Следующий естественный виток мысли - трансценденция уже не только одежды, но и тела: Барбе настойчиво говорит о Браммелле, что красота его была по преимуществу духовной и что «божественный луч играл вокруг его телесного облика». И вот кульминация: «Они хотели ходить в облаке, эти боги» - «Ils voulaient marcher dans leur nuée, ces
391
dieux!». В этих эфирных, воздушных созданиях и чудится Барбе высшая сущность дендизма, осененность благодатной грацией.
Было бы прямолинейной натяжкой видеть в этом образе перо Барбе-католика, который, кстати, в 1860-е годы успешно воплощал в жизни оригинальную роль денди-священника. Но нельзя не отметить, что в эстетическом плане Барбе, возможно, одним из первых в XIX веке почувствовал вкус к исчезающему, испаряющемуся объекту, чья прелесть - в вибрирующем контуре, в нежном мерцании формы на грани бытия и небытия. Наш век только довел до конца этот игровой нигилизм, придумав после Ницше деконструктивизм в философии и небрежнорваный шик авангардной богемы. От поношенных фраков мода сравнительно быстро пришла к потертым джинсам, чтобы потом достичь кульминации в стиле grunge, где живописные прорехи в одежде - синдром иронического нонконформизма.
Но пока здесь у Барбе одежда еще послушна и прозрачна. Фрак волшебным образом повторяет линии фигуры, перчатки облегают руки, как мокрая кисея, принимая очертания ногтей. И между прочим, на сей раз это не фантастическая метафора: на заре XIX века, как раз в период расцвета Браммелла, в Европе царила так называемая «нагая мода». Современницы денди носили просвечивающие туники из тонкого муслина в античном стиле и, чтобы подчеркнуть изящество фигуры, смело увлажняли платье перед балом (эффект «мокрой кисеи»), добиваясь сходства с Никой Самофракийской13.
Первое издание трактата особо не проясняло роль женщин в дендизме. Дамы выступали в основном как мишень для язвительных дендистских острот, но при этом и в самих денди Барбе настойчиво фиксировал нечто женское - страсть к нарядам, капризность, переменчивость натуры.
К одному из последних прижизненных изданий трактата Барбе добавляет пространный постскриптум, новеллу «Un dandy d'avant les dandys», которая, к сожалению, не вошла в русский перевод 1912 года. Сюжет новеллы составляет история любви при дворе Людовика XIV между Мадемуазель де Монпансье и герцогом де Лозеном. На первый взгляд это классическая повесть о жестокосердом денди-герцоге, отвергающем брачные притязания Мадемуазель де Монпансье. Однако и тут Барбе удается сделать неожиданный парадоксальный ход, заявляя, что подлинным денди в этой истории была женщина, Мадемуазель де Монпансье, написавшая позднее свои замечательные «Мемуары». Ее великодушное восхищение холодным герцогом и тончайший анализ чувств заставляет Барбе в восторге воскликнуть: «Она угадала современный дендизм, эта женщина!» Именно Мадемуазель де Монпансье и есть та таинственная «принцесса», о которой Барбе собирался подробно написать всю жизнь, - эпиграф из этого ненаписанного трактата открывает текст о Браммелле, заранее интригуя и мистифицируя читателей.
В поздней прозе Барбе д' Оревильи постоянно действуют персонажи-денди, причем автор рисует их в полном соответствии со своим
392
трактатом. Щеголи из его «Дьявольских повестей» (1874) отличаются тщеславной элегантностью и хладнокровием, склонностью к сарказму и высокомерным презрением к окружающим. Граф Равила из новеллы «Прекраснейшая любовь Дон Жуана» описывается как красавец в духе Алкивиада, об аристократе из повести «Счастливые преступники» прямо говорится, что он «выглядел как истый денди в понимании Браммелла, то есть отнюдь не бросался в глаза, привлекая внимание лишь сам по себе»14. Мистеру Каркоэлу, герою «Изнанки карт или партии в вист», автор великодушно дарит «перчатки, безукоризненностью своей напоминавшие знаменитые перчатки Брайена Браммелла»15. Не отказывает он себе и в удовольствии набросать портрет денди в полный рост,
ихотя раньше в трактате Барбе утверждал, что дендизм - это прежде всего интеллектуальная поза, главный рассказчик «Обедни безбожников» Менильгран привлекает внимание в первую очередь благодаря лаконичной дендистской элегантности: «Он выбрал великолепный черный сюртук и по тогдашней моде вместо галстука обмотал шею белым сероватого оттенка фуляром, усеянным неприметными, вышитыми вручную золотыми звездочками... Из-под открытого сюртука от Штауба выглядывали прюнелевые панталоны оттенка полевой астры
ипростой жилет из черного шалевого казимира16 без золотой часовой цепочки, потому что в тот день на Менильгране не было никаких драгоценностей, кроме дорогой античной камеи, изображавшей голову Александра
иудерживающей на груди широкие складки не завязанного в узел фуляра... »17
Взаключение - немного об истории русского издания трактата. Впервые перевод увидел свет в модном журнале «Дэнди», который печатался в 1910 году в Москве; в 1912 году вышел отдельной книгой в издательстве
«Альциона»18 , предисловие написал Михаил Кузмин.
Культура русского Серебряного века не раз проявляет серьезное заинтересованное отношение к творчеству Барбе. Его охотно переводили19, цитировали, Бердяев видел в нем серьезного католического мыслителя и не раз сочувственно упоминал его в своем сочинении «Смысл творчества». Максимилиан Волошин посвятил ему три статьи для петербургского издания 1908 года, причем, в отличие от Кузмина, ни Бердя-
Карикатура на Барбе д' Оревильи в галстуке-бабочке. 1843 г.
393
ев, ни Волошин отнюдь не считали Барбе «детски простой фигурой», «несколько смешным» или «наивным». Волошин видел в нем «подземного классика» французской литературы: «из всех уединенных умов он остался, может быть, наименее оцененным»20. Для него Барбе - трагический индивидуалист, запоздалый романтик, «поэтому на печати своей он написал слова гордые и грустные: "Too late" - "Слишком поздно"»21. Однако на самом деле трактат Барбе о дендизме был создан как раз в подходящий момент, не «слишком поздно», и при всей его
неповторимости он абсолютно вписывается в логику развития культуры XIX века.
Его можно сравнить с аналогичными пристрастными исследованиями, посвященными авторам-романтикам. Эти труды появились, когда первоначальный романтизм уже отошел в тень, но его верные адепты описывали, несколько сгущая краски, родственные души первооткрывателей и учителей, как бы специально сохраняя их для читателей эпохи символизма и декаданса. Таковы «История романтизма» Т.Готье; прочувствованные ссылки Эдгара По на Колриджа; переложение в бодлеровском тексте «Искусственный рай» книги Томаса Де Квинси «Признания английского курильщика опиума»; биографический очерк Карлайля о Новалисе.
В этом ряду трактат Барбе д'Оревильи о Браммелле - тоже своего рода эстафетная палочка, связующая два поколения европейских денди. В Англии похожую роль сыграл жанр «fashionable novel», и прежде всего роман Бульвера-Литтона «Пелэм». Во Франции дендизм ретранслировался через бальзаковский «Трактат об элегантной жизни» и бодлеровский цикл «Поэт современной жизни». Благодаря литераторам середины века дендизм был сохранен в интеллектуальном обиходе XIX столетия, чтобы позднее вновь возродиться и как стиль жизни, и как тематика у Оскара Уайльда, сэра Макса Бирбома и Ж.К.Гюисманса, Робера де Монтескью и Марселя Пруста.
1.Все цитаты - по изданию: Барбе д'Оревильи Ж. О дендизме и Джордже Браммелле. М.: Независимая газета,
2000.
2.О предыстории и замысле книги см.: Moers E. The dandy. New York, 1960. P. 256-265.
3.Кроме того, если уж ссылаться на ныне доступную информацию, ни Джессе, ни Барбе в то время не знали, что Браммелл
в 1822 году написал солидный ученый труд - «Мужской и женский костюм» («Male and female costume»), содержащий исторический обзор костюма начиная с античности. Рукопись была обнаружена только в 1924 году, авторство Браммелла доказано.
4.Подробнее см.: Feldman J. Gender on the divide. Ithaca, N. Y.: Cornell U. P., 1993.
394
5.Эту игру слов не всегда удается передать в русском переводе: оборот «он был царем милостью грации» неадекватен французскому «qui fut le roi par la grâce de la Grâce».
6.Знаменитое понятие «je ne sais quoi» - не поддающийся рационализации художественный эффект, «неведомо что», «чуть-чуть» -встречается в эстетике начиная с итальянского Ренессанса - у Кастильоне, Лейбница, Корнеля, в XIX веке - у Бальзака, Т.Готье, Поля де Мюссе.
7.Тщеславие обычно толковалось как проявление суетности. Шамфор даже пытался объяснить суетность, исходя из этимологического смысла французского слова «vain» - от лат. «vanus»(пустой).
В знаменитом 162-м фрагменте Паскаля «Нос Клеопатры - будь он покороче - облик земли стал бы иным» причины суетности трактуются опять же через категорию «je ne sais quoi». A y Вовенарга, к примеру, тщеславие - «ярчайшая примета посредственности» (Размышления и афоризмы французских моралистов XVI-XVIII веков. М.:
Худож. лит., 1987. С. 240, 371, 420-421).
8.Подробнее см.: Stanton D. The aristocrat as art. N.Y.: Columbia U.P., 1980. P.54-55.
9.Размышления и афоризмы французских моралистов XVI-XVIII веков. M.: Худож. лит., 1987. С. 444. Кстати, сравнение денди с бабочкой в XIX веке было устойчивым клише, а в 1820-е годы в Англии даже стало обозначением модного типажа «butterfly-dandy».
10.Deriege F. Physiologie du lion.P., 1841.