких случаях несколько упростить платежи, широко используют банковские чеки (на 100, 500 тысяч или миллион вон), которые довольно широко циркулируют в стране, отчасти компенсируя отсутствие в корейской денежной системе крупных купюр и относительную, по сравнению с США или Западной Европой, неразвитость системы безналичных расчетов и кредитных карточек.

Кредитная карточка, столь популярная в девяностые годы на Западе, пока остается в Корее относительной редкостью. Конечно, можно приписать это обстоятельство сравнительно низкому уровню развития банковской системы, однако причины, видимо, носят не только технический или экономический, но, по крайней мере отчасти, и культурный характер. Не следует забывать, что и в Японии — крупнейшей банковской державе, которую, вдобавок, уж никто не заподозрит в технической отсталости, кредитные карточки тоже не очень популярны (за точку отсчета при этом берется, разумеется, Европа или США), и японцы по-прежнему расплачиваются наличностью там, где граждане иных развитых государств давно уже используют "пластиковые деньги" [30, с.43]. Порою автору приходилось от знакомых американцев слышать утверждения, что относительно малая популярность кредитных карточек в Корее вызвана тем, что в этой стране практически отсутствует уличная преступность, и шансы на то, что злоумышленники вытащат из кармана наличные, почти равны нулю, в то время как американцы вынуждены широко пользоваться кредитными карточками, в том числе и потому, что они в большей степени защищены от хищений.

Вона по-прежнему обладает только ограниченной конвертируемостью, так что обмен ее на иностранную валюту лимитирован. Разрешение на обмен можно получить только при выезде за границу, причем вплоть до середины 1980-х гг. правила, регламентирующие обмен воны на иностранную валюту (как и вообще поездки за границу), были очень суровыми и соблюдались весьма строго. С течением времени правила эти смягчались и упрощались, однако до полной конвертируемости воны и в середине 1990-х гг. было еще довольно далеко.

Отношение корейцев к банкнотам не слишком уважительно и в стране нет того, почти культового, восприятия денежных знаков, которое характерно для Америки. Показательно, что в среднем корейская банкнота достоинством в тысячу вон, самая мелкая бумажка, своего рода аналог доперестроечного советского рубля или же американского доллара, "живет" лишь около года, в то время как примерно равная ей по покупательной способности японская банкнота — около 3 лет, а американская — еще дольше. Корейцы не всегда пользуются кошельком или бумажником, сплошь и рядом предпочитая складывать деньги прямо в карман. Как показал опрос, проведенный в 1992 г., 43,2% сеульцев пользовались кошельками или бумажниками "постоянно", 37,3% — "как правило", 11,4% — "иногда" и 8,1% — "никогда" [317].