Риторика

Политические столкновения в Риме в первой половине I в. до н. э. были неотделимы, как уже говорилось от многочисленных судебных процессов, благоприятствовавших развитию красноречия. В риторике продолжал господствовать азианизм, эффектный, пышный, броский. Его самым видным представителем был старший современник и соперник Цицерона Квинт Гортензий Гортал. Сторонник всевластия сената, любимец аристократической молодежи, он часто выступал в суде с изысканно выстроенными, ритмичными и патетическими речами, возражая Цицерону, как, например, в 70 г. до н. э. по делу Гая Верреса. Но случалось и так, что Гортензий и Цицерон выступали вместе в защиту обвиняемого, как это было в 63 г. до н. э. на процессе народного трибуна Гая Рабирия, обвиненного в соучастии в убийстве, и еще год спустя — на процессе Луция Лициния Мурены, которому ставились в вину злоупотребления при выборах должностных лиц.

Азианскому стилю в риторике отдал дань и молодой Цицерон. Характерны в этом отношении его самые ранние из сохранившихся речей — в защиту Квинктия и в защиту Секста Росция из Америи. Только поездка на Родос к тамошнему учителю риторики Молону в 79 г. до н. э. дала новое направление развитию ораторского искусства Цицерона. Молон, вспоминал он, укротил его «выходивший из берегов» юношеский задор в речах, после чего будущий великий оратор стал решительно избегать крайностей неумеренного азианизма. От Молона Цицерон возвратился в Рим переменившимся, а через несколько лет иронически писал об ораторе-азианисте: «Кто бы смог его вынести…когда мягким голосом с завыванием начал он распевать на азианский манер?»

Но, отбросив «азианскую напыщенность», Цицерон навсегда сохранил любовь к красочной, выразительной речи с ритмическими завершениями фраз, длинными, великолепно расчлененными периодами, с частыми противопоставлениями и риторическими повторами ключевых слов. Античные знатоки ораторского искусства восхищались гармонией и совершенством речей Цицерона, в которых, как они говорили, нельзя ни добавить, ни убавить ни одного слова, чтобы не разрушить стройную конструкцию этих шедевров латинского красноречия.

Стилистическое мастерство Цицерона проявилось не только в создании ритмической римской прозы. Он весьма искусно применял также теорию трех стилей — высокого, среднего и простого, которой греческие риторы пользовались мало. Достаточно сравнить исполненную пафоса речь в защиту Рабирия или речь о вручении Помпею командования в войне с Митридатом с простой, скромной, лишенной риторических красот речью в защиту Авла Цецины, чтобы представить себе широкий диапазон тонов и стилистических средств, которые Цицерон сумел разработать и поставить на службу латинскому красноречию. Интересна в этом отношении речь Цицерона, призванная снять с Авла Клуэнция Авита обвинение в убийстве отчима. Начав излагать события простым стилем, в самых обыденных словах, оратор затем повышает тон, речь его становится все более патетической, вызывающей в слушателях «сострадание и ужас». Стилистическая изощренность Цицерона и сегодня восхищает: ему подвластны любые интонации и стилистические приемы, от высокопарного взывания к богам и отечеству до грубых, дышащих ненавистью нападок на противника с использованием даже низких, просторечных слов, от утонченных добродушных шуток до страстной, исполненной пафоса риторики, заставлявшей слушателей проливать потоки слез. Кроме того, великого оратора отличали прекрасное чувство аудитории и умение так строить аргументацию, что сильные, выигрышные аргументы оказывались всегда у всех на виду, слабые же и менее убедительные проходили как бы в тени, незаметно.

Судебные речи Цицерона снискали ему очень рано заслуженную славу. Авторитет его как судебного защитника был так велик, что на процессах, где у обвиняемого было несколько адвокатов, Цицерону заранее предоставляли возможность выступить последним, чтобы окончательно изменить ход слушания дела в пользу подсудимого. Так было, в частности, и на суде по делу Бальба, где он взял слово после выступлений таких популярных и влиятельных в Риме людей, как Помпеи и Красе.

Но в середине I в. до н. э. и стиль Цицерона стал казаться чрезмерно патетическим, несущим на себе родовые признаки устаревшего уже азианизма. В моду среди ораторов все больше входил тогда аттицизм, предполагавший особую чистоту языка и подчеркнутую простоту, даже аскетизм в стилистике; напротив, азианское стремление с эффектам, к глубокому психологическому воздействию на слушателя, азианская ритмика с отвращением отвергались. Аттицисты Марк Калидий, Гай Лициний Кальв, Марк Юний Брут начертали на своих знаменах призыв: назад к греческим классикам ораторского искусства, причем за образец они брали не пышность Исократа, не силу выразительности Демосфена, а скромность и бесхитростность Лисия. Ритмическое построение речей Цицерона Кальв и Брут резко критиковали, и друг Кальва Гай Валерий Катулл, обращаясь к Цицерону, иронически писал о себе, что он, Катулл, «настолько же наихудший из поэтов, насколько ты — наилучший из ораторов». Римский аттицизм был, однако, лишь недолговечной модой и скоро сошел со сцены, но сама попытка вернуться к греческой классике оказала тогда влияние не только на риторику, а и на другие искусства: поэзию (вспомним раннее творчество Горация) и скульптуру.

Распространение в 60—50-х годах I в. до н. э. аттицизма в красноречии не могло не вызвать раздражения у признанного мастера — Цицерона. То, что Брут был его другом, не мешало ему резко отвергать стилистические принципы аттицистов, и, когда Брут перед опубликованием своей речи, произнесенной на Капитолии после убийства Цезаря, направил ее Цицерону с просьбой об исправлении, тот, как он сам объяснил в письме к Аттику, не счел возможным это сделать — так далеко уже разошлись между собой обе школы латинского красноречия. Еще раньше, в частных письмах Кальву и Бруту, Цицерон пытался совлечь их с неверно, как он считал, избранного ими пути, а в 46 г. до н. э. посвятил будущему убийце Цезаря два небольших трактата «Оратор» и «Брут», в которых излагает собственные стилистические принципы и сурово расправляется с аттицизмом. «Брут» интересен также как первая история римского ораторского искусства. В «Ораторе» представлен идеал ритора, умеющего пользоваться всеми тремя стилями — высоким, средним и простым — и потому далекого от аскетизма аттицистов. Продолжателей традиций Лисия, замечает Цицерон, нельзя даже с полным правом называть аттицистами, ибо аттическое наследие в области риторики включает в себя и речи Демосфена и Эсхина. Цицерон, кроме того, перевел некоторые из этих речей на латынь, чтобы познакомить римскую публику с «истинным аттицизмом».

Любопытно, что речи аттицистов — противников Цицерона до наших дней не дошли и основные сведения об этом направлении в латинской риторике мы черпаем из произведений самого Марка Туллия. К изложению греческих риторических теорий и собственных суждений Цицерон возвращался в течение многих лет неоднократно, оставив помимо «Оратора» и «Брута» также трактаты «Об изобретательности», «Об ораторе», «О наилучшем роде ораторов», «Топика» (другое название — «О видах аргументации»), и др. В сочинении «Об ораторе» — главном из творений Цицерона в этой. области — речь идет не только о риторике, но и о воспитании: будущий оратор, утверждает автор устами одного из героев диалога, своего учителя Луция Лициния Красса, должен быть всесторонне образован, иметь обширные познания во всех сферах жизни. Заявляя об этом, Цицерон мог с полным правом сказать о себе, что такому высокому идеалу оратора сам он вполне соответствовал.