97

АПОКРИФ-97: 11.2015 (H5.1 e.n.)

Любая идея, будучи выражена нами в какой либо форме, тем самым становится жительницей «посюстороннего мира». Для озвучивания глубинных невербальных интуиций субъект вынужден использовать элементы, заимствованные из культурного

наследия человечества, поскольку наш словарный запас неизбежно ограничен рам-

ками общепринятого языка, тем более, если мы хотим быть понятны другим людям. Так же обстоит дело и с изобразительным искусством, ибо образы и символы мы берём «с этой стороны», извне. Более того, даже если они приходят «изнутри», можем

ли мы быть уверены в том, что увидели нечто, невиданное никем и никогда? Многое

говорит за то, что основные перипетии мифологической истории личности, отражающие процесс формирования индивидуума и осознания им своего места во Вселенной, берут начало в архетипических схемах, транслируемых из наследственной памяти через подсознание. И моя собственная концепция, какой бы оригинальной она ни выглядела для меня, подпадает, в конечном счёте, под то же самое правило. «Спаситель», пусть и «звёздный», восходит к древнему образу «культурного героя», при-

сутствующему в мифологии всех народов мира. Идея освобождения от материальных иллюзий планетарных сфер — прямое заимствование из буддизма и брахманиз-

ма, облечённое в модернизированную форму «фантастической саги». Понятие «со-

творения мира» имманентно вопросу, задаваемому рано ли поздно каждым разум-

ным существом в ходе примерно следующего рассуждения: «Если космос имеет

Первопричину, то эта Причина должна быть активным проявлением Разума как

оформляющего творческого Принципа, ибо космос есть порядок по определению, а для установления порядка необходим Разум». Идея Вселенской Сверхцивилизации

— духовной «республики», созданной людьми, достигшими Освобождения — может

быть при желании обнаружена у таких патристов как Григорий Нисский и Максим Ис-

поведник. «Звёздные войны» — литературное и кинематографическое клише, во-

шедшее в моду вместе с романами Герберта Уэллса и Эдмонда Гамильтона; оно мо-

жет быть прослежено, тем не менее, до своих истоков двухтысячелетней давности,

когда Иоанн Богослов писал о «небесной войне» между ангелами и демонами, или

даже до древнеиндийских эпосов, в которых описывались конфликты дэвов и асуров.

Где факты, подтверждающие точку зрения теософии, согласно которой идеи усваи-

ваются человечеством как элементы культуры предшествующей расы по мере рас-

ширения совокупного сознания расы нынешней? Где ощутимое доказательство присутствия universalia ante rem, кроме веры в эти универсалии, охватившей ничтожную

горстку умов? Иначе говоря, имею ли я право говорить о том, что мои «анамнезические» опыты обладают реальной ценностью как результаты независимого познания, а

не состоят из «бессознательных компиляций»?

«Мысль изречённая есть ложь», — изрёк один мыслитель (теперь неважно, как его звали!). Этими словами он приклеил себе ярлык сознательного лжесвидетеля. Быть может, единственное, что остаётся нам, чтобы избежать подобного ярлыка, —

это молчание... Усомниться же во внутренней истине — не значит ли расторгнуть «святой брак» между формой и сутью, между идеей и её символической оболочкой?

И огонь, пожирающий скрижали лжи, на которых было начертано слово «Истина», станет эффективным орудием уничтожения иллюзии во имя реальности, чем бы она

ни являлась!

81

ТРАДИЦИИ И ПРОРОКИ

Вера в своё прошлое и будущее, почерпнутая из «памяти прошлых жизней», является, в ряде случаев, теми крыльями, которые способны поднять человеческое сознание над тяжеловесными глыбами чужеродных догматов. Тем не менее, сами эти

крылья со временем могут стать не менее тяжёлыми, намертво пригвоздив личный

дух к наезженной колее привычных схем. А что, если сам «анамнезический опыт» имеет другой источник? Что, если средства, с помощью которых такой опыт подвергается проверке1, указывают просто на энергополевое единство человеческой попу-

ляции, в которой родственные сочетания элементов принимают определённые фор-

мы, а эти формы могут быть символически и образно выражены? Что, если нет никакой «космической республики», а я — не «звёздный бодхисаттва», возродившийся из пепла? Наконец, что, если я на самом деле ничего не знаю о том, кто я, откуда и куда иду, и иду ли куда-либо вообще — просто в силу невозможности знать что бы то ни было «безусловное»? А знает ли вообще кто-нибудь подобные вещи? Мы стоим на краю Пропасти...

Ещё одним разочарованием, обусловившим состояние духовной усталости, является осознание бессмысленности любого кликушества, в чём бы оно ни выража-

лось. Знает ли в действительности астролог о тех вещах, о которых он так уверенно

говорит, вроде зависимости человеческой судьбы от звёзд или того, что характер

человека является продуктом астральных влияний, имевших место в момент его

рождения? Знает ли парапсихолог, «видящий органы», подлинные пути исцеления?

Существуют ли эти пути вообще? Знают ли мыслители, даже самые глубокие, действительные траектории развития Абсолютной Идеи, позволяющие ей облечься в

материальное бытие? И есть ли резон даже заикаться об «абсолютности», когда

сплошь и рядом мы зрим относительность, причём как вовне, так и внутри себя?

Утверждение о себе как об уже познанном объекте не менее бессмысленно.

Древние учили, что человеческая личность есть микрокосм, отражающий Большую

Вселенную. А если Вселенная бесконечна или, по крайней мере, весьма велика, то

никто из смертных, в силу элементарной нехватки времени, не способен познать её

— а значит, и себя самого!

Следовательно, знание человека о самом себе никогда не может быть фило-

софской системой с чётко обозначенными связями между заведомо ограниченным

числом элементов. Не может оно быть и религиозной доктриной, поскольку Трансцендентное даже на Земле уже явило себя во множестве вариантов вербализации, и

в процессе отдельной человеческой жизни подобные формы могут быть актуализированы на уровне «внутреннего Я»2. Наукой такое знание тоже не является, посколь-

ку экспериментировать в самом себе можно лишь с эфемерными сгущениями чувств, мыслей и желаний, которые заведомо случайны и не могут быть признаны тождественными своему «источнику». Остаётся, наконец, интуиция. Но последняя руководствуется наследственными паттернами при «схватывании» ответов на вопросы, тем

более что сами вопросы не выходят за рамки наших способностей к вопрошанию,

1Подобные случаи имели место даже в наши дни, когда ребёнок, вспомнив свою «прошлую инкарнацию», мог подтвердить правоту своих слов, найдя реальных людей, связанных родственными узами с умершим человеком, дух которого переселился (?) в тело этого ребёнка.

2Примером тому является Алистер Кроули, который учил о возможности «пропустить через себя» одну за другой все основные религиозные модели человечества, чтобы познать их относительность.

82

АПОКРИФ-97: 11.2015 (H5.1 e.n.)

зависящих от тех же паттернов. Иными словами, мы не можем задать себе такой вопрос, какой ещё не был никогда никем задан, а потому предполагал бы ответ, представляющий собой открытие подлинно новой «истины».

Итак, наша «истина» (или «истинная система») может быть поставлена под со-

мнение наряду со всеми прочими. Однако не следует думать, что обретение подобной ясности в признании своего невежества гарантирует некое «просветление» как «переход на новый уровень самосознания», ибо где он, тот желанный «Свет»? В чём

заключается «ясность», и какие она имеет действительные преимущества перед «по-

мутнением»? Жизнь остаётся жизнью независимо от того, безумна она или обладает разумом. Смысл жизни не найден и найден быть не может, ссылка же на «аргумент веры» ничего не изменит, поскольку такой аргумент есть всего лишь ширма. С помощью этой ширмы мы защищаем наше призрачное Я от сомнения в реальности себя самих. И вообще, само стремление к нахождению в жизни какого-либо смысла — не есть ли уже вероучение? С его помощью человек погружается в видимость вопросов,

чтобы получить видимость ответов, нарастив скорлупу иллюзии вокруг своей эфемерной сущности. Поиск смысла жизни — эффективный способ забыть, что ты —

призрак...

Если вера сама по себе абсурдна, то, может быть, чудеса способны придать ей

характер реальности? Рассмотрим два противоположных определения чуда.

БОГОСЛОВСКОЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ. Чудо есть вмешательство сверхъестественной

силы в известный природный порядок вещей, в результате чего могут наблюдаться явления, противоречащие законам материального мира. Сие свидетельствует о ре-

альности самого сверхъестественного начала и его могуществе по отношению к че-

ловеку и сотворённому космосу.

ОККУЛЬТНОЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ (А ТАКЖЕ ВООБЩЕ НАУЧНОЕ). Чудо есть проявле-

ние ещё не известных нам законов природы, которые не являются чем-либо сверхъ-

естественным. По мере развития научных знаний человечество рано ли поздно при-

дёт к постижению данных неизвестных законов, подчинив себе соответствующие им

природные силы.

Эти определения, взятые в связке, представляют антиномию, решение которой

на данный момент невозможно. Более того, есть известная вероятность, что оно не-

возможно в принципе, так как, на каком бы высоком уровне ни находилась наука, всегда будут существовать необъяснимые (или не объяснённые) явления, подпада-

ющие тем самым под категорию «чуда». Отсюда следует, что чудо как таковое не может подтвердить истинности нашей веры. А если мы способны усомниться даже в

реальности внешнего мира и самих себя, то уж в реальности чудес и подавно — пусть бы они и вершились у нас на глазах каждый день.

Сомнение? — Та же вера, только наоборот. В результате сомнения во всём у нас остаётся некоторое «ничто», в чём усомниться уже невозможно по причине его

принципиальной «небытийности». Следовательно, ни один скептик не может быть признан полностью неверующим.

83

ТРАДИЦИИ И ПРОРОКИ

«Ничто — вот на чём я построил своё дело», — сказал Макс Штирнер. Это можно признать справедливым, поскольку «небытие» является тем единственным основанием, которое может усмотреть в себе любой призрак.

Я имею некоторое представление о том, что обычно называют «Абсолютным

Ничто». Как-то раз, во время медитации под открытым небом, я понял, что Абсолютное, чем бы Оно ни являлось, смотрит на нас из бездонной глубины космоса и... молчит. Оно ничего не ждёт от человека и даже от всего человечества, у Него нет ни

любви, ни ненависти к нам. Оно просто молчит — особое молчание, которое несрав-

нимо с обычной тишиной. Нет! Ощущение присутствия у себя над головой всесокрушающей Силы, которая, тем не менее, не подавляет вследствие своей совершенной безучастности, было очень отчётливым. Это даже не равнодушие, поскольку всякое равнодушие суть лишь негативная сторона отношения, оно есть, скажем так, «отношение в снятом виде». Здесь же не было отношения ни к чему вообще. Мы можем называть Абсолютное Начало «Господством», «Силой», «Властью», «Беспредельно-

стью», «Высшим Принципом Бытия», «Богом» и так далее, но это всё равно, что кричать, находясь в безлюдной пустыне за сотни километров до ближайшего оазиса, и

надеяться, что тебя кто-то услышит. Я могу, в связи со всем ранее сказанным, быть

уверен в том, что моя молитва не дойдёт по адресу, хотя и имею право усомниться в

подобной уверенности. Ибо великое Молчание Космоса даёт нам право как верить,

так и сомневаться — просто потому, что как наша вера, так и наше сомнение никому

не нужны. Прыгайте, крошки, на маленькой крупинке замёрзшего газа, летящей в бездонной пропасти вечного холода, и кричите во весь голос о вашей добродетели

или греховности! Это никого не касается...

Свет? — Мы видим лишь жестокое солнце, которое убило бы всё живое на пла-

нете, не будь защитной атмосферы. Видим далёкие звёзды, что являются, скорее

всего, такими же, если не более, жестокими солнцами. И ещё — наше внутреннее,

«духовное» зрение видит призрачный фантом «Центрального Божественного Огня»,

от коего произошли все эти космические убийцы и который наверняка есть самый

главный и страшный из них. Где же здесь, спрашивается, «ориентир для духовного

совершенствования», провозглашённый мировым мистицизмом? Ведь лишь бабочка

летит на пламя свечи, не зная, что впереди смерть!

Тьма? — Первозданный хаос обломков материи, несущихся без цели и смысла в угольно-чёрной пустоте, где нет ни конца, ни края. Смрадные колодцы деградирую-

щих миров, наполненных гниющими отбросами и миллиардами паразитов. Безысходное отчаяние микроскопической пылинки на дне ужасного «никогда». Холодное

равнодушие, запрятанное в циничной гримасе неверия — тотального, как всеобщий конец.

Бог? — Мировой Судия, не знающий пощады по отношению к тем, кто отверг его нелепые заповеди. Коварный кукловод, наперёд знающий каждое движение соб-

ственных изделий и лишь театрально драматизирующий всемирный спектакль, когда некоторые из них, по своему закономерному невежеству, сходят со сцены. Спящий

гигант, материализованными кошмарными снами которого являемся мы вместе со всем, что нас окружает — олицетворение вселенского «бессознательного». И, нако-

нец, глобальное привидение — дамоклов меч, повисший над человеческим разумом.

84

АПОКРИФ-97: 11.2015 (H5.1 e.n.)

Дьявол? — Жалкая пешка в игре старого интригана, давно просчитавшего все ходы в шахматной партии бытия. Самодовольная марионетка, которой по ходу спектакля дано немножко больше условной власти, нежели всем остальным. Его эфемер-

ная независимость от божественных законов — всего лишь иллюзия, такая же, как он

сам.

Любовь? — Закон притяжения, неумолимо влекущий песчинки Мироздания по траекториям «предустановленной гармонии». Закон отталкивания, согласно которо-

му мы не можем подчас обладать тем, чего хотим. Взятый сам по себе, этот принцип

всемирной гравитации ещё не способен служить оправданием чудовищных жертв, закланных Творцом на алтаре собственного разгорячённого воображения. Лишённая конкретной определяющей формы и объекта, на который направлена, любовь суть пустая абстракция — одна из тех, коими обычно жонглируют безнадёжные моралисты и... политики.

Красота? — Наркотик, с помощью которого мы забываем об ужасах и мерзо-

стях бытия. Нежный островок приятных видений, плавающий в океане вселенской лжи. Пока что океан спокоен, но ближайшая же буря рассеет сны — и тогда где мы

будем искать «утраченный рай»?

Искусство? — Попытка построить жалкое подобие «рая на земле»: в этой по-

пытке есть известная трагичность. «Классицизм» как критерий, долгое время господ-

ствовавший в различных направлениях искусства, означает: «Забудь о себе и принеси

клятву верности традиции!». Но всякая традиция длится до тех пор, пока не придёт час её обоснования: научного, философского или политического. Тогда она обнару-

живает свои подлинные корни, которыми являются страх перед смертью и желание

«жить вечно», хотя бы в собственных детях — синдром, привитый родителями

потомству в качестве веры в их происхождение «от семени отца и из чрева матери».

Яне стремлюсь «подкопаться под человеческие ценности», чтобы выявить их

«основание» или «происхождение», как хотел сделать, к примеру, Ницше. Дело в том,

что принять за ценность основание, на котором зиждутся все остальные кумиры,

означает возвести постамент в ранг сброшенной с него статуи. Для Ницше главной

ценностью, после ниспровержения всех прочих, стала власть и воля к ней — веро-

учение, хотя и предполагающее известную утончённость вкуса.

Яне стремлюсь также к созданию «религии разочарования и усталости», как может показаться на первый взгляд, ибо «всеобщая усталость» для меня — всего

лишь фактическое положение вещей в мире, само по себе безразличное к религиозному аспекту культуры. Не желаю я и возвышения над «плебсом», поскольку всякая

система рангов, обосновывающая духовный аристократизм — лишь химера «элитарного» сознания». Просто, наверное, настала пора и мне подвести некоторые итоги, суммировать взгляды на пережитое и изученное и, может быть, многие другие, кто испытывает потребность писать, занимаются подобными вещами из тех же са-

мых соображений. Этому и посвящены все последующие страницы. Остаётся лишь добавить, что в данной работе вы не встретите ссылок на конкретные произведения

тех или иных авторов, подразумевающих общепринятую систему научного аппарата, поскольку я и не думал о том, чтобы заниматься здесь строгой наукой. В конце кон-

цов, ценность представляют сами идеи, если это слово вообще применимо к ним, а

85

ТРАДИЦИИ И ПРОРОКИ

авторство может принадлежать кому угодно, в особенности, если мы допустим единство общечеловеческого «коллективного бессознательного».

Пусть бумага, которая, как известно, терпит всё, окажется бесстрастным хрони-

стом, призванным запечатлеть «для истории» мои ответы на вопрос о том, что есть

истина. Именно «ответы», а не «Ответ», ибо количество найденных «абсолютных истин» на самом деле много больше единицы. До сих пор люди, за редким исключением, искали единственный Ответ, как затерянные во тьме ночи путники алчут восхода

солнца. И только ныне всё большее число наших современников, кажется, понимают,

что гораздо более сильное удовольствие глаз получает от созерцания ночного неба с его бесчисленными маленькими звёздами — бесчисленными Истинами вместо одной, свет коей может лишь ослепить.

Часть первая. Апофазис

Отбросьте учёность, и не будете знать печали.

«О да!» и «конечно нет» далеко ли друг от друга от-

стоят? Ну а добро и зло друг от друга отстоят да-

леко ли?

Лао-Цзы

1.Очищение от нравственности

Вначале ХХ века русский философ Владимир Соловьёв обозначил три осново-

полагающих качества, якобы неотъемлемо присущих человеку. По его мнению, это

стыд, жалость и благоговение. Стыд относится, прежде всего, к половой сфере, он

является причиной облачения человека в «кожаные одежды» после библейского гре-

хопадения. Жалость коренится в потребности к сохранению социального организма

со всеми его членами — в том числе с неизлечимо больными, которым «из жалости»

не дают покинуть бренное тело, корчащееся от страдания. Жалость является, таким

образом, полной противоположностью закону выживания сильнейшего, действующему в дочеловеческих стаях. Наконец, благоговение есть интуитивное преклонение

перед «Высшей Силой», действующей в мире и имеющей прямое касательство до человека. Все три качества суть признаки, отличающие человека от животных, но в то же время свидетельствующие о преемственной связи между первым и последними: Соловьёв пишет о зачатках «естественной нравственности» у высших млекопитающих.

Если попытаться определить ход мыслей, возникающих при чтении подобных вещей, то у меня он будет примерно следующим. Человек есть высшая стадия развития природы, когда она полностью переходит в «интеллигенцию» (Шеллинг), а развитие человека есть постепенная субъективация реальных (объективных) феноменов, в ходе которой они должны быть преобразованы в идеальное состояние «чистого ду-

ха». Учение Соловьёва — это раскрытие в новом аспекте идей Шеллинга (одухотворение природы) и Шопенгауэра (трансмутация воли к воспроизведению потомства в волю к личному бессмертию). Таким образом, мы здесь имеем нравственность как

86

АПОКРИФ-97: 11.2015 (H5.1 e.n.)

естественную способность природы возвыситься над своим материальным бытием и преобразоваться в бытие идеального, духовного порядка посредством эволюции человечества. Последняя предполагает постепенное отмирание животных инстинктов и

их замещение «высшими» качествами жертвенной любви к ближнему, сострадания,

смирения, целомудрия. Сие является философским вероучением о перспективах индивидуального и коллективного самосовершенствования. Оно вырастает из религиозных доктрин буддизма и христианства, где моральные кодексы тоже являются

лишь средством для достижения некоей «цели». Что же это за цель?

Исходная посылка здесь — представление о материальном мире как о заведомо несовершенном, который, тем не менее, телеологически предрасположен двигаться в направлении некоторого идеального состояния. Этот идеал может быть обозначен условно как «состояние чистого духа», или «чистой субъективности». Однако в соответствии с самим понятием телеологии чистая субъективность уже существует до начала всякой эволюции материи, по крайней мере, в латентном состоянии. Сле-

довательно, эволюция предполагает актуализацию субъективности через её воплощение в материальном бытии. Здесь есть известный детерминизм, ибо мы не можем

двигаться в ином направлении, нежели к истончению материи в дух, разве что выбе-

рем регресс и вырождение до животного уровня. Но в чём, спрашивается, может со-

стоять смысл перехода в «дух» для нас самих, если чистая субъективность нам уже

изначально дана, хотя бы в качестве знания о ней? Неужели мы обречены на аскети-

ческое подавление собственного природного естества и на «субъективацию» (идеализацию) своей сути только потому, что так велит нам некий «категорический импе-

ратив» (Кант) или — ещё того хуже — потому, что кому-то так захотелось (прови-

денциализм). Карма, Провидение, «императив нравственного закона внутри нас» —

всё это лишь условные имена той принуждающей силы, которая подгоняет человека

в сторону духовного самосовершенствования, не давая ему спокойно наслаждаться

самим фактом своего бытия. Вопрос: не призрак ли это?

То, что мир и общество никак не желают «одухотворяться», видно как из исто-

рии ХХ века с его мировыми войнами и тоталитарными режимами, так и из нынешних

повседневных реалий: сводок политических новостей, перечня кинофильмов, транс-

лируемых по телеканалам, содержания популярной «бульварной» литературы, эсте-

тического и интеллектуального уровня «звёздной» музыки и т.д. В начале XXI века, особенно после несбывшихся многочисленных предсказаний «конца света» и

«трансформации Земли в четвёртое измерение», никто из серьёзных умов больше, похоже, не высказывает «рериховских» или «соловьёвских» мыслей. «Полёты НЛО?

— Ничего особенного! Им всё равно нет до нас дела». «Чудеса? — Ничего особенного! Мало ли что ещё придумают эти военные». В этом «ничего особенного» — признак постепенно возрастающего всеобщего равнодушия к информации и усталости от неё.

Если нравственность может быть попрана с безжалостным цинизмом, как у гитлеровцев, «красных комиссаров» или современных «мафиози», то о каком «одухо-

творении человечества» может идти речь? Эту проблему в 70-80-е годы ХХ века увидел и по-своему раскрыл американский православный священник о. Серафим Роуз.

Рассмотрев панораму современного мира сквозь призму церковного учения, Роуз пришёл к выводу, что человечество постепенно удаляется от нравственного идеала,

87

ТРАДИЦИИ И ПРОРОКИ

а не приближается к нему. В своих книгах он показал принципиальную антихристианскую направленность человеческой цивилизации — той самой, которая, по мысли Шеллинга, Соловьёва и других «оптимистов», должна привести общество к состоя-

нию «чистой субъективности». Упор на плотские потребности более чем реален.

Большинство почти ничего не видит за пределами своей социальной ячейки, представляющей оплот «здорового эгоизма».

Так не призрак ли витал над Соловьёвым, когда он пытался «оправдать добро»?

И не другой ли призрак водил рукой Ницше, когда он назвал себя «адвокатом дьяво-

ла»?

Ницшеанство провозгласило все моральные кодексы вторичными по отношению к животным инстинктам человекозверя1. Нравственные заповеди буддизма делают человека бесчувственным («совершенная корова»), а заповеди христианства делают его больным, заставляя поверить в свою изначальную виновность перед «истинным миром». Ненависть христианства к жизни, с этой точки зрения, проявляется

уже в том, что оно считает мир «не таковым, каким он должен был бы быть». Всё подлинно живое, здоровое, сильное в нас мораль Христа объявила «дьявольским се-

менем», которое нужно скрутить железной цепью духовной брани. Отсюда происте-

кает неизбежный декаданс и гибель римской цивилизации, лишённой своего перво-

двигателя — животной стихии «дионисийского восторга». Наступит день, когда сре-

ди вырождающихся «последних людей», поражённых насмерть болезнью доброто-

любия, поднимется сверхчеловек — «смысл земли», свободный от гнёта моральных предрассудков. Его приход будет началом новой эры, где на смену старой утомлён-

ной расе придёт принципиально новый биологический вид. Таким образом, «зло»

оправдано в истории уже тем, что всякая жестокость есть проявление здорового и

крепкого духа — продукта отбора наиболее выносливых и длительной дрессировки

«зверолюдей». «Такова была воля моя», — говорит сверхчеловек устами Заратустры,

своего пророка. Вся цепь социальных преобразований, которую представляет собой

исторический процесс, может быть рассмотрена как эманация единого «перводвига-

теля» — воли к власти. Следовательно, эта «мировая воля» Шопенгауэра и Ницше

есть эквивалент имперсонального божественного начала, лишённого каких либо

нравственных критериев. Но где присутствует тот или иной идол, хотя бы и до пре-

дела «имперсонализированный», там присутствует и вероучение, пусть даже оно облечено в пикантный соус утончённого интеллектуализма. Тогда подобная философия

может быть поставлена под сомнение даже своим собственным создателем...

Абсолютная Идея Гегеля — тоже один из «философских богов». Поскольку ло-

гика рассматривается с данной позиции как своего рода «божественный язык», апокалиптически развёртывающий картину манифестации Абсолюта, постольку логические конструкты философской системы могут быть возведены в ранг священного писания. И нет ничего удивительного в том, например, что Гегель полагал именно свою

систему завершающим этапом в развитии Абсолютной Идеи.

1 Позднее по тому же пути проследовал психоанализ школы З. Фрейда.

88

АПОКРИФ-97: 11.2015 (H5.1 e.n.)

Наконец, марксизм, который Валентин Томберг назвал «гегельянством наоборот», рассматривает материальный интерес как ещё один «перводвигатель» всего исторического развития. Главное же «божество» — это «материя как философская

категория, обозначающая единственную объективную реальность». Здесь тоже есть

свои «хорошо» (материализм) и «плохо» (идеализм), а значит, есть и своя нравственность, свой призрак «категорического императива».

Нравственность бывает разной. Есть нравственность добротолюбия, есть нрав-

ственность «естественная», есть «категорический императив», а также есть «мораль

по ту сторону добра и зла». Во всех перечисленных случаях мы говорим о некоторой оценочной системе, призванной благословить одни аспекты человеческой природы и осудить другие. Вопрос: можем ли мы вообще перестать оценивать, осуждать и благословлять? Мы же в действительности вообще не знаем, как это следует делать, да и никогда по-настоящему не знали! Добротолюбие утверждает принуждение (послушание, смирение) и противопоставляет его потворству «греховным» желаниям. Цер-

ковь Сатаны поступает наоборот. Ницшеанство дистанцируется от общепринятых «добра и зла» лишь для того, чтобы утвердить новые. Марксизм переносит систему

оценок в экономическую сферу и спрашивает, что «хорошо» или «плохо» для рабоче-

го класса. Национал-социализм провозглашает ценности «расы господ» высшими, в

чём бы эти ценности ни заключались. Гуманизм задаёт вопрос о том, что «хорошо»

или «плохо» для «человека вообще». Наконец, Нью-Эйдж, психоанализ и трансперсо-

нальная психология ищут методы излечения современного человека, оказавшегося жертвой «информационного взрыва» и утратившего духовные ориентиры. Однако

если человека и можно сделать «нормальным», то, скорее всего, он от этого не вы-

здоровеет.

Если мы теперь сопоставим все эти оценочные системы, составляющие лишь

каплю в океане других таких же систем, то к чему придём? Возможен ли здесь некий

«синтез»? Или же честнее, как перед самим собой, так и перед другими, будет при-

знаться в своей принципиальной неспособности найти ответы на «проклятые вопро-

сы»? Тогда «очищение от нравственности» — это не какой-либо новоявленный ду-

ховный процесс «самосовершенствования» и осознания тех или иных «истин», а за-

кономерное следствие утраты ориентиров. Не потому, что подобных ориентиров

больше нет, а потому, что их слишком много.

Осмелюсь предположить, что ни одна из оценочных схем, разработанных чело-

вечеством, не выдерживает критики, базирующейся на тотальном сомнении. Почему это может быть верно? Да потому, что всякое утверждение как величина положи-

тельная должно уже в самом факте собственного существования содержать «своё другое» как величину отрицательную. И эти две величины, сопоставленные друг с другом, дают антиномию, которая часто разрешима лишь простым отказом от всякого разрешения. Такова «апофатическая» подоснова этики как аспекта человеческого

мировоззрения, доросшего до определённого уровня. Есть ли что-либо выше этого уровня? Возможно, хотя «выше» — ещё не обязательно «лучше». Ибо, хотя младенцы

не могут есть мясо, а в состоянии пить только молоко, они потом, становясь взрослыми, тоскуют по молоку, как по «утраченному раю». Понятия «лучше» и «хуже» от-

носительны и зависят от особенностей конкретной ситуации — таков, наверное, один из главных уроков, преподнесённых нам мировой историей.

89

ТРАДИЦИИ И ПРОРОКИ

2.Sacrificium spiritus

Всвоё время один из ранних христианских отцов Ориген выдвинул принцип «sacrificium phalli»1, в следовании которому он дошёл до самооскопления. Жертва была принесена во имя «чистого духа», в соответствии с заповедью Евангелия: «Если твой глаз (член тела! — прим. авт.) соблазняет тебя, вырви его и брось...». Интерес-

но, как бы выглядел спаситель, будь он обуреваем теми же страстями, что и все

«обычные люди»?

Другой отец церкви, Тертуллиан, принёс ещё более серьёзную жертву, хотя она, может быть, и не кажется таковой на первый взгляд — «sacrificium intellectus»2. Человек отказался от естественно присущей ему способности мыслить, рассуждать (и сомневаться!) во имя «веры в абсурдное». А ведь позднее Тертуллиан отвернётся

от дела, в которое внёс столь ощутимый вклад (разработка церковной латыни, рав-

ной по значимости церковнославянской грамоте Кирилла и Мефодия), и примкнёт к секте монтанистов. «Вера без разума» увела его за ворота Храма, в то время как «ве-

ра без фаллоса» вознесла Оригена на высоты богословской мысли. Похоже, интел-

лект действительно в некоторых случаях более необходим...

Но не будем мерить подобные вещи на субъективных весах, посмотрим лучше в корень проблемы. Кому или чему предлагается жертва в рассмотренных случаях?

Архетип жертвы в человеческом сознании и подсознании связан с неким актом,

имевшим место, как утверждает мировая традиция, в начале истории Вселенной.

Чтобы процесс творения космоса начался, в изначальный хаотический мрак (меон) нужно было привнести духовную сущность. Для этого сам Мировой Дух распял себя на кресте четырёх элементов природы. Так ради жизни крошечных смертных созданий Бог пожертвовал собой, «возлюбив» сотворённый им космос больше, чем самого себя. Каков источник данного мифа, положенного в основу столь многих земных вероучений? Это остаётся «тайной за семью печатями», поскольку всякая концепция

на сей счёт может иметь лишь относительную ценность. В конечном счёте, подобные

мифы всегда есть только символы реальности, полностью не выразимой в словах и

принадлежащей к числу трансцендентных «вещей в себе». Ясно одно: поскольку Бог

принёс себя в жертву за вселенскую жизнь, то и человек, в подражание собственно-

му творцу, может стяжать венец праведности и даже святости через самопожертво-

вание во имя торжества «Истины». И такая жертва предлагается уже не миру (мир и

так спасён), но самому Высшему Началу, как бы оно ни именовалось той или иной конфессией.

Вопрос о «доказательстве бытия Божьего», пусть и формально разрешённый богословами в положительном ключе, тем не менее, остаётся открытым. Будь подругому, существование таких явлений как атеизм и нигилизм оказалось бы попросту невозможным. Следовательно, бытие или небытие Бога остаётся до сих пор принципиально недоказуемым средствами разума. Вера в такое бытие опирается по большей части не на логику, а на такие иррациональные основания как интуиция и «мистический опыт». Последний рассматривается многими как некоторый акт восприя-

1Жертвоприношение фаллоса (лат.).

2Жертвоприношение интеллекта (лат.).

90